Во вовремя подземного обряда посвященного Первенцу Мону в кровь и через слезный канал непосредственно в мозг посвящаемого вводился специальный удивительно тонкий кислотный состав. Он действовал на длинные клетки мозга таким образом, что навсегда останавливал передачу всех сообщений выше определенной силы. То есть черненый человек не мог больше испытывать предельных ощущений, которые грубо можно разделить на три: боль, удовольствие и предвкушение. Но это была только первая часть варического обряда, после которой получался не боец, верный жажде первенца Мона, не гражданин светлого царства Соло, а равнодушное бесстрастное существо, не годное к такому живому и яростному делу, как война и подчинение народов воле Всевышнего Первенца. Так что следующим этапом была тонкая настройка черненого мозга таким образом, чтобы пробить протоки для получения удовольствий и радости. С предвкушением было еще сложнее — предвкушение бывает не только приятным, но и болезненным и, по сути, в свою очередь оно делится надвое — на желание и страх. Последнее совершенному Соло вредно, а первое необходимо.
Нужно было особыми заговорёнными на специальные слова кислотами расширить проходы для положительных посылов, покрепче закрыть болевые каналы и сопутствующие проходы, по которым у обычного человека носятся дурные предчувствия и бродит тоска.
Черненый человек становился как бы совершенным, теперь ему нечего было бояться, не о чем беспокоиться, отныне не существовало ничего, что могло бы даже капельку расстроить это новое существо. Покой и воля навек.
В первых числах мая этого злосчастного года из столицы пришли вести о том, что Левша напал на Холоса Сциллу, чуть не убил его рыком, лишил глаза и изуродовал лицо. Никто не мог объяснить этого поступка Левши, но все догадывались, что дело связано с Ритой Най-Турс. Что было потом никто толком не знал. За голову Левши объявили огромную награду, повсюду рыскали охотники по его душу. Потом Левша вдруг объявился в Приполье, наверное чтобы снять один из своих тайников, но нарвался на охотников и они загнали его в Дикий Город, оттуда он по слухам попытался вырваться через Проклятое Поле, но попал на глубину, сгинул и уж спустя полгода никто не ожидал увидеть его в добром здравии. А он вот сидит, тихонько улыбается и от него, как от второго солнца, разит мечтой и теплом светлого будущего. Теперь дольщики замерли в тени воскресших надежд и вернулись мысленно к своим ожившим мечтам.
При полном безмолвии шестерых принесли и поставили на стол ледяное ведро с бутылкой лунного настоя. Вар что-то буркнул и заворочался в своей коляске. Скрипка, мечтательно глядя сквозь предметы, налил ему рюмку. Вар выпил и снова затих.
Левша с любопытством разглядывал своих старых друзей. Сквозь подернутые морозным рисунком стекла высокого окна их обильно заливало ядовитым полевым светом зимнего дня. Все они как будто подтаяли, обмякли чертами, как один ушли в себя, сейчас каждый примерял к себе положенную ему долю добычи и улетал мечтами в открывшееся перед ним будущее.
Только Вар угрюмо и ровнодушно поглядывал из-под косматых бровей. Раньше он, кажется, хотел чего-то хорошего, но это прошло. Теперь у него разве что немного чесались руки, чтобы раздавить чье-нибудь лицо, чтобы захрустело, как яблоко, чтобы липкий сок потек между пальцев в рукава. Может быть, он хотел сделать это с Левшой за его хрупкую красоту, может быть, с Панной за ее надоевшее удручающее уродство, но точно не с Иванкой. Ее он бы потискал ласково, развернул бы, как конфету от обертки, усадил бы на свои культи и что б она, как котенок, играла с его бородой и усами. Впрочем, все это были выносимые желания, и Вару еще не надели клеть на голову и не заковали в цепи, как несчастного Ноя.
Мамонт-Ной больше всего хотел исцелиться от яростного бешенца, поселившегося у него в черепе и копошащегося там среди грязных воспоминаний и грязных мыслей и расталкивая их по всему уму. Теперь всюду, даже в когда-то уютных и чистеньких спальнях памяти, загажено — вонючие следы и жирные холодные брызги. Правильно приготовленная из его доли золотая ниточка сокровицы помогла бы изловить мерзкую сороконогую гадину, вытащить из несчастной головы, чтоб она сгорела на божьем свету, как безобразная серная головка на сросшихся спичках. Тогда бы он, держа на голове компрессы с ледяной солнечной водицей, отправился бы прочь отсюда как можно дальше, на Заморские Притоки.
Конечно, он забрал бы с собой и несчастного Вара — битый небитого везет. Бедолага совсем сдал. Но и его золотая ниточка вытянет на ясное солнышко из сырой берлоги.
Скоро приплывет Казимиров и увезет их в родовой приют(*) под Виевой горой, там они отдадутся на попечение почтенных овидских врачей и ласковых нянечек. Мамонт-Ной будет ходить заснеженными тропами, подолгу отдыхать в пушистых сугробах, закутавшись в шубы подобно Зверь-Неведу, подобно ему же будет искать под снегом муравейники красных, как кровь, еловых муравьев, расковыривать их жилища из рыжей хвои и находить в глубине их ароматные кладки, полные пьяного муравьиного меда. А потом после бани на железных дровах будет ночевать в деревянном, уютном, как гроб, номере, на большой дубовой кровати с высокой периной, крахмальным бельем и чашкой сладкого можжевелового чая и пышной, как паровая булочка, матушкой оратайских покоев. Зачем тогда память? Без нее сладкое перестанет горчить, а соленое — кислить. Так со своим братцем они смогут прожить еще лет по сто, по сто тридцать, далеко пережить и Левшу, и Скрипку, и всех-всех. И этот день, и эти лица давно забудутся, а они еще долго-долго будут зимовать и летовать, зимовать и летовать, зимовать и летовать, пить много чая и потрошить муравейники в сугробах.
Панна никуда уезжать не хотела, напротив, она желала продать свою долю и выкупить себе наконец панцарскую неприкосновенность, такую, как у Сцилл. Чтобы никто не посмел посягнуть на нее и ее дело. Не хотела Панна ни избавится от своего второго лица, ни уехать, ни забыть свою память, хотела, чтобы было как раньше, в золотой век. Пусть эта полевая дружина почти погибла и остатки ее хотят разбежаться, но она останется, и в ее Омут придут новые храбрые мальчики, красивые девочки, и начнется новая эра, новая жизнь, но на этом же самом проклятом месте.
Здесь все примято ее полным телом, утоптано ее мягкой обувью, пропитано ее дынными духами. Здесь все привыкли к ее маленькой особенности и редко приходится встречать перекошенные брезгливым удивлением лица. Ни разу за последние семь лет Панна не покидала Василькова и чувствовала, что она как будто бы дух этого места, и за пределами города ее просто развеет ветром. А остальных пусть Казимиров заберёт в Овиду, так ей будет спокойней за них.
Скрипка больше всех ждал Казимирова, но не потому что соскучился. Как самый общительный и компанейский из всех, он хотел просто исчезнуть на новом месте, сменить имя, замести следы и забыть обо всех в мирной заморской Овиде. Там не было Соловара, не было Исхода, не было гражданской войны, люди мирные и спокойные, как коровы с бутылки молока. Дикость и озлобление, поразившие несчастную Варвароссу, для этих почтенных добряков не более чем треск мороза за окнами уютной гостинной. Овидийцы берегут свой покой, попасть в их страну очень непросто: нужно не просто много денег, они у Скрипки прикоплены, нужны первоклассные фальшивые документы, и полезные связи и высокие соизволения. И устроить это под силу лишь Казимирову, который приплывает к ним со дня на день, вместе они похоронят Лисовскую, почистят тайники и прочь, в Овиду. Навсегда.
То то Казимиров удивится увидев живого Левшу, да ещё с семью единицами глубины в Рукаве. Все даже слишком хорошо, но Скрипку никогда не пугала удача, он смело чувствовал себя достойным любых благ. К тому же сейчас он больше всего желал покая и безопасности. Только покой ему нужен был самый респектабельный и долгий. Скрипка не собирался готовить из своей доли, ни сокровищу, ни золотую нить, только продажа, только деньги, много-много денег и никаких мистических преображений. Он не хотел быть ни здоровей, ни красивей, ни лучше. К черту. Лучшее — враг хорошего. Ничего он не хотел поправить и в своей памяти. Прошлое и без того слезало с него легко и просто, как старая змеиная кожа, оно мгновенно выцветало, засыхало, тянулось следом, цеплялось за сучья жизни и оставалось на них прозрачными лохмотьями.
Зато будущее свое он представлял в живых красках. Представлял курортный прибрежный городок, в который он приедет на синем “Блюмишеле”, с одним саквояжем, паспортом на имя Язира Полабича — миллионщика из Стипики, сделавшего состояние на торговле фотопленками. Представлял утреннюю террасу, дуб с красными листьями, белые носки до колена, халат до пят, хруст газеты с мирными новостями и объявлениями о продаже почти новых полезных вещей, которые окажутся ему без надобности, ведь у него будут деньги на вещи новые и совершенно бесполезные.
Представлял он даже будущую невесту — девушку из хорошей местной семьи, — представлял вплоть до кончиков ухоженных розовых ноготков, до нежной мякоти внутренней стороны бедра, до косточек на лодыжках. Только лицо он старательно не представлял, чтобы не дай бог не привязаться к бесплотной особе, которую потом можно и не встретить.
В его планах, мечтах все люди его будущей жизни были хорошо одеты, приятно, но умеренно пахли, вели себя по-деловому, без варварских вольностей, но все эти приятнейшие господа и дамы имели вместо лиц теплые открытые ладошки. Потом на этих белых воротниках, в этих уложенных локонах появятся живые лица, но пока лишь зыбкие пятна.
Весь этот цветной фильм без сюжета и драмы крутился перед глазами, и эта условная жизнь, состоящая из тысяч уютных деталей, приятных вкусов и подсмотренных в журналах и чужих гостиных первоклассных вещей, ждала своего искушенного хозяина. Он утомился дикой жизнью, дайте ему его долю, и вы не заметите, как он исчезнет без следа, и вы никогда не узнаете, куда отправить открытку старому другу.
Отдельно от жены, машины, камина, руки на шелковистом черепе большой доброй собаки он представлял себе спутницу, подругу для путешествий, ночных барных бдений и гостиничной жаркой возни под шелковыми простынями — у этой спутницы было лицо, лицо Иванки.
Иванка не состояла в доле, но она, уверенная в том, что и ей перепадут крохи со стола дольщиков, испытывала радостное волнение. О, впервые за последние месяцы у нее появилась надежда. Как бы хотелось ей, чтобы Левушка забрал ее куда-нибудь далеко отсюда, в головокружительную даль. Ведь он не бросит ее здесь? Конечно нет.
Дважды она была его сестрицей и выхаживала его по возвращении из Поля. Первый раз — после удачного погружения, тогда Левша почти не получил искажений и встал на ноги за два дня. Второй раз Левша вернулся единственный из троих часовщиков. Фрол и Буковский погибли, а Левшу вытащили на тросах в разорванном изнутри кислотном костюме. Похож он был не на человека, а на живой безобразный клубень. Никто не верил, что это доживет до полудня, и Вар предложил вколоть несчастному достаточную дозу “Черной Манилы”. Но Лисовская велела, и четверо маравар в тяжелых костюмах опустили безобразный человеческий сгусток в купальни крематория.
Там Лисовская провела с Левшой первые три ночи и два дня. На третью ночь Мамонт-Ной в тяжелом костюме спустился в купальни и нашел Лисовскую спящей рядом с телом Левши. К тому вернулось очень отдаленное человеческое подобие. Найдя картофелину такой формы, ребенок с хорошей фантазией, крикнул бы: "Мама, смотри — человечек!"
Сил у Лисовской не осталось, ее подняли наверх. Решили пустить к Левше двух самых опытных сетриц — Леру и Лену Малагину. На следующий день они не выдержали, и их забрали, обе потом спали неделю под капельницами с мелкой росой, а Лера вскоре бросила кислотные дела и навсегда уехала из Василькова.
Следующей пошла Иванка. Она немало постаралась с тех пор, чтобы забыть первые свои сутки с Левшой, но и сейчас образы той ночи, как части разбухшего в болотной воде покойника, иногда поднимались в памяти.
Все же Иванка выдержала первые сутки, когда она, полупрозрачная от расширителей, сходящая с ума от невыносимого звона вырывающегося из Левши времени, колдовала с капельницами, иглами и колбами тяжелой росы. Затем выдержала вторые сутки, когда ей казалось уже, что она навсегда превратилась в обгоревшую старуху. На третью ночь Левша стал оживать, разбухшие телесные лохмотья начали быстро распутываться и снова собираться в человеческие очертания.
На пятый день Левша голосом раненого кита проворчал, чтобы с него сняли капельницы. Он уже был похож на себя, но его еще сотрясали обезображивающие судороги. Иванка приказала ему потерпеть еще день или два, пока его нервы не окрепнут и человеческий облик не схватится крепко. Левша послушался. А еще через три дня расширители и роса переломили болезнь, и оба они стали как новенькие фарфоровые куклы со свежими румянами на белоснежных лицах. О, так бывает, когда побеждает роса — рай совершенства опускает занавес бритвы и отсекает минувшее. Тогда наступают дни покоя и исцеления.
Сутками напролет Левша и Иванка валялись в обнимку на возлежаниях купален, в жарком избытке расширителей и друг дружки. Левша тогда, видимо, был под впечатлением от одной из своих полевых жизней и рассказывал Иванке о Заморских притоках на западном краю Овиды, о том, как вместе они сбегут туда в вольный край, он купит пассажирский пароход, наймет команду и будут они до конца дней возить людей с зималайских предгорий до самой Дунавы и обратно в узкие верховья реки Неведа, где лапы вековых царских елей местами смыкаются над малодвижной черной рекой и образуют сказочные мрачные своды, наполненные пыхтением паровой машины, дровяным дымком и тихими и приглушенным эхом палубных бесед пассажиров.
В купальнях среди книг библиотеки оказался атлас Варвароссы, и Левша часами его разглядывал. Оказывается, он много знал про те места, рассказывал, что там вовсе не такой дикий край, как показано в старом кино "Горный стрелок" с Нюком Макавеем в главной роли. В Заморских землях Овиды не было ни Соловара, ни Гражданской Войны, а на западном краю в горных лесах живут старинные городки вокруг речных портов и лесных заводов, а в городах покрупнее до сих пор бегают живые трамваи.
Иванка заглядывала в карту, и у нее кружилась голова, как от высоты. Неужели такое возможно — жить на корабле, плыть по таинственным рекам мимо городков с живыми трамваями, придерживать шляпку от ветра, смотреть сверху, как по палубе прогуливаются пассажиры? Воображаемая река перед ней блестела, а берега сплошь были еловыми холмами, потому что ничего кроме елей в ее представлении о севере не росло. Левша все рассказывал, как картину рисовал, Иванка смотрела на него: в розоватом неоновом полумраке купален он сам казался неоновым, а не настоящим. Она теряла нить его рассказа, но с удовольствием всему верила и приняла эту глупую мечту как свою.
На четырнадцатый день сверху позвонили и велели выходить из купален, оставаться дольше под действием расширителей было опасно, в какой-то момент человек мог просто рассыпаться в мельчайшую розоватую пыль.
Левша тем временем, ссутулившись и забывшись, растерянно выдавливал концом кофейной ложечки на салфетке какие-то каракули. Он ни черта не видел впереди, будушее расщеплялось на сотни волокон, и все они таяли в рассыпчатой тумане этого вечера. Со дня на день приплывает из Овиды Казимиров, и это очень прекрасно, он удивится, очень обрадуется, а семь единиц глубины и вовсе.. Вместе они соберут тайники, похоронят Яну.. И уплывут в Овиду? И Левша тоже? Этого он совсем не видел впереди и от этого было тоскливо и тревожно. Перед глазами маячила утренняя встреча с Лисовской. Почему она бродит, как призрак по городу, что за сволочи расстреляли ее из самострелов? Помочь ей уже нельзя, но надо хоть упокоить несчастное тело, прежде чем разбежаться по своим мечтам. Хотя меньше всего он хотел бы снова встретить ее. Вот на что следовало потратить часть золотой нити — залечить память о Лисовской. А может, и забыть ее вовсе? И Маргариту заодно. Ха-ха. Левша почувствовал, как от этой дерзкой мысли слеза царапнула глаз. Проклятье. Пришлось, изобразив усталость, тереть глаза холодными пальцами. Осторожно — это опасные мысли, стоит зацепиться о них манжетом, и всей птичке конец. Левша постарался отвлечься, сменил истерзанную в лохмотья салфетку на новую и постарался думать о будущем.
Мысли о том чтобы удрать с рокового Приполья, и раньше посещали Левшу, особенно перед сном. Тогда ему мерещилась то мосты Варвароссы, то река Зефир омывающая каменные стопы великана Дробогора, то зеркальные пеналы делового центра Овиды, то что он видел только в кино и журналах рассекалось ножницами сонного воображения, к зеркальным башням приделывлись каменные ноги, они превращались в опоры столичных мостов и шагали по колено в тучах мимо луны похожей на прорубь с щербатыми ледяными краями, тропическими рыбками и светом на дне. С мыслью о спасительном бегстве в далекие страны, ему засыпалось легко, как с нелюбимой красавицей. Но снилось Левше обыкновенно только Проклятое Поле. Это были долгие безвыходные сны, казалось, они длились неделями и были похожи на тома комментариев к огромным романам с перепутанными страницами.
Раньше больше всего на свете он хотел сломать, покорить или хотя бы приручить Проклятое Поле. Он верил, что, одолев чудищ, найдет тот дуб, сорвет тот сундук с цепей, поймает ту утку, разобьет то рябое яйцо и, стряхнув брызги белка с проклятой иглы, сломает ее с приятным хрустом победы. Тогда злые чары падут, купол развеется, как сон, и солнечная детская родина встретит его знакомыми запахами и бликами. Ерунда. Уже год назад, в зените золотых времен, он слабо верил в эту сказку, а когда Проклятое Поле сожрало и выплюнуло Лисовскую, он почувствовал предательское чувство освобождения и отрекся окончательно.
Левша решил было прервать мечтательное затишье и вернуть друзей на землю, но вдруг задрожали ложечки в чашках, самовар звонко застучал ножками, а по недопитому кофе Левши пошла тревожная рябь.
...Такое положение дел скоро погрузило людей в то мрачное состояние безразличия и отчаяния, когда на улицах появляются проповедники с громкими инструментами
...силы сторон были неисчерпаемы, будто работала неутомимая человекодавка, с двух сторон, в нее заходили несчетные полки, а на выходе получалась теплая человекоземляная смесь, богатая железом и пропитанная машинным маслом, горючим и человеческим соком. От некогда могучей крепости Грабогорск остались только подземные ходы, забитые трупами, как тромбами. Наверху же не было ничего, только не прекращающийся ни днем, ни ночью орудийный огонь, уродливые фигуры взрывов и кишение пехоты в развороченных траншеях.
Такое положение дел скоро погрузило людей в то мрачное состояние безразличия и отчаяния, когда на улицах появляются проповедники с громкими инструментами. Они начинают дуть и долбить в них, что есть сил, и вопить, что: “Грядет конец мира, - что - покаяния жаждет растерзанный сын”.
Мимо них по холодным улицам шли по своим бессмысленным делам горожане. Они бросают мелочь, прячут руку от колючего ветра и спешат дальше, кто-то задерживается послушать, а некоторые, махнув на все рукой, отказываются от отца, матери, присяги, долга, службы с пайком, разуваются, бреют полголовы в честь скорого конца и начинают под дудки и колотушки, переминаясь босиком на картонке, петь стихи старой веры о грядущем конце.
У Левши под окном на углу Морской стояли такие босяки-скверноконечники. А в конце улицы, в доходном доме миллионщика Курицина обосновались сектанты обратных взглядов. В богатых окнах с незадернутыми портьерами, в бархатном театральном свете копошились в шелке и дыме ожидающие скорого избавления благоконечники. Эти ожидатели счастливой развязки собрали под свой шепот уставших и проповедуют, что Ветхий Дед не злой и не жестокий на самом деле, и со дня на день заберет их с этой испорченной плохими гостями, пожаром, войной и мором вечеринки. И пока Дед спешит по Воздвижинской улице с верхнего мира, они сбиваются в кучки в самых уютных и безопасных местах и тратят все, что у них есть, без разбору и без счету на самое дорогое, приятное и не творят никакого зла. Пусть нищий отведает морошкового вина с икрой белуги и расскажет, как прошел его день бывшему миллионщику, и погладит промеж грудей голую балерину, уснувшую на руках бывшего учителя краеведения. Всему этому способствует новый удивительный как бы наркотик, но не наркотик, а настоящее волшебное средство — Расширитель-Рэго. Его приносят сестрицы из госпиталя, где лечат пострадавших от выворотней. Он делает больных, некрасивых, жалких, вонючих, растерянных, злых и несчастных людей — свежими, как новенькие книжки, и счастливыми, как дети за день до нового года.
Проходя мимо по Моховой, можно было слышать их смех, крики телесных упражнений, стихи и призывы с угловой башенки под звездой. В это же время в квартале за углом не утихал жестяной грохот и сиплые проклятия страстям, слабостям, и призывания на себя огня с небес. Видимо, чтобы согреться.
Левша почувствовал, как в ладонь ткнулось что-то горячее и мокрое. Он вздрогнул. Большая чёрная собака обнюхивала его руку, виляла хвостом и глядела на него жёлтыми глазами. Левша погладил пёсью морду. “У меня ничего нет, дружок”. Позади послышалась ещё возня. Левша обернулся и увидел, как две серые собаки обнюхивали роскошную шубу Пулева, а одна уже рвала рубаху на его высоком брюхе.
Позади на набережной стоял Негреевский дом с резными черноликими Агнешками державшими балконы на безруких плечах. На втором этаже, скрипнуло окно, появился силуэт женщины. Левше показалось, что её лицо забинтовано.
— Он мёртвый? — спросила она.
Левша встал со ступеней, развёл руками и кивнул.
— Скинь его в воду, пока вся стая не набежала.
Левша посмотрел на покойника, покачал головой — центнера на полтора туша.
— Давай, давай, у тебя получится, — подбодрила его девушка. Левша подошёл к Пулеву, собаки нехотя отбежали. От трупа исходила резкая на утреннем морозе вонь. Левша выдохнул и потёр ладони. Проверить карманы он побрезговал. Кое-как, стараясь не дышать и отворачивая голову, едва ли не задом наперёд, он стащил покойника по лестнице вниз к краю парапета. “Прощай, товарищ Пулев”, — и толкнул его в воду.
— Ой! Стой! Шуба, шуба! — прозвенел позади другой голосок. Туша Пулева кувыркнулась в море, грузно хрустнула тонким льдом, но не пошла ко дну, а медленно всплыла, распластавшись по чёрной воде дорогим мехом.
— Ну что же ты? Такую шубу утопил, — прозвенело с сожалением, голосок был очень знаком. Левша обернулся, в окне рядом с первой фигурой появился стройный девичий силуэтик.
— Ой!.. Ой мамочки!.. Левушка, живой! — снова засеребрил колокольчик. Кажется, это панночка Иванка, сестрица из “Марта”. Левша махнул ей рукой.
Иванка что-то обсудила с подругой на очень быстром задунавском языке и обратилась к Левше:
— Милый, быстро, быстро шагай в “Омут”, подожди меня там. Ты ранен? Пустяки? Быстренько, милый, простудишься.
Левша подчинился и побрёл обратно к крематорию.
“Простудишься”, — усмехнулся он — так трогательно.
— Постой, — крикнула Иванка, — лови.
Она что-то сбросила из окна. Левша поднял. Это была заячья маска, почти такая же, как та, которую он забыл в номере.
— Надень это, глупенький, тебе нельзя без маски.
Левша шёл обратно по набережной, скользя по щербатому серому льду и попинывая бутылку, погубившую Пулева. Иванка. Панночка Иванка — ласковая сестрица со смешным задунавским говорком. Память приходила в себя после пробуждения, и в ней восстанавливалось небольшое тёплое место для очаровательной сестрицы.
Случалось, Иванка была первой, кого видел Левша, приходя в себя после Проклятого Поля. Раза два или три она была старшей сестрой при его исцелении. В золотые времена она всегда оказывалась где-то рядом, но среди других сестриц он и не выделял её, хотя Иванка была очень нежна с ним. Но, кажется, и с другими тоже. Левша всегда был рад ей и так же быстро забывал. В неровной, путанной памяти Левши она запомнилась, как красивая фигурка на соседнем перроне, видимая сквозь грохот несущегося мимо поезда. И вот сейчас состав умчался, и Иванка быстро ожила в памяти Левши во всех своих нежных, бабочковых красках. Левша представил, как согреет замёрзшие пальцы на горячей и тонкой Иванкиной пояснице.
Подходя к Цапельному мосту, Левша увидел, как из-за опоры медленно выплыл труп строевой лошади. Следом — бирюзового цвета фуражка с длинными ставрийскими лентами. Послышались выстрелы. Левша прислушался — кажется, со стороны Священной рощи. Сначала стрельба была редкой, но вдруг заработали пулемёты и заухали сразу несколько орудий.
Левша зашагал быстрее. Вот у Иванки он и узнает, какого дьявола тут творится. Хотя вернее всё расскажет Полуторолицая Панна. Надо бы поскорее с ней повидаться.
Левша зашёл во двор крематория, подошёл к Аллегро, тот так и стоял с одной заправленной батареей, вторая лежала на боку под копытами. Левша поднял её и вставил в разъём. Достал из технической сумки ключи и прокрутил как следует все гайки на контактах.
Захрустело электричество, заурчало заводное нутро, теперь кадавр задышал шире, из печального рта повалил пар. Левша поправил на питомце старую поивидавшую попону. По своему обыкновению, тот отвёл белёсые глаза.
Левша поднялся по ступеням, толкнул дверь Омута и оказался в прокуренном коридоре с мигающими жёлтыми лампами. Затоптанная ковровая дорожка вела к разбитой зеркальной двери игорного зала. За ней слышалась музыка, галдёж и взрывы недоброго хохота.
Вдруг позади открылась дверь, и в глотке холодного воздуха на Левшу бросилась панночка Иванка. Левша не ожидал, что она так скоро его нагонит. Иванка подняла его маску, заглянула в глаза, обняла, стала тереться носом о щетину, приговаривая: “Левушка, Левушка”. А он, как обещал себе, запустил руки под её полушубок, и там холодные ладони нашли горячую голую поясницу.
Левша чуть отстранился, чтоб увидеть и вспомнить её лицо. Курносая красотка, наспех собранные рыжие волосы, сладкое дыхание мятной вишни, идеальная маленькая мушка в самом правильном месте над губой. Кажется, она повзрослела, черты стали острее — что ж пора — им на двоих уже почти сорок. В зелёных глазах сладкие карамельные огоньки. Чегир? Да нет. Разве сестрица опустится до дешёвого уличного дурмана?
В ее быстрых ресницах блестели маленькие замёрзшие слезинки.
— Да ты чего?
— Я думала, ты погиб. Так тебя жалко было. А ты живой. Я так обрадовалась. Такая зима долгая, так тоскливо было.
Зима только подоспела, пару дней как снег лёг, а ей уже долго.
— Скорее, милый! Покажем тебя панне. Или ты уже был у неё? — спросила она вдруг испуганно, ей явно хотелось самой предоставить живого Левшу хозяйке Марта.
Левша ответил, что еще не был у панны, Иванка взвизгнула, как будто выиграла игрушку в автомате, обвилась вокруг его руки и потянула за собой, навстречу расколотому отражению.
С порога их обдало вялым хмельным гвалтом угасающей вечеринки. В утреннем свете кисло пахло ночными фейерверками, чегировым дымом и даже немного мандаринами — с новым счастьем.
На входе гостей встречала скульптурная пара обнажённых Велиса и Лельи — допотопный стиль, точёные формы, розовый мрамор. Лелья будто летела над постаментом, воздев тонкие руки и устремив ввысь мраморный взор. Её интересные места были дочерна натёрты ладошками паломников. Была у них такая примета — если как следует потереть между ног у богини, то это к удаче.
Юный Велис гордо смотрел на солнечное утро в окнах. В одной руке медный щит, в другой — меч, принёсший ему победу в бою с червозмеем Гидроником. Мерзкая голова поверженного гада служила опорой босой стопе героя. Грубые гости взяли моду открывать бутылки о его мраморный хир. В конце концов деталь отломили и потеряли.
Главным украшением “Омута” был витражный купол, по счастью переживший все невзгоды Соловара и Исхода. “Вознесение Василиска Вием”, запечатлённое в свинце и стекле, цветными пятнами света лежало на вещах и на утренних людях, неподвижных, как вещи.
Прошли мимо сцены — на ней старинная музыкальная машина фирмы “Гудвин” играла ноктюрн “Мокрый гость” композитора Крейцера Сологуба. На сцене одинокий танцор апатично покачивался в такт тоскливой музыке и зажимал разбитый нос заскорузлым кровавым платком — вот кто точно побаловал себя сегодня хорошей мерой чегира.
За карточными столами сидело довольно много народа, на рулетке ещё шла игра — последний игрок держал себя за чуб над последними фишками.
Подошли к месту у высокого окна. Раньше никто кроме часовщиков не смел его занимать, и сейчас столик был свободен.
— Ты здесь хочешь? Ну ладно… Ты подожди здесь, милый, — сказала Иванка, прикрывая глаза от Проклятого Поля. — Я скоро. Закажи пока что-нибудь. У тебя же есть деньги?
Странный вопрос. Часовщик — это и есть деньги. Левша кивнул. Иванка улыбнулась и убежала.
Хотя. Левша проверил карманы пальто — чёрт, пусто. Только скрепка, почтовая марка с севирским мамонтом и огарок церковной свечи. По счастью, в штанах оказалась скомканная купюра. Левша разгладил её на столе — столичный четвертак с Золотым мостом Василиссы и профилем императора. На завтрак хватит, ещё и останется на хороший ужин на несколько персон.
Левша откинулся на спинку, выдохнул. Почувствовал себя почти как дома. Вид отсюда ещё лучше, чем с набережной: крыши Герники, ратуша, Яврос вдающийся в море и Бэздез на горе. Не каждому припольскому старожилу, спутнику, проводнику или плакальщику было бы уютно здесь, у высокого окна, на виду у Проклятого Поля. А уж паломник, неосторожно засидевшийся на этом месте, через пару минут провалится внутрь себя, как в горящую мусорную яму, так что не вытащишь.
Левша позвал устало бредущую мимо официантку с павлиньим пером в сбитой прическе — незнакомое лицо, видимо, новенькая. Заказал завтрак с большим кофе и графин солнечной воды. Закрывшись подносом от Проклятого поля, девушка сонно повторила заказ, зевнула и ушла.
Из игорной части раздался взрыв хохота, кто-то аж подвывал, задыхаясь от смеха. Но тут с улицы снова послышалась стрельба. Грохнуло несколько взрывов. Далеко, не в городе, но хохот резко стих… несколько человек раскланялись и ушли на мягких ногах. Оставшихся больше не было слышно.
На сцене замолкла музыкальная машина. Заскрипела механизмом, выбирая новую пластинку, щёлкнула, хрустнула. И снова заиграл “Мокрый гость” Крейцера Сологуба. Танцор с разбитым носом махнул рукой, спустился со сцены и поплёлся в игорную.
Ровно год назад, 31 декабря семнадцатого года, с этой сцены Левша услышал посреди дружеского гвалта новогодней вечеринки лирическую ионийскую песню. Пронзительный, красивый голос сирены сверлил табачные облака. Левша обернулся и увидел жёлтое платье, чёрную гриву волос, закрытые глаза и красные губы, гнувшие острую, как пила, высокую ноту. Это была Маргарита. Левша не видел её с детства, даже не знал, пережила она Соловар или нет. Он уже не так часто вспоминал о ней и только по привычке носил на груди янтарь с застывшей пчёлкой.
И вот Маргарита появилась снова, и чудовище на букву “Л”, тревожно спавшее несколько лет, проснулось. С того самого момента все пошло наперекосяк, и Золотой Век стал клониться к закату, всё тронулось со своих мест и посыпалось в пропасть...
Левша тряхнул головой, чтобы отделаться от опасных для него воспоминаний.
Куда пропала Иванка? Надо было пойти с ней или подняться к себе в номер. Чего доброго среди гостей окажется кто-нибудь из магнатских людей. К одинокому незнакомцу в маске могут возникнуть подозрения. Левша внимательно осмотрел публику — никто, кажется, не обращал на него внимания.
Подоспела официантка, поставила перед Левшой тарелку с завтраком: потёкшей глазуньей, подгоревшим сухим беконом и болезненно выгнутой гренкой с жёлтым пятном сыра на спине. С ними прибыли большая кружка кофе, графин, рюмка и жвачка в серебристом фантике.
Официантка ушла. Левша смело досыпал в кофе две ложки сахара, энергично размешал, приподнял маску и сделал глоток — прекрасно, вот теперь начался новый день. Накапал себе полрюмки солнечной воды, выпил. Стало ещё лучше. Хмурое утро позади, одиннадцатый час утра, судя по солнцу летящему вверх по бирюзовому небу. Змея-Надежда выползает на охоту. Левша посолил сыр, поперчил глазунью, подцепил вилкой желток, проглотил, захрустел тостом — грубые, грубые вкусы внешнего мира. Надо бы заказать добавки.
Вдруг послышались тяжелые шаги и железный скрежет. Открылась дверь, ведущая во внутренние хозяйские залы “Омута”. Оттуда выкатился лафет лёгкой полковой пушки, на нем вместо орудия было установлено здоровенное кресло, на котором восседал безногий и одноглазый великан Вар-Гуревич. Он был в косматых распущенных волосах, с пунцовым носом, с небритой, несвежей и нездоровой физиономией, грузно сидящей на бочкообразныом туловище, затянутом в старый ставрийский мундир.
Кресло Вара катил другой великан. На его голову была надета клеть из толстых железных полос, на руках тоже шарообразные железные клети, запястья и голени закованы в кандалы с цепями и тяжелыми гирями. Всё это снаряжение издавало тоскливый лязг, напомнивший Левше о Лисовской. При этом одет великан в отличный светлый костюм по фигуре, а на плечи наброшена угольно-черная шуба с соболиным воротником. Этим закованным великаном был Мамонт-Ной.
Мамонт Ной и Вар Гуревич
Следом за ними вышел Скрипка, одетый, как всегда, противоречиво и пёстро: пальто нежно-салатового цвета, рыжий клетчатый пиджак, кружевные рукава ослепительной белизны, узкие штаны, пояс с золоченой пряжкой и невыносимо оранжевые туфли. В длинном мундштуке ― погасшая папироса, очки с зеленым и красным стеклами, и всё это под широкополой шляпой с лентами и экзотическими перьями. Лоб и скулы его прорезали глубокие складки, отчего он показался Левше незнакомым стариком.
Процессия с лязгом и скрежетом почти проследовала мимо, когда Левша приподнял маску и пожелал господам доброго утра. Мамонт-Ной, Вар-Гуревич и Скрипка узнали Левшу, замерли. Первым, конечно, опомнился быстрый, как смычок, Скрипка. Он подскочил к Левше, схватил за плечо, ощупал его лицо сухими птичьими пальцами и попросил немедленно сказать что-нибудь.
— Лепестовый снег номер четыре, — назвал Левша марку одеколона Скрипки. От того на несколько шагов стоял слишком сладкий, цветочный аромат и щипало глаза. Скрипка решил, что глаза Левши блестят оттого, что тот тронут их неожиданной встречей, и бросился обниматься. Подошёл Мамонт-Ной, отстранил Скрипку и, гремя цепями, деликатно обнял Левшу, стараясь не помять его своими железяками. От него сильно пахло лекарствами. Тем временем Вар-Гуревич смотрел перед собой безо всякого выражения, как будто не узнавал Левшу или ему было всё равно.
Левша спросил, что с Варом. Скрипка ответил, что в последнее время малыш Вар если не пьян, то под чеширом. Они заехали повидать Панну, завезли товар и остались, потому что ночью в город залетели лжеставричи и было опасно возвращаться, а пока сидели, Вар опять налакался.
Вар шевельнулся, в берлоге его единственного глаза двинулось что-то угрюмое и сонное, поглядело вокруг, потом внимательно на Левшу и снова убралось в темень под косматую бровь.
Вар-Гуревич всегда был сдержан, его лицо похоже на каменный дом: может меняться погода, ветер или свет, и оно будет выглядеть немного по-разному, но сами его каменные черты незыблемы. Вот только сейчас стены его лица обветшали и по ним короткими перебежками ползают ящерицы безумия. Он еще не старик, ему нет тридцати, но выглядит он на все пятьдесят, бедный малыш Вар.
Вдруг, проскользнув между Варом и Скрипкой, слева рядом с Левшой приземлилась Иванка. Она заговорщически улыбалась и энергично жевала свежую вишневую жвачку. Не успел Левша спросить, чего она такая довольная, как вдруг что-то огромное, теплое и пахнущее дыней опустилось рядом справа, как будто на него сошла теплая лавина суфле. Пышные руки заключили Левшу в горячие объятия. Два поцелуя покрасили щеку душистой помадой — это Полуторолицая Панна.
— Мой мальчик, ты жив.
Левша покраснел и, вытирая помаду, попытался выбраться из мягких рук, но Панна показала необоримую мягкую силу, Левше пришлось смириться, и он затих на мягкой груди в огромном декольте.
Ну-ну, малыш, не капризничай. Отдохни, я знаю, ты устал.
Она погладила его по волосам.
— Ну что, хорошо?
— Да, панна, — ответил Левша прилежно.
Панна была счастлива и тараторила о том что со дня на день приплывает Казимиров и если не умрет от счастья при виде живого Левши, то заберёт все желающих дольщиков на Овиду для покойной и безопасной жизни. Казимиров? Скоро приедет Казимиров? О это замечательно, и очень кстати, ведь только Казимиров сможет оценить семичастную добычу Левши.
Наконец Левша все же аккуратненько выбрался из объятий и поправил волосы. Прямо день нежностей и объятий. Рядом сидела большая женщина. Персиковое платье крепко стягивало ее воздушное белое тело, горячее, как печь, высокую полную шею обвивали золотые цепочки и жемчужные нити. Она улыбалась и глядела на Левшу с лукавой нежностью.
Человек, который увидел бы Панну впервые ещё и так близко, поледенел бы и отстранился. Дело в том, что правая щека Панны не заканчивалась привычным образом, а переходила во второе лицо, казавшееся спящим, детским и размытым, как будто видимое сквозь прищур, его чуть прикрывали золотистые прядки и вуаль. Да уж, с непривычки такое зрелище могло здорово напугать, особенно когда второе лицо просыпалось, приоткрывало веко единственного слезливого глаза и печально косилось по сторонам.
Панна
В день исхода, семь лет назад, Панна, убегая от Пустоты, не выдержала и на краткий миг, на долю секунды оглянулась. Всего лишь краешком глаза она увидела то, что шло следом, и тут же отвернулась. Но осталось другое лицо, и оно до сих пор оглядывается, иногда тихо вздыхает под вуалью и хранит от Панны тайну увиденного.
К жутковатому уродству Панны все давно уже привыкли, а вот великана Мамонта-Ноя в таком печальном положении Левша еще не видел. Его мозг и нервы разрушала болезнь бешенка — бич маравар. Левша коснулся ладонью его оков на запястьях.
— Ной, как ты?
— Да вот… Как видишь…
Мамонт-Ной тряхнул цепями.
— Неважно, братец. Схожу с ума потихоньку. Зверю всё не спится, ворочается гадина, в любую секунду, сам знаешь… Ничего, мне уж маленько осталось. Дотянуть бы до весны только. Поглядеть напоследок…
Он замолк, припоминая что-то, затем продолжил:
— …как цветут в аллеях липы, помочить ножки в море…
Тут Скрипка, ворча под нос, резко полез в карман, достал банку, высыпал в ладонь горсть таблеток и сунул их через прутья клетки в рот великана. Тот послушно захрустел лекарством, а Скрипка достал медицинский пистолет с иглой, зарядил в него ампулу и сделал укол в бычью шею великана.
Мамонт-Ной дожевал таблетки и спросил разрешение запить солнечной водой, Левша подвинул ему графин. Сам Ной не мог взять его — не давали клети и цепи на руках. Ему помог Скрипка и вылил в раскрывшуюся, как у бегемота, пасть искристую прозрачную настойку. Мамонт-Ной вздохнул и тряхнул головой. “Видишь, — сказал он, — стоит мне немного растрогаться, а все уже знают, что может случиться”. Из его глаз вытекли две большие, как у лошади, слезы.
— Ну всё, прощай… Начинает действовать. Приходи вечером в исходник. Глядишь, мы с малышом Варом придем в себя… Придем… — вздохнул. — Пойдем… Похо… Пы…Кхуу…
Мамонт-Ной протяжно рыгнул, и лицо его поглупело, губы сделались безвольными и блестящими, а глаза заволокло мутью.
Скрипка посмотрел на Левшу виновато, как будто стесняясь этой неблагополучной картины.
— Вот так и живём, — вздохнул он.
Потом закурил затейливую трубочку с тонким длинным чубуком. Они переглянулись с Панной, и Скрипка положил свою ладонь на шуйцу Левши, нащупал кислотный браслет в рукаве и тихонько спросил:
— Ну как, есть? Есть добыча?
Левша кивнул. Скрипка улыбнулся от уха до уха, выпустил серое облако дыма, под хитро скрещенными ресницами живо заблестело, он стал похож на ярмарочную голову, из глаз которой потоками сыпятся искры фейерверка, а из ноздрей валит дым.
Даже забывшиеся братья-великаны, услышав о добыче, как будто покосились на Левшу, чуть выглянув каждый из своего тяжелого оцепенения. Что уж говорить про Панну, она густо выдохнула и потянула пальцами ворох цепей и ожерелий на своей порозовевшей шее, жадно вдохнула носом, хлопнула в ладоши, самым веселым своим полубасом приказала, и принесли самовар с чайной мерой — так называлось огромное расписное блюдо с горой румяной горячей сдобы и сладостей. Оно выглядело как натюрморт в богатом бэрском доме, но для Панны это лишь первый завтрак и прекрасная замена многим радостям, которых она лишена.
Налила чаю в расписанное жар-перьями блюдце, рассеянно потянула с верха горы большой расстегай с абрикосовой начинкой.
Никто больше не притронулся к угощению, все смотрели на Левшу и рукав его левой руки. О, там, если он не врет, не шутит, не смеется над ними, таится целая вселенная, целая бездна покоя, счастье, спасение и новая жизнь для каждого из них, и, судя по загадочному сладковатому выражению на губах Левши, еще и более того. Тогда счастье достанется им всем, вдоволь, и никто из них не останется обиженным.
Если распорядиться своей долей по-умному, то каждому хватит на богатое, безоблачное, гладкое, как детская ладошка, будущее.
Скрипка кашлянул:
— Итак. Ну и сколько? Сколько ты поднял?
Левша убрал руку из-под его ладони, насыпал себе сахару в чай. Ему хотелось потянуть время, полюбоваться вытянувшимися от нетерпения лицами друзей, не хватало только Казимирова.. но Левша и сам уже не мог сдерживаться. Фальшиво изобразив на лице постное равнодушие, показал на пальцах семь и шепотом добавил: "Семь единиц глубины."
После Гроболома саркофаги горели ещё сутки, и жар был такой, что вокруг кипела вода и пахло ухой, а на берегу валялась варёная рыба и варёные Соло.
И на второй день жар от саркофагов не давал подняться на них. И только 18 апреля группа инженеров, специалистов от главной ставки и дюжина штурмовиков на двух лодках смогли пристать к еще тёплому саркофагу и подняться на палубу. Два дня они посменно обследовали внутренности корабля по мере того, как остывал метал. Внутри всё выгорело, остались только борта чудовищной толщины, некоторые перекрытия, лестницы и кабели из тугоплавкого металла.
Такая громадина с такой бронёй требовала соответствующей силовой установки и таких же огромных ёмкостей для мазута или угля, или другого горючего, но никакого двигателя и никаких цистерн обнаружено не было, только двенадцать полностью выгоревших этажей во чреве исполина. Неисследованным остался полузатопленный нижний отсек, но он явно был недостаточен по объёму, чтобы содержать в себе двигатель и топливо, или тем более духовую установку (даже если бы Соло владели тайной производства духовых машин). Тем не менее именно сюда спускались все кабели, и из него же выходили оси гребных винтов и водометные сопла.
Обследование показало, что нижний отсек представлял из себя капсулу, покрытую толстой бронёй, с единственной дверью, по счастью, находившейся над водой. В недра саркофага спустили инструмент, перепробовав сварку, буры и направленные взрывы, на второй день инженеры смогли одолеть дверь.
Когда растаял кислый дым железа, исследователям открылся ход внутрь капсулы, там оказалось светло, как в солнечный день, слышалась негромкая, красивая музыка и пахло цитрусовыми. Первыми вошли штурмовики, закованные в броню, вооруженные до зубов, вскоре они вернулись без шлемов, с опущенным оружием и позвали остальных.
Внутри оказались уютные, прекрасно освещенные, роскошно убранные комнаты, декорированные бирюзой, слоновой костью и янтарем. Посреди главного зала замер матово-зеленой водой бассейн с мозаиками в виде русалок. На столах стояли немного подвявшие цветы, чуть подветренная еда на фарфоровых блюдах: фрукты, рыба и мясо, по которому ползали сытые осы.
В конце зала во всю ширину раскинулось возлежание, какие бывали на пирах у древних царей. В центре его на атласных подушках лежал долговязый богомол в шелковых, похожих на лепестки алых цветов одеяниях и в окружении десятка прекрасных, обнаженных, полуобнажённых, юных и слишком юных девушек и юношей. Некоторые из них ещё были живы. Все они приняли какой-то яд — на их щеках подсыхала розоватая пена. Богомол, замерший в мертвых объятиях, убил себя более мощным ядом, который разъедал его изнутри, как кислота. Неоткрытой оставалась только одна дверь.
Эта массивная железная дверь тоже стала крепкой преградой, с ней справились за день. Когда открыли, за ней оказалось стальное цилиндрическое пространство высотой в пять махов, оно уходило в темноту и вскоре заканчивалось черной стеной. В нее был вмурован огромный изросший великан почти мараварского роста. Он был растянут за руки и ноги на четырех стальных толстых тросах, его грудь была пробита ударом жреческой пики, брошенной тут же, в загустевшую на полу кровь, прилипавшую к подошвам.
Из загривка великана тянулся с десяток тонких, как нити, стальных проводков, каждый из них входил в черную коробочку, из которой выходили по два более толстых проводка, они расширялись, каждый раздваивался, проходя через новые более крупные переходники, так образовывались толстые хвосты и переплетения кабелей, которые врастали в черную стену.
— То есть знаете, что получается? — закончил Яквинта вопросом и сам ответил. — Они смогли обратить оратая в маравара и питают его силой целый громадный корабль. Говорю вам, это один из тех оратаев, что попали в плен на Медианах в первую войну.
— Ерунда, не может быть, — усомнился Ригард. — Духовую машину гуляй-города питает сорок отборных духовых, а гуляй-город раза в три меньше саркофага.
Яквинта выпил, макнул кусок сала в горчицу и закусил.
— Так духовые — это вольная сила, а здесь, получается, подневольная.
Тут вмешался Горват:
— Да ну тебя, что ж, по-твоему, воля, что ли, слабее неволи? Думай, чего говоришь!
Левша почувствовал, как в ладонь ткнулось что-то горячее и мокрое. Он вздрогнул. Большая чёрная собака обнюхивала его руку, виляла хвостом и глядела на него жёлтыми глазами. Левша погладил пёсью морду: “У меня ничего нет, дружок”. Позади послышалась ещё возня. Левша обернулся и увидел, как две серые собаки обнюхивали роскошную шубу Пулева, а одна уже рвала рубаху на его высоком брюхе.
Позади на набережной стоял Негреевский дом с резными черноликими Агнешками державшими балконы на безруких плечах. На втором этаже, скрипнуло окно, появился силуэт женщины. Левше показалось, что её лицо забинтовано.
— Он мёртвый? — спросила она.
Левша встал со ступеней, развёл руками и кивнул.
— Скинь его в воду, пока вся стая не набежала.
Левша посмотрел на покойника, покачал головой — центнера на полтора туша.
— Давай, давай, у тебя получится, — подбодрила его девушка. Левша подошёл к Пулеву, собаки нехотя отбежали. От трупа исходила резкая на утреннем морозе вонь. Левша выдохнул и потёр ладони. Проверить карманы он побрезговал. Кое-как, стараясь не дышать и отворачивая голову, едва ли не задом наперёд, он стащил покойника по лестнице вниз к краю парапета. “Прощай, товарищ Пулев”, — и толкнул его в воду.
— Ой! Стой! Шуба, шуба! — прозвенел позади другой голосок. Туша Пулева кувыркнулась в море, грузно хрустнула тонким льдом, но не пошла ко дну, а медленно всплыла, распластавшись по чёрной воде дорогим мехом.
— Ну что же ты? Такую шубу утопил, — прозвенело с сожалением, голосок был очень знаком. Левша обернулся, в окне рядом с первой фигурой появился стройный девичий силуэтик.
— Ой!.. Ой мамочки!.. Левушка, живой! — снова засеребрил колокольчик. Кажется, это панночка Иванка, сестрица из “Марта”. Левша махнул ей рукой.
Иванка что-то обсудила с подругой на очень быстром задунавском языке и обратилась к Левше:
— Милый, быстро, быстро шагай в “Омут”, подожди меня там. Ты ранен? Пустяки? Быстренько, милый, простудишься.
Левша подчинился и побрёл обратно к крематорию.
“Простудишься”, — усмехнулся он — так трогательно.
— Постой, — крикнула Иванка, — лови.
Она что-то сбросила из окна. Левша поднял. Это была заячья маска, почти такая же, как та, которую он забыл в номере.
— Надень это, глупенький, тебе нельзя без маски.
Левша шёл обратно по набережной, скользя по щербатому серому льду и попинывая бутылку, погубившую Пулева. Иванка. Панночка Иванка — ласковая сестрица со смешным задунавским говорком. Память приходила в себя после пробуждения, и в ней восстанавливалось небольшое тёплое место для очаровательной сестрицы.
Случалось, Иванка была первой, кого видел Левша, приходя в себя после Проклятого Поля. Раза два или три она была старшей сестрой при его исцелении. В золотые времена она всегда оказывалась где-то рядом, но среди других сестриц он и не выделял её, хотя Иванка была очень нежна с ним. Но, кажется, и с другими тоже. Левша всегда был рад ей и так же быстро забывал. В неровной, путанной памяти Левши она запомнилась, как красивая фигурка на соседнем перроне, видимая сквозь грохот несущегося мимо поезда. И вот сейчас состав умчался, и Иванка быстро ожила в памяти Левши во всех своих нежных, бабочковых красках. Левша представил, как согреет замёрзшие пальцы на горячей и тонкой Иванкиной пояснице.
Подходя к Цапельному мосту, Левша увидел, как из-за опоры медленно выплыл труп строевой лошади. Следом — бирюзового цвета фуражка с длинными ставрийскими лентами. Послышались выстрелы. Левша прислушался — кажется, со стороны Священной рощи. Сначала стрельба была редкой, но вдруг заработали пулемёты и заухали сразу несколько орудий.
Левша зашагал быстрее. Вот у Иванки он и узнает, какого дьявола тут творится. Хотя вернее всё расскажет Полуторолицая Панна. Надо бы поскорее с ней повидаться.
Левша зашёл во двор крематория, подошёл к Аллегро, тот так и стоял с одной заправленной батареей, вторая лежала на боку под копытами. Левша поднял её и вставил в разъём. Достал из технической сумки ключи и прокрутил как следует все гайки на контактах.
Захрустело электричество, заурчало заводное нутро, теперь кадавр задышал шире, из печального рта повалил пар. Левша поправил на питомце старую поивидавшую попону. По своему обыкновению, тот отвёл белёсые глаза.
Левша поднялся по ступеням, толкнул дверь Омута и оказался в прокуренном коридоре с мигающими жёлтыми лампами. Затоптанная ковровая дорожка вела к разбитой зеркальной двери игорного зала. За ней слышалась музыка, галдёж и взрывы недоброго хохота.
Вдруг позади открылась дверь, и в глотке холодного воздуха на Левшу бросилась панночка Иванка. Левша не ожидал, что она так скоро его нагонит. Иванка подняла его маску, заглянула в глаза, обняла, стала тереться носом о щетину, приговаривая: “Левушка, Левушка”. А он, как обещал себе, запустил руки под её полушубок, и там холодные ладони нашли горячую голую поясницу.
Левша чуть отстранился, чтоб увидеть и вспомнить её лицо. Курносая красотка, наспех собранные рыжие волосы, сладкое дыхание мятной вишни, идеальная маленькая мушка в самом правильном месте над губой. Кажется, она повзрослела, черты стали острее — что ж пора — им на двоих уже почти сорок. В зелёных глазах сладкие карамельные огоньки. Чегир? Да нет. Разве сестрица опустится до дешёвого уличного дурмана?
В ее быстрых ресницах блестели маленькие замёрзшие слезинки.
— Да ты чего?
— Я думала, ты погиб. Так тебя жалко было. А ты живой. Я так обрадовалась. Такая зима долгая, так тоскливо было.
Зима только подоспела, пару дней как снег лёг, а ей уже долго.
— Скорее, милый! Покажем тебя панне. Или ты уже был у неё? — спросила она вдруг испуганно, ей явно хотелось самой предоставить живого Левшу хозяйке Марта.
Левша ответил, что еще не был у панны, Иванка взвизгнула, как будто выиграла игрушку в автомате, обвилась вокруг его руки и потянула за собой, навстречу расколотому отражению.
С порога их обдало вялым хмельным гвалтом угасающей вечеринки. В утреннем свете кисло пахло ночными фейерверками, чегировым дымом и даже немного мандаринами — с новым счастьем.
На входе гостей встречала скульптурная пара обнажённых Велиса и Лельи — допотопный стиль, точёные формы, розовый мрамор. Лелья будто летела над постаментом, воздев тонкие руки и устремив ввысь мраморный взор. Её интересные места были дочерна натёрты ладошками паломников. Была у них такая примета — если как следует потереть между ног у богини, то это к удаче.
Юный Велис гордо смотрел на солнечное утро в окнах. В одной руке медный щит, в другой — меч, принёсший ему победу в бою с червозмеем Гидроником. Мерзкая голова поверженного гада служила опорой босой стопе героя. Грубые гости взяли моду открывать бутылки о его мраморный хир. В конце концов деталь отломили и потеряли.
Главным украшением “Омута” был витражный купол, по счастью переживший все невзгоды Соловара и Исхода. “Вознесение Василиска Вием”, запечатлённое в свинце и стекле, цветными пятнами света лежало на вещах и на утренних людях, неподвижных, как вещи.
Прошли мимо сцены — на ней старинная музыкальная машина фирмы “Гудвин” играла ноктюрн “Мокрый гость” композитора Крейцера Сологуба. На сцене одинокий танцор апатично покачивался в такт тоскливой музыке и зажимал разбитый нос заскорузлым кровавым платком — вот кто точно побаловал себя сегодня хорошей мерой чегира.
За карточными столами сидело довольно много народа, на рулетке ещё шла игра — последний игрок держал себя за чуб над последними фишками.
Подошли к месту у высокого окна. Раньше никто кроме часовщиков не смел его занимать, и сейчас столик был свободен.
— Ты здесь хочешь? Ну ладно… Ты подожди здесь, милый, — сказала Иванка, прикрывая глаза от Проклятого Поля. — Я скоро. Закажи пока что-нибудь. У тебя же есть деньги?
Странный вопрос. Часовщик — это и есть деньги. Левша кивнул. Иванка улыбнулась и убежала.
Хотя. Левша проверил карманы пальто — чёрт, пусто. Только скрепка, почтовая марка с севирским мамонтом и огарок церковной свечи. По счастью, в штанах оказалась скомканная купюра. Левша разгладил её на столе — столичный четвертак с Золотым мостом Василиссы и профилем императора. На завтрак хватит, ещё и останется на хороший ужин на несколько персон.
Левша откинулся на спинку, выдохнул. Почувствовал себя почти как дома. Вид отсюда ещё лучше, чем с набережной: крыши Герники, ратуша, Яврос вдающийся в море и Бэздез на горе. Не каждому припольскому старожилу, спутнику, проводнику или плакальщику было бы уютно здесь, у высокого окна, на виду у Проклятого Поля. А уж паломник, неосторожно засидевшийся на этом месте, через пару минут провалится внутрь себя, как в горящую мусорную яму, так что не вытащишь.
Левша позвал устало бредущую мимо официантку с павлиньим пером в сбитой прическе — незнакомое лицо, видимо, новенькая. Заказал завтрак с большим кофе и графин солнечной воды. Закрывшись подносом от Проклятого поля, девушка сонно повторила заказ, зевнула и ушла.
Из игорной части раздался взрыв хохота, кто-то аж подвывал, задыхаясь от смеха. Но тут с улицы снова послышалась стрельба. Грохнуло несколько взрывов. Далеко, не в городе, но хохот резко стих… несколько человек раскланялись и ушли на мягких ногах. Оставшихся больше не было слышно.
На сцене замолкла музыкальная машина. Заскрипела механизмом, выбирая новую пластинку, щёлкнула, хрустнула. И снова заиграл “Мокрый гость” Крейцера Сологуба. Танцор с разбитым носом махнул рукой, спустился со сцены и поплёлся в игорную.
Ровно год назад, 31 декабря семнадцатого года, с этой сцены Левша услышал посреди дружеского гвалта новогодней вечеринки лирическую ионийскую песню. Пронзительный, красивый голос сирены сверлил табачные облака. Левша обернулся и увидел жёлтое платье, чёрную гриву волос, закрытые глаза и красные губы, гнувшие острую, как пила, высокую ноту. Это была Маргарита. Левша не видел её с детства, даже не знал, пережила она Соловар или нет. Он уже не так часто вспоминал о ней и только по привычке носил на груди янтарь с застывшей пчёлкой.
И вот Маргарита появилась снова, и чудовище на букву “Л”, тревожно спавшее несколько лет, проснулось. С того самого момента все пошло наперекосяк, и Золотой Век стал клониться к закату, всё тронулось со своих мест и посыпалось в пропасть...
Левша тряхнул головой, чтобы отделаться от опасных для него воспоминаний.
Куда пропала Иванка? Надо было пойти с ней или подняться к себе в номер. Чего доброго среди гостей окажется кто-нибудь из магнатских людей. К одинокому незнакомцу в маске могут возникнуть подозрения. Левша внимательно осмотрел публику — никто, кажется, не обращал на него внимания.
Подоспела официантка, поставила перед Левшой тарелку с завтраком: потёкшей глазуньей, подгоревшим сухим беконом и болезненно выгнутой гренкой с жёлтым пятном сыра на спине. С ними прибыли большая кружка кофе, графин, рюмка и жвачка в серебристом фантике.
Официантка ушла. Левша смело досыпал в кофе две ложки сахара, энергично размешал, приподнял маску и сделал глоток — прекрасно, вот теперь начался новый день. Накапал себе полрюмки солнечной воды, выпил. Стало ещё лучше. Хмурое утро позади, одиннадцатый час утра, судя по солнцу летящему вверх по бирюзовому небу. Змея-Надежда выползает на охоту. Левша посолил сыр, поперчил глазунью, подцепил вилкой желток, проглотил, захрустел тостом — грубые, грубые вкусы внешнего мира. Надо бы заказать добавки.
Вдруг послышались тяжелые шаги и железный скрежет. Открылась дверь, ведущая во внутренние хозяйские залы “Омута”. Оттуда выкатился лафет лёгкой полковой пушки, на нем вместо орудия было установлено здоровенное кресло, на котором восседал безногий и одноглазый великан Вар-Гуревич. Он был в косматых распущенных волосах, с пунцовым носом, с небритой, несвежей и нездоровой физиономией, грузно сидящей на бочкообразныом туловище, затянутом в старый ставрийский мундир.
Кресло Вара катил другой великан. На его голову была надета клеть из толстых железных полос, на руках тоже шарообразные железные клети, запястья и голени закованы в кандалы с цепями и тяжелыми гирями. Всё это снаряжение издавало тоскливый лязг, напомнивший Левше о Лисовской. При этом одет великан в отличный светлый костюм по фигуре, а на плечи наброшена угольно-черная шуба с соболиным воротником. Этим закованным великаном был Мамонт-Ной.
Следом за ними вышел Скрипка, одетый, как всегда, противоречиво и пёстро: пальто нежно-салатового цвета, рыжий клетчатый пиджак, кружевные рукава ослепительной белизны, узкие штаны, пояс с золоченой пряжкой и невыносимо оранжевые туфли. В длинном мундштуке ― погасшая папироса, очки с зеленым и красным стеклами, и всё это под широкополой шляпой с лентами и экзотическими перьями. Лоб и скулы его прорезали глубокие складки, отчего он показался Левше незнакомым стариком.
Процессия с лязгом и скрежетом почти проследовала мимо, когда Левша приподнял маску и пожелал господам доброго утра. Мамонт-Ной, Вар-Гуревич и Скрипка узнали Левшу, замерли. Первым, конечно, опомнился быстрый, как смычок, Скрипка. Он подскочил к Левше, схватил за плечо, ощупал его лицо сухими птичьими пальцами и попросил немедленно сказать что-нибудь.
— Лепестовый снег номер четыре, — назвал Левша марку одеколона Скрипки. От того на несколько шагов стоял слишком сладкий, цветочный аромат и щипало глаза. Скрипка решил, что глаза Левши блестят оттого, что тот тронут их неожиданной встречей, и бросился обниматься. Подошёл Мамонт-Ной, отстранил Скрипку и, гремя цепями, деликатно обнял Левшу, стараясь не помять его своими железяками. От него сильно пахло лекарствами. Тем временем Вар-Гуревич смотрел перед собой безо всякого выражения, как будто не узнавал Левшу или ему было всё равно.
Левша спросил, что с Варом. Скрипка ответил, что в последнее время малыш Вар если не пьян, то под чеширом. Они заехали повидать Панну, завезли товар и остались, потому что ночью в город залетели лжеставричи и было опасно возвращаться, а пока сидели, Вар опять налакался.
Вар шевельнулся, в берлоге его единственного глаза двинулось что-то угрюмое и сонное, поглядело вокруг, потом внимательно на Левшу и снова убралось в темень под косматую бровь.
Вар-Гуревич всегда был сдержан, его лицо похоже на каменный дом: может меняться погода, ветер или свет, и оно будет выглядеть немного по-разному, но сами его каменные черты незыблемы. Вот только сейчас стены его лица обветшали и по ним короткими перебежками ползают ящерицы безумия. Он еще не старик, ему нет тридцати, но выглядит он на все пятьдесят, бедный малыш Вар.
Вдруг, проскользнув между Варом и Скрипкой, слева рядом с Левшой приземлилась Иванка. Она заговорщически улыбалась и энергично жевала свежую вишневую жвачку. Не успел Левша спросить, чего она такая довольная, как вдруг что-то огромное, теплое и пахнущее дыней опустилось рядом справа, как будто на него сошла теплая лавина суфле. Пышные руки заключили Левшу в горячие объятия. Два поцелуя покрасили щеку душистой помадой — это Полуторолицая Панна.
— Мой мальчик, ты жив.
Левша покраснел и, вытирая помаду, попытался выбраться из мягких рук, но Панна показала необоримую мягкую силу, Левше пришлось смириться, и он затих на мягкой груди в огромном декольте.
Ну-ну, малыш, не капризничай. Отдохни, я знаю, ты устал.
Она погладила его по волосам.
— Ну что, хорошо?
— Да, панна, — ответил Левша прилежно.
Панна была счастлива и тараторила о том что со дня на день приплывает Казимиров и если не умрет от счастья при виде живого Левши, то заберёт все желающих дольщиков на Овиду для покойной и безопасной жизни. Казимиров? Скоро приедет Казимиров? О это замечательно, и очень кстати, ведь только Казимиров сможет оценить семичастную добычу Левши.
Наконец Левша все же аккуратненько выбрался из объятий и поправил волосы. Прямо день нежностей и объятий. Рядом сидела большая женщина. Персиковое платье крепко стягивало ее воздушное белое тело, горячее, как печь, высокую полную шею обвивали золотые цепочки и жемчужные нити. Она улыбалась и глядела на Левшу с лукавой нежностью.
Человек, который увидел бы Панну впервые ещё и так близко, поледенел бы и отстранился. Дело в том, что правая щека Панны не заканчивалась привычным образом, а переходила во второе лицо, казавшееся спящим, детским и размытым, как будто видимое сквозь прищур, его чуть прикрывали золотистые прядки и вуаль. Да уж, с непривычки такое зрелище могло здорово напугать, особенно когда второе лицо просыпалось, приоткрывало веко единственного слезливого глаза и печально косилось по сторонам.
В день исхода, семь лет назад, Панна, убегая от Пустоты, не выдержала и на краткий миг, на долю секунды оглянулась. Всего лишь краешком глаза она увидела то, что шло следом, и тут же отвернулась. Но осталось другое лицо, и оно до сих пор оглядывается, иногда тихо вздыхает под вуалью и хранит от Панны тайну увиденного.
К жутковатому уродству Панны все давно уже привыкли, а вот великана Мамонта-Ноя в таком печальном положении Левша еще не видел. Его мозг и нервы разрушала болезнь бешенка — бич маравар. Левша коснулся ладонью его оков на запястьях.
— Ной, как ты?
— Да вот… Как видишь…
Мамонт-Ной тряхнул цепями.
— Неважно, братец. Схожу с ума потихоньку. Зверю всё не спится, ворочается гадина, в любую секунду, сам знаешь… Ничего, мне уж маленько осталось. Дотянуть бы до весны только. Поглядеть напоследок…
Он замолк, припоминая что-то, затем продолжил:
— …как цветут в аллеях липы, помочить ножки в море…
Тут Скрипка, ворча под нос, резко полез в карман, достал банку, высыпал в ладонь горсть таблеток и сунул их через прутья клетки в рот великана. Тот послушно захрустел лекарством, а Скрипка достал медицинский пистолет с иглой, зарядил в него ампулу и сделал укол в бычью шею великана.
Мамонт-Ной дожевал таблетки и спросил разрешение запить солнечной водой, Левша подвинул ему графин. Сам Ной не мог взять его — не давали клети и цепи на руках. Ему помог Скрипка и вылил в раскрывшуюся, как у бегемота, пасть искристую прозрачную настойку. Мамонт-Ной вздохнул и тряхнул головой. “Видишь, — сказал он, — стоит мне немного растрогаться, а все уже знают, что может случиться”. Из его глаз вытекли две большие, как у лошади, слезы.
— Ну всё, прощай… Начинает действовать. Приходи вечером в исходник. Глядишь, мы с малышом Варом придем в себя… Придем… — вздохнул. — Пойдем… Похо… Пы…Кхуу…
Мамонт-Ной протяжно рыгнул, и лицо его поглупело, губы сделались безвольными и блестящими, а глаза заволокло мутью.
Скрипка посмотрел на Левшу виновато, как будто стесняясь этой неблагополучной картины.
— Вот так и живём, — вздохнул он.
Потом закурил затейливую трубочку с тонким длинным чубуком. Они переглянулись с Панной, и Скрипка положил свою ладонь на шуйцу Левши, нащупал кислотный браслет в рукаве и тихонько спросил:
— Ну как, есть? Есть добыча?
Левша кивнул. Скрипка улыбнулся от уха до уха, выпустил серое облако дыма, под хитро скрещенными ресницами живо заблестело, он стал похож на ярмарочную голову, из глаз которой потоками сыпятся искры фейерверка, а из ноздрей валит дым.
Даже забывшиеся братья-великаны, услышав о добыче, как будто покосились на Левшу, чуть выглянув каждый из своего тяжелого оцепенения. Что уж говорить про Панну, она густо выдохнула и потянула пальцами ворох цепей и ожерелий на своей порозовевшей шее, жадно вдохнула носом, хлопнула в ладоши, самым веселым своим полубасом приказала, и принесли самовар с чайной мерой — так называлось огромное расписное блюдо с горой румяной горячей сдобы и сладостей. Оно выглядело как натюрморт в богатом бэрском доме, но для Панны это лишь первый завтрак и прекрасная замена многим радостям, которых она лишена.
Налила чаю в расписанное жар-перьями блюдце, рассеянно потянула с верха горы большой расстегай с абрикосовой начинкой.
Никто больше не притронулся к угощению, все смотрели на Левшу и рукав его левой руки. О, там, если он не врет, не шутит, не смеется над ними, таится целая вселенная, целая бездна покоя, счастье, спасение и новая жизнь для каждого из них, и, судя по загадочному сладковатому выражению на губах Левши, еще и более того. Тогда счастье достанется им всем, вдоволь, и никто из них не останется обиженным.
Если распорядиться своей долей по-умному, то каждому хватит на богатое, безоблачное, гладкое, как детская ладошка, будущее.
Скрипка кашлянул:
— Итак. Ну и сколько? Сколько ты поднял?
Левша убрал руку из-под его ладони, насыпал себе сахару в чай. Ему хотелось потянуть время, полюбоваться вытянувшимися от нетерпения лицами друзей, не хватало только Казимирова.. но Левша и сам уже не мог сдерживаться. Фальшиво изобразив на лице постное равнодушие, показал на пальцах семь и шепотом добавил — Семь единиц глубины.
И все же он до сих пор не мог прочувствовать всей безысходности момента. Детская надежда сильна, как река, ее молочные воды целебны, на ее кисельные берега выбрасывает белые кости тревог и печалей. Эта река бежит с горы Рай в далекое море Рай, и по пути странника ждут только интересные события и никаких безвыходных кошмаров. Верно?
Катастрофа казалась ему даже чем-то безумно привлекательным и завораживающим. Ведь необязательно умирать, можно же спастись и жить долго в лесах, в скитаниях и в полной волшебной неопределенности. Огромный мир разрушенного будущего, без родителей, школы, расписанной, как план ограбления банка, придворной жизни, вместо всего этого — только вольная свобода, тысячи опасностей и спутница в желтом платье, что будет с ехидным прищуром оценивать его героические подвиги.
