Серия «Касаясь пустоты (Роман)»

Эта глава была одной из самых трудных для меня — писать её было тяжело и изнурительно. Но я верю, что без неё эта история просто не сложилась бы. Надеюсь, со временем вы почувствуете, зачем она нужна и какое значение имеет для сюжета и героев. Я буду рад услышать ваши впечатления — даже если они окажутся тяжёлыми или критическими. И если эта глава заденет чьи-то чувства, заранее прошу прощения.

***

Оглавление
Глава 1 Касаясь пустоты
Глава 2 Касаясь пустоты (Глава 2)
Глава 3 Касаясь пустоты (Глава 3)
Глава 4

***

«Нам нужно поговорить». Эти слова никогда не означают ничего хорошего.

Их говорят близкие, когда собираются уйти навсегда.
Их произносит начальство, кладя на стол аккуратно сложенное увольнение.
Их шепчут, когда делают шаг, после которого уже нельзя будет вернуться назад.

Когда слышишь «нам нужно поговорить», мир вокруг будто замирает. Воздух становится плотнее. Время начинает растягиваться, как резина. И ты уже знаешь: сейчас будет серьёзный, взрослый разговор — тот самый, от которого бежать бесполезно.

Потому что иногда через него нужно пройти. Потому что жить в подвешенной пустоте — хуже. Потому что неизвестность всегда кусает больнее, чем самая горькая правда.

Правда действительно может причинять боль. Может разрушить привычные представления о мире и показать то, от чего хотелось отводить взгляд. Но правда хотя бы ставит последний штрих, закрывает старую страницу. А закрытая страница — это уже первый шаг к следующей. Даже если она начинается с боли. Порой именно это и нужно, чтобы продолжить движение.

А ещё эти слова всегда означают одно: тот, кто их произносит, уже всё для себя решил. Просто теперь твоя очередь — услышать.

Наш разговор с Алисой всё-таки состоялся — на вторую неделю после её пробуждения. Не раньше. И, пожалуй, не позже, чем нужно.

Я сидел в командном центре и разбирался с навигационной системой. Связь по-прежнему не работала, но хотя бы стало ясно, где мы и как сюда попали.

Мы покинули Солнечную систему два года назад, где-то на орбите Марса. Разгон был долгим, неправильным, почти безумным. Корабельный искин вышел из строя в момент манёвра, двигатели остались на максимальной тяге, пока не перегрелась система охлаждения. Они работали три дня подряд — и только автоматика спасла корабль от превращения в длинную сияющую мёртвую стрелу, навсегда выброшенную из системы в бесконечность. Мы набрали отличную скорость. А потом — тишина.
Два года глухого дрейфа. Без курса. Без цели. Просто инерция.

Две недели назад искин провёл аварийный перезапуск. Системы пришли в себя. Корабль затормозил… и вместе с ним очнулся и я.

И вот теперь я наконец знал, куда мы летим. Точнее — откуда и как далеко ушли.

И, глядя на эту безжалостно спокойную голографическую траекторию, я понял ещё одну вещь. Разговор с Алисой неизбежен.

Она давно научилась ходить по кораблю так, будто её здесь не было вовсе. Только отразилась в свечении навигационной голограммы — тонкая фигура, собранная, уже сильнее, чем две недели назад. Волосы собраны, взгляд прямой. Не испуганный — усталый и напряжённый. “Неавторизованный персонал на мостике” - отозвался искин.

— Нам нужно поговорить, — сказала она.

Я кивнул и отстегнулся от ложемента.

— Да. Нам нужно поговорить.

Алиса подлетела к одному из контрольных кресел и привычно закрепилась кончиком носка за спинку. Мы смотрели друг на друга, но в этот раз она не отводила глаза.

И, кажется, именно в этот момент корабль стал казаться меньше — замкнутым пространством, где два человека наконец перестают прятаться друг от друга за обрывками фраз и напускной вежливости.

— Блейк… — начала Алиса. Голос сорвался, она сглотнула и продолжила ровнее, но жёстче. — Я не знаю, в какую игру ты играешь. Ремонтом занимаешься, гидропонный сад построил… заботишься. Не то чтобы мне было плохо. Но не подумай, что я поверила в твою внезапную «реабилитацию». Или в потерю памяти.

Я медленно выдохнул. Слова могут ранить. Иногда — убивать. И сейчас каждое из них нужно было выбирать осторожно.

— Я правда ничего не помню. Два года назад был удар по кораблю. По характеру — вероятнее всего ядерный. ЭМП сжёг системы, искин умер, двигатели ушли в разгон на три дня, потом автоматика—

— Ну да, конечно, — перебила она, голос мгновенно стал резче. — Самая удобная в мире амнезия.

Её накрыло. Это было видно. Щёки пошли пятнами, дыхание ускорилось, взгляд стал слишком ярким — таким бывают глаза человека, которого слишком долго заставляли молчать.

— Только знаешь, — она почти выплюнула слова, — я ни черта тебе не верю.

Я кивнул. Не потому, что соглашался. Потому что она имела на это право.

— Это логично.

— Да плевать, мне, логично это или нет! — взорвалась она.

Может ты действительно стёр себе память, потому что устал смотреться в зеркало. Но я тебе напомню, какой ты великий вечный солдат и защитник солнечной системы. Трехкратный кавалер алмазного ордена земли с дубовыми листьями. Помнишь ты мне дал одну из медалек тогда на транспорте.

— Алиса—

— НЕ ПЕРЕБИВАЙ!

Я замолчал.

Она сглотнула и почти прошептала:

— Ты не имеешь права приходить ко мне сейчас с чистыми глазами и говорить: «Я ничего не помню». Потому что, если ты ничего не помнишь — это слишком удобно. А если помнишь… и просто делаешь вид…

У меня перехватило дыхание. Не потому, что я не верил. Потому что верил слишком легко.

— Я не прошу тебя верить, — сказал я тихо. — Я прошу только одного: проверить. Сравнить не слова — поступки.

Она не врала. Ни одной секунды. Это чувствовалось так же отчётливо, как ощущение собственного тела. Не цифры. Не логика. Не расчёт. Просто чудовищная правда, слишком больная, чтобы быть выдуманной.

И я знал — дальше будет хуже. И дальше было. Совсем плохо.

Она резко втянула воздух, будто нырнула в ледяную воду, как она говорила в VR нельзя утонуть, начинаешь дышать под водой как во сне:

— Поступки, да? Ты хочешь, чтобы я судила по поступкам? Хорошо, давай по поступкам, Блейк. Помнишь, ты обещал, что мой отец заплатит выкуп — и ты вернёшь меня домой? Я тогда почти поверила. Я цеплялась за это, как за воздух. Думала, что это всё — просто кошмар, который когда-нибудь закончится.

Она усмехнулась — коротко, зло, так, что стало больнее, чем если бы закричала.

— А ещё была Сара. Помнишь Сару? Психотерапевт. Она жила со мной в одной каюте. Единственный человек на этом корабле, который пытался тебя понять. Не оправдать — ПОНЯТЬ. Лечить тебя. Спасти из твоей собственной головы. Говорила, что ты герой войны, который просто заблудился. Чёртов профессионал, который пытался найти в тебе человека.

Она сжала поручень так, что пальцы побелели.

— И ты какое-то время вёл себя… почти нормально. Мы даже думали, что, может быть… может быть, тебя ещё можно вернуть. А потом она сказала тебе что-то, что тебе не понравилось.

Алиса подняла на меня взгляд — сухой, жёсткий.

—Ты избил её и выкинул в открытый космос у меня на глазах. Как мусор.

Она не кричала. От этого было только хуже.

— Вот это — поступки, Алекс.

— А потом, — сказала Алиса, и голос у неё стал вдруг хриплым, словно связки резали изнутри, — ты засунул в шлюз меня.

Слова упали между нами, как нож.

— И сказал… — она закрыла глаза, дыхание сбилось, но она заставила себя продолжить, — что если я не буду хорошей, послушной девочкой… если буду спорить, перечить, пытаться умничать, если просто не понравлюсь тебе хоть чем-то… то я тебе больше не нужна.

Она выдохнула и засмеялась. Тихо. Коротко. Неправильно.

— И знаешь что? — сказала она. — Я сломалась. Я очень хотела жить. Я ВЫБРАЛА жить.

Голос сорвался. Но она удержалась.

— И я стала этой «хорошей девочкой». Я делала всё, что ты хотел. Ела, когда говорил. Спала… с тобой, когда говорил. Разговаривала только тогда, когда ты позволял. Говорила то, что ты хотел услышать. Я жила так, как ты решил. Потому что за дверью шлюза была смерть. И некуда было бежать с корабля кроме как в сны VR.

Она резко вдохнула. Плечи дрогнули.

— И знаешь, я до сих пор могу, — сказала она неожиданно ровно. — Хоть сейчас. Можем пойти в твою каюту. Просто скажи. Я умею. Я всё ещё умею быть удобной, послушной, тихой. Ты меня научил.

Её взгляд впился в меня. Без истерики. Без театра. Слишком спокойно.

— Что ты вообще от меня хотел, Блейк? — спросила она тихо. — Чтобы я тебя полюбила? Чтобы у меня начался красивый учебниковый стокгольмский синдром?
Чтобы мы вместе рассекали по Солнечной системе: вечный наёмник и его «верная подружка»?

Последнее слово она почти выплюнула.

— Но знаешь, — продолжила она после короткой паузы. — Неважно, что это было. Неважно, чего ты хотел. В какой-то момент… — она на секунду закрыла глаза, — моего тела тебе стало мало. Или я просто надоела.

Она подняла взгляд. И там уже не было злости. Только холод.

— Знаешь, как ты отправил меня в криосон? — спросила она. — Без анестезии. Без подготовки. Просто… включил цикл. Ты ведь знаешь, как это работает. Как капсула выкачивает кровь. Как тело медленно холодеет. Как в глазах темнеет. Как ты буквально умираешь — и не можешь отключиться сразу.

Она замолчала.
Я услышал, как изменилось её дыхание.

— И всё это время ты смотрел мне в глаза, — сказала она. — Пока я умоляла тебя. Пока могла говорить. Пока обещала быть лучше. Делать всё, что ты скажешь. Любую роль. Любую жизнь. Лишь бы… не так.

Она сглотнула.

— Помнишь, что ты тогда сказал?

Я молчал. Потому что не знал. И потому что уже боялся узнать.

Алиса посмотрела прямо в меня.

— Ты сказал, что это всё неважно. Что я — неважна.

Тишина ударила сильнее любого крика.
Где-то в глубине корпуса лязгнула арматура, изменился тон работы вентиляции — и это прозвучало, как чужой смех.

Я стоял и смотрел на неё. И впервые по-настоящему понял, что значит слово «монстр», когда оно сказано без метафоры.

Я долго молчал.

Просто потому, что не было слов, которые имели бы право существовать рядом с тем, что она сказала.

Не было оправданий.
Не было логических конструкций.
Не было места для «но», «если», «пойми» и прочей дешёвой риторики.

Было только то, что когда-то сделал человек в моём теле. Тот, кого она называла Блейком. И тот факт, что, нравится мне это или нет — именно я сейчас стою перед ней.

Я почувствовал, как внутренние системы, обычно беззвучные, вдруг становятся заметны. Сердца сбиваются с идеального ритма. Дыхание неровное. Лёгкие требуют больше воздуха, чем нужно. Это было похоже на панику. Такую… человеческую.

— Поступки, Алиса, — повторил я уже тише.

Я вызвал активную директорию корабля, открыл меню прав доступа экипажа. Нашёл в списке:

Алиса С. — Пассажир. Минимальный доступ.

Всего лишь строка. Чужая судьба в интерфейсе. Я поднял её права до уровня помощника капитана. Искину это категорически не понравилось:

«Кандидат не обладает необходимыми профессиональными навыками и физическими модификациями для успешного выполнения службы.
Психологический профиль кандидата вызывает серьёзные…»

— Заткнись, — сказал я, приложил ладонь к биосканеру и завершил регистрацию вручную.

Корабль подчинился.

Новый член экипажа добавлен в штатное расписание полёта.
Алиса Колдуэлл, добро пожаловать на борт “Чёрной Птицы”. – Я впервые узнал её фамилию.

Алиса растерянно посмотрела на планшет — уведомления посыпались одно за другим: доступы, тренировочный график.

— Корабль теперь такой же твой, как и мой, — тихо сказал я.

Она медленно вдохнула. -Ок. Подлетела к стене арсенала.

Замок сначала задумался. Потом мигнул зелёным и щёлкнул, признавая её права.

Алиса достала пистолет.

Развернулась ко мне.

Навела в грудь.

В этот момент мир изменился. Боевой модуль активировался так естественно, словно никогда и не отключался; звук будто ушёл внутрь, мир стал глухо-далёким, зато каждый контур, каждая деталь вокруг прорезались до кристальной, болезненно яркой ясности, а в груди, где-то глубоко, начал разгораться энергетический фокус. Время замедлилось. От дула пистолета к моей груди в интерфейсе протянулся тонкий красный вектор атаки, и тактический компьютер без эмоций вывел сухие цифры: угроза минимальная. Алгоритмы уже рассчитывали варианты противодействия: я мог уклониться, мог одним рывком подлететь и выбить оружие, мог оглушить её, и вместе с тем летальные сценарии распускались рядом аккуратными, холодными, совершенно бесстрастными строками, каждая из которых была страшнее предыдущей.

Тело горело готовностью действовать, мышцы сами просчитывали динамику движения, пространство словно подстраивалось под возможный бой, энергия сжималась внутри словно пружина, готовая распрямиться в любой секунде. И всё, что требовалось, — просто выбрать, позволить системе сделать то, для чего она создана, дать себе рухнуть в этот знакомый, отработанный до автоматизма поток движения и силы.

Но я не выбрал.

Я остался стоять — ровно, спокойно, без шага, без рывка, без попытки защититься или изменить ситуацию, просто существуя в этой точке пространства, как будто всё решающее происходило не снаружи, а внутри меня, и самым трудным оказалось просто ничего не делать.

— Алиса… — сказал я очень тихо. — У меня нет слов, которые могут это исправить.

Она резко усмехнулась.

— Нет, — кивнула она. — Нету.

— И у меня нет права просить у тебя прощения, — продолжил я. — Потому что… просить прощения может тот, кто сделал. А я… — я запнулся. — Я не знаю, кто именно стоял тогда перед шлюзом. Я не знаю, был ли это я… или тот, чьи тени во мне остались.

Алиса смотрела молча. Не смягчаясь. Не прощая. Просто… слушая.

Это было хуже приговора.

— И я не буду оправдываться, — сказал я. — Потому что любое объяснение — попытка обесценить твою боль. Сделать её «разумной», «понятной», «оправданной». А она не обязана быть ни разумной, ни правильной. Она просто есть.

Тишина повисла тяжёлым, плотным слоем. Я продолжил, медленно, почти шёпотом:

— Единственное, что я могу сделать — это жить так, чтобы тот человек… больше никогда не имел возможности поднять голову.

Она долго смотрела на меня. Не мигая. Слишком пристально. Слишком внимательно.

— Это не отменит того, что он сделал, — сказала она тихо, и я вдруг поймал себя на том, что в этом едва слышном «он» впервые за все время прозвучало какое-то расстояние между мной и тем человеком, которого она ненавидит, и я мысленно отметил этот крошечный, почти незаметный сдвиг, даже позволил себе на секунду порадоваться ему, как радуются слабому теплу в ледяной темноте

— Нет, — кивнул я. — Не отменит.

— И не сделает мне легче.

— Да.

— И не вернёт Сару.

— Нет, — прошептал я. — Не вернёт.

Она слегка качнулась, потеряла на секунду равновесие, но удержалась за поручень.

— Тогда зачем ты это говоришь?

Я впервые честно улыбнулся. Очень устало.

— Затем, что если я промолчу… это будет выглядеть так, будто мне всё равно.
А мне — не всё равно.

Она смотрела на меня ещё какое-то время, слишком долго для обычного человеческого разговора и пугающе мало для того, чтобы прожить всю ту боль, о которой только что говорила. Я видел, как у неё чуть дрожат руки, как напряжённо работает горло, как она борется не со мной — с собой.

И в какой-то момент что-то в ней просто… отпустило.

Пистолет медленно опустился. Сначала на пару градусов. Потом ещё. Потом совсем ушёл вниз, и мир словно вернулся на нормальную скорость. Боевой модуль тихо отключился.

Алиса сразу же отвернулась, будто стыдясь того, что позволила себе слабость, уткнулась лбом в холодный металл панели и долго, глухо дышала, как человек, который держался слишком долго и внезапно вспомнил, что у него вообще есть дыхание.

— Ненавижу тебя, — сказала она негромко. Уже без крика. Без ярости. Почти спокойно. Как факт биографии.

— Ты имеешь на это полное право, — тихо ответил я.

Она фыркнула, почти язвительно.

— Не сомневайся, я им пользуюсь.

Потом разжала пальцы, кинула взгляд на пистолет, словно сама удивилась, что держала его, и аккуратно вернула оружие в ячейку арсенала. Замок щёлкнул, признавая её действие законным. Член экипажа. Не пленница. Не «пассажир». Не трофей. Не вещь.

Она развернулась ко мне. Уже без прежнего напряжения, но и без тепла. Просто — собирая в себе новую, непривычную роль.

— Я не верю тебе, — сказала она наконец, спокойно, как диагноз. — Не сейчас. Не полностью. И, может быть, никогда.

— Это нормально, — кивнул я.

— Но… — она сделала короткую паузу, словно сама удивляясь, что говорит это, — я… готова попробовать. Не потому, что ты этого достоин. И не потому, что я вдруг решила, что ты хороший. А потому, что я устала жить в постоянном страхе. Я помощник капитана. Значит, я буду вести себя как член экипажа.

Она чуть приподняла подбородок — не вызывающе, не гордо, а просто прямо, честно.

— Я буду работать. Буду учиться этому кораблю. Буду выполнять обязанности. Я не буду саботировать тебя, не буду ждать момента, чтобы всадить нож в спину. Не потому, что ты заслужил доверие — а потому что я хочу, чтобы у меня была жизнь. Но… — и здесь голос всё-таки дрогнул, — я всё равно буду ждать подвоха. Я всё равно буду проверять каждый твой шаг. Я всё равно буду бояться того, кем ты был.

Я кивнул. Медленно. Вполне серьёзно.

— Это справедливо.

Она посмотрела на меня ещё секунду — долгую, изучающую, как смотрят на незнакомого человека, с которым почему-то придётся плыть в одной шлюпке через очень тёмное море, — а потом коротко, сухо кивнула в ответ.

— Тогда… — сказала она. — Добро пожаловать в экипаж, капитан. Или как там полагается.

— Добро пожаловать в экипаж, Алиса Колдуэлл, — сказал я. — По-настоящему.

Она слегка скривила губы, как будто это слово по-прежнему резало слух.

Оттолкнулась от кресла и полетела к выходу, привычно, уверенно, почти свободно, и только на секунду, уже у дверей, остановилась.

— И не думай, что это твоя победа, — тихо бросила она, не оборачиваясь. Дверь шлюза мягко закрылась за ней.

Я остался на мостике один, среди тёплых голограмм, тихого гула систем и огромной холодной пустоты за бортом. И впервые за всё это время корабль действительно показался не только тюрьмой или оружием — а чем-то похожим на… шанс.

И разговор, который вроде бы «не сулит ничего хорошего», вдруг стал не концом, а чем-то вроде точки опоры. Первым шагом. Не вперёд — но из полной остановки к движению.

Если, конечно, я сейчас не обманываю себя.

Первая Глава
Вторая Глава

Биомониторинг Алисы выдал прямую линию за пятнадцать минут до «пробуждения». Следом оборвался сигнал ЭЭГ. После криосна так бывает — в сосудах могут образовываться тромбы.

Я сорвался с постели и уже летел к её двери, машинально просчитывая, сколько времени займёт дотянуть её до автодока и почему, к чёрту, его вообще расположили так далеко от жилых отсеков. Я ругал себя за то, что отвёл её в каюту и пошёл спать. Нужно было оставить её в криосекции, под контролем медицинских систем. Глупость. Самонадеянность.

Дверь её каюты была заперта.

— Открыть! — рявкнул я.

Дверь поддалась, но слишком медленно. Я упёрся рукой в потолок, ногами в пол, и отжал створку так, что взвизгнули сервоприводы.

И замер.

Алиса висела в центре каюты, спокойно удерживаясь одной ногой за спинку стула для баланса и переодевалась. Рядом плавали её пижама, наклейки монитора и обруч ЭЭГ.

Она подняла глаза, посмотрела на меня, потом — на плавающие в воздухе датчики.

— Извини. Со мной всё в порядке. Правда, мне лучше. Я нашла форму в ящике… — она не успела договорить. — Ты не включил камеры?

Я ещё секунду стоял в дверях, как идиот, со всем этим адреналином, который внезапно оказался не нужен.

— Частная жизнь экипажа нарушается только в исключительных обстоятельствах, — машинально вылетела фраза из свода корабельного этикета.

Сердце всё ещё било в висках, словно я только что летел по вертикальной шахте, а мозг упрямо пытался найти катастрофу, которой не было.

Алиса вскинула брови. Даже так?

Я медленно выдохнул. Провёл рукой по лицу, чувствуя, как дрожат пальцы.

— Я подумал… что ты умираешь, — сказал я глухо. — Осложнения после криосна...

Слова прозвучали глупо и, почему-то, слишком честно.

Она выдохнула.

— Понятно… — тихо сказала она. — Спасибо.

Потом нахмурилась, словно рассердилась уже на саму себя за то, что поняла.

— Но всё равно… — она кивнула на датчики. — Не нужно. Я жива. Я в сознании. Если станет плохо — я позову.

Она чуть отвела взгляд.

Пожалуйста не трогай меня несколько дней, мне нужно отдохнуть, прийти в себя.

Меня эта часть фразы резанула – не трогай меня несколько дней..

— А сейчас можешь… выйти? Пожалуйста. Я хочу просто переодеться. Может, душ принять. У нас всё в порядке с запасами воды?

Я кивнул.

— Ты знаешь, как пользоваться душевой кабиной? –  Алиса удивлённо наклонила голову. Глупый вопрос, она знает о корабле больше меня.

— Знаю, капитан. В её голосе не было злости. Только усталость. И — что-то очень хрупкое.

Что-то я явно делал не так, как тот, кто называл себя Блейком, но может быть это было и неплохо.

***

Следующие несколько дней Алиса меня избегала. Мы виделись только во время приёма пищи. Она появлялась в столовой строго по расписанию — ровно в девять утра по корабельному времени. Подлетала к кулинарному процессору, печатала себе омлет с хлебцами, забирала порцию и упрямо усаживалась за закреплённый на стене стол — аккурат под прямым углом к моей «гравитации».

В невесомости всё это выглядело нелепо: два человека, сидящие «на разных стенах», каждый в своей версии вниз и вверх. Но она словно намеренно выбирала эту позицию — будто между нами обязательно должен был лежать этот странный пространственный зазор.

Ела она быстро, почти деловито, не поднимая глаз, и сразу уходила обратно в каюту, прихватив с собой пару упаковок кофе и сока — «на потом». В два часа дня всё повторялось: она вновь появлялась, печатала себе соевый «стейк», ела, молча и исчезала. Остальное время проводила в своей каюте — судя по сетевой активности, почти полностью в VR.

Корабль фиксировал только нагрузку на системы — и этого было достаточно, чтобы понимать: реальность ей сейчас даётся слишком тяжело.

Я же за это время понял, что после того, как я снова включил себе вкусовые ощущения, грызть энергетические батончики для киборгов — абсолютное издевательство. Поэтому я последовал её примеру и начал экспериментировать с кухонным принтером. С переменным успехом, но, по крайней мере, это напоминало человеческую жизнь.

И именно в тот момент, когда я уже кое-как освоился с местной кулинарией, на следующий день Алиса вошла и увидела меня сидящим за столом… «на стене».

Она остановилась на секунду — словно ударилась о невидимую преграду. Глубоко вздохнула, явно готовясь к разговору, которого не хотела, но и избегать бесконечно больше не могла. Потом всё же пересекла невидимую дистанцию и села напротив — не глядя мне в глаза.

— Какие-то указания, капитан Блейк? — странно глухим, ровным голосом спросила она, продолжая внимательно разглядывать свой «стейк», как будто тот мог подсказать правильную линию поведения. — Я полностью в вашем распоряжении.

Фраза прозвучала двусмысленно. Я невольно сжал пальцы.

— Пожалуйста… называй меня Алекс.

Она едва заметно подняла бровь — короткое, осторожное удивление прожило на лице мгновение и исчезло.

— Хорошо, — так же спокойно произнесла она. — Капитан Алекс. Какие будут указания?

Я выдохнул.

— Никаких указаний. — Сделал паузу, выбирая слова. — Я просто хотел спросить… как ты себя чувствуешь, Алиса?

— Спасибо, хорошо, — ответ прозвучал так безупречно вежливо, что от него становилось только больнее. Слишком правильным. Слишком аккуратным.

Я покачал головой.

— Ты слишком много времени проводишь в VR, — сказал я мягко.

Алиса едва заметно напряглась. Плечи чуть поднялись, голос стал суше:

— Ты следишь за мной в VR?

— Нет, — так же ровно ответил я. — Я не лезу в твои личные сессии. (Про мой визит на пляж я решил тактично умолчать, это было случайно). Но я вижу сетевую активность. И этого достаточно, чтобы понимать, сколько ты там.
Я ненадолго замолчал, чтобы слова не прозвучали приказом.
— Наши условия здесь… мягко говоря, далеки от комфортных. Но тело всё равно остаётся твоим телом. Оно не любит, когда про него забывают. Нужно хотя бы немного двигаться. Чуть-чуть нагружать мышцы. Пару часов в спортзале в день — это не дисциплина, это гигиена выживания.

Она тихо выдохнула. Не раздражённо — устало.

— Я знаю, — сказала она. — И да, ты прав. Просто… там легче. Там я могу… не быть здесь.

Она замолчала, будто сама испугалась того, как это прозвучало.

Я кивнул.

— Верю.
Помолчал.
— Но если остаться только там — это место начнёт тебя поедать. — сказал я. — Деминерализация костей, деградация мышц. Ты ешь плохо, уже потеряла минимум пять фунтов за несколько дней.
Я выдохнул.
— Реальность должна оставаться хотя бы наполовину реальной. Даже если она неприятная.

— Ну конечно, — тихо бросила она. — Я же не робот.

Она сказала это как констатацию факта — не зло, просто… холодно. Но почему-то именно так и прозвучало — как укол. Не в гордость, не в техническую идентичность. В человека.

Я помедлил.

— Я не робот, Алиса, — сказал спокойно, без обиды, хотя, кажется, она там всё-таки была. — Киборг. И во мне больше половины живых тканей.

Она подняла взгляд — не прямо на меня, чуть в сторону, словно проверяя, можно ли вообще смотреть в мою сторону без внутреннего сопротивления. Но это уже было ближе, чем раньше. Не автоматический взгляд. Осознанный.

— Ты… переживаешь? — спросила она.

— Да, — сказал я без попытки спрятаться за роль и очередной глупости про обязанности капитана обеспечивать здоровье экипажа. — Переживаю.

Она резко поднялась из-за стола, и стул слегка качнулся в невесомости.

— Знаешь… — сказала она неожиданно тихо, но с той стальной нотой, которая появлялась у неё, когда слова становились слишком честными. — В VR нельзя утонуть. Я проверяла.
Она хмуро усмехнулась, как человек, которому неловко за то, что он сейчас говорит.
— Там есть пляж. Море. Можно нырнуть глубоко-глубоко. Вода холодная, плотная, всё как по-настоящему. А потом… в какой-то момент понимаешь, что просто начинаешь дышать под водой. Как во сне. И система тебя мягко выносит на поверхность к берегу.  Она на секунду замолчала.

— Не знаю, — она пожала плечом, будто пытаясь сбросить с него чужую руку, — возможно, в заботливом капитане Алексе и правда что-то есть. Хотя мне, честно говоря, выбирать особенно не из чего.

Она бросила почти нетронутый «стейк» в утилизатор и, не оборачиваясь, ушла, унося с собой тишину и запах горячей еды и пластика.

А я остался сидеть за своим «столом на стене», ощущая странное бессилие… и при этом лёгкое, очень хрупкое ощущение прогресса.

На какое-то время я попытался выкинуть Алису и наш странный, неразрешённый конфликт из головы и наконец заняться тем, чем должен был заниматься с первого дня — ремонтом корабля.

Половина секций требовала замены. Трубопроводы — ремонта. Панели — калибровки. Особенно сильно пострадала электроника: казалось, всё, что когда-либо держало заряд, перегорело, оплавилось, треснуло или вело себя как капризный ребёнок с нервным тиком.

На десятый рейс с охапкой материнских плат и процессоров, когда я уже летал по отсекам на автомате, начал проступать закономерный узор: всё, что было под напряжением в момент удара, либо погибло окончательно, либо стало безбожно глючить. Повреждённые ячейки памяти. Контроллеры — которые сходят с ума. Большая половина носителей просто мертва.

Я провёл инвентаризацию. Запасов на двоих — с избытком. Система жизнеобеспечения в замкнутом цикле. Реактор работает ровно, как старый кот, который уже пережил все войны и собирается пережить ещё парочку. В теории мы могли жить здесь десятилетиями.

Строить песчаные замки столько, сколько хватит фантазии. В виртуальном Гонолулу. Вечно.

Алиса, похоже, прислушалась к моему совету. Теперь я видел её не только в столовой — каждый день она появлялась в спортзале.

Зал на «Чёрной птице» был крошечным: явно рассчитан на «гостей без модификаций», которым необходимо было время от времени напоминать телу, что оно всё ещё органическое. Мне тренировать было нечего — большая часть мышц была синтетическая, питались они из энергетического ядра. А вот Алиса…

Она бегала на дорожке, подтягивалась на эспандерах, работала у тренажёров. Где-то раздобыла (или напечатала) себе чёрные обтягивающие штаны, спортивный топ и кроссовки. В ушах наушники клипсы, музыку она стримила с планшета. Держалась уверенно, упрямо, но сил хватало не на «положенные» два часа — в лучшем случае на половину. После тренировки она, вспотевшая, тяжёлая от усталости, выплывала в коридор и уплывала обратно к себе. И это, как ни странно, было хорошим признаком.

В штатном комплекте «Чёрной Птицы» должно было быть два корабля для атмосферных манёвров:
«Стриж» — изящный, обтекаемый, похожий на сверхзвуковой самолёт;
и тяжёлый десантный бот «Шанс». Бота не было вовсе, просто пустой стыковочный узел чернел как выбитый зуб. А «Стриж», пристыкованный к левому борту, принял на себя основную волну удара. Его тепловой щит оплавился, корпус выглядел так, будто его долго и методично лизали языки плазмы, а электроника погибла полностью. Не работало ничего.

Пришлось менять всё: от световых панелей до навигационных блоков управления.

Из немногочисленных плюсов — у «Стрижа» был отличный обзор. Пока я ковырялся в его недрах, иногда сознательно делал паузы, отключал интерфейсы, просто садился в кресло и смотрел вперёд — на звёзды. Солнце было настолько маленьким, что больше походило на лампочку на противоположном конце бесконечного коридора. Почему-то это успокаивало.

Ремонт я закончил, но результатом оставался недоволен. Формально — «Стриж» был жив. Практически — я бы рискнул посадить его разве, что в разреженной атмосфере. Марс. Может быть — какой-нибудь спутник Юпитера. Но чтобы войти в плотные слои земной атмосферы или хотя бы в вязкий метановый океан неба Титана — нужно было перепечатать и заменить несколько сотен плиток теплового щита. А это недели работы в открытом космосе, километры ручных операций и бесконечные выходы в скафандре.

С учётом того, что ближайшая пригодная атмосфера была где-то в районе Плутона — примерно в четырёхстах пятидесяти а.е. и то там сейчас зима на следующую сотню другую лет, атмосфера выпала в осадок — я решил, что капитальная реконструкция «Стрижа» подождёт лучших времён. Если они вообще когда-нибудь наступят.

Блоки электроники для связи с DSN я нашёл на складе — вместе с усилителями сигнала. Эти компоненты пережили катастрофу почти невредимыми. Но параболические антенны и оптический лазерный модуль связи располагались, конечно, не в корпусе, где-нибудь удобно под панелью, а на отдельном сервисном «островке» — открытой платформе между жилыми секциями и двигателями, соединённой с кораблём ажурной фермой из углеродных нанотрубок.

В целом решение логичное: «Птица» — модульный корабль, каждый крупный блок имел собственные двигатели малой тяги и мог какое-то время функционировать автономно. При необходимости можно было состыковать только релятивистский щит, командный центр и двигатели — остальное могло пережидать отдельно в виде станции. А связь и управление, разумеется, должны были работать всегда.

Прекрасная инженерная идея.
И чудовищно неудобная — с точки зрения человека, которому теперь предстояло туда лезть.

Блоки были тяжёлыми, громоздкими, с десятками соединений, которые приходилось проверять вручную. Да, в невесомости они ничего не весили — зато обладали отменной инерцией и норовили развернуться так, чтобы именно самым неудобным ребром ударить по скафандру. В целом с ними можно было справиться и в одиночку. На практике это означало несколько длинных выходов в открытый космос, каждый из которых был наполнен мелкими, но вполне реальными рисками.

Я просчитывал схемы креплений, маршруты кабелей, порядок работ — и всё равно где-то в голове навязчиво крутилась мысль: желательно бы иметь рядом ещё одну пару рук. Или хотя бы человека, который сможет в нужный момент подстраховать, подать инструмент, удержать платформу, если что-то пойдёт не так.

И я поймал себя на том, что думаю не просто о «втором члене экипажа», а конкретно об Алисе.

Как у неё с опытом внекорабельной деятельности?
Летала ли она когда-нибудь сама, а не как пассажир?
Справится ли… и захочет ли вообще мне помогать?

Вопросов становилось больше, чем ответов, и от этого мысль о предстоящей работе казалась ещё более холодной и пустой — как и тот самый сервисный «островок» за бортом.

Добрался я и до гидропонного сада.
Сначала — самое приятное: я без сожаления выкосил засохшие стебли конопли и с некоторым удовлетворением отправил их в утилизатор. Поменял фильтры, заменил пришедший в негодность гель для корней, прикрутил обратно датчики дыма — на всякий случай.

Пакет семян лежал в хранилище нетронутым. Я что, правда держал тут сад исключительно ради травы? Большинство упаковок было просрочено уже лет пять как, но помидоры, салат, огурцы — хоть что-то должно выжить. Жизнь упрямая штука.

Зато в блоке криокамер, в жидком азоте, я нашёл кое-что куда более интересное — ростки генно-модифицированного бамбука, устойчивого к радиации (тут следовало мысленно поблагодарить биоинженеров Hamamatsu Biotech за их фирменную тороидальную упаковку ДНК) и специально оптимизированного для роста в невесомости.

Я на секунду замер, глядя на аккуратно маркированные контейнеры, и отчётливо представил себе целое подразделение учёных на Земле, которые годами сидели над этим проектом по гранту департамента обороны EarthGov. Совещания. отчёты на сто страниц. Бесконечные слайды с графиками. Десятки вариантов бамбука, признанных «неудовлетворительными». И, наконец, победный релиз: боевой стратегический бамбук для использования в глубоких космических миссиях.

Вся эта инженерно-биологическая роскошь — только ради того, чтобы где-то очень далеко от Солнца у кого-то в корабле было место, где растёт что-то живое.

Я аккуратно, по инструкции, оттаял их в большом пузыре чуть тёплой воды и высадил в секции: в блоках на полу и на потолке оранжереи — очевидно, они и были предназначены именно для них. Питательный раствор подавался прямо в стебель, вместе со стимуляторами роста. И мне вдруг показалось правильным высадить бамбук так, чтобы стебли росли навстречу друг другу — две зелёные реки, тянущиеся сквозь невесомость.

В порыве энтузиазма я нашёл в изрядно побитом архиве модели японских фонариков «под камень» со светодиодными огоньками, напечатал несколько из пластика и закрепил их на полу оранжереи. Получилось нечто… тёплое. Почти домашнее.

За этой работой меня и застала Алиса — как раз после тренировочной сессии. Похоже, мой совет она восприняла всерьёз: либо её убедили мои рассуждения про потерю мышечной массы и плотность костей, либо… она всё ещё не до конца верила, что мне можно перечить, даже мягко.

— Решил начать здоровый образ жизни, Алекс? — спросила она, проплывая мимо подрастающих стеблей. Впервые она пропустила «капитан». Это… порадовало.

— Что-то вроде того, — пожал я плечами.

Алиса кивнула на фонарики:

— А сад камней планируется?

— Скорее сад созерцания, — ответил я. — Kare-sansui. Сухой сад.

Настоящий здесь построить сложно. Во-первых — песок. В невесомости это плохая идея, он будет летать повсюду.

Во-вторых, у сухого сада есть правило: из любой точки должно быть видно только одиннадцать камней из двенадцати. Двенадцатый всегда остаётся скрытым.

Символ того, что мир никогда не завершён. И что мы — кем бы себя ни считали — никогда не видим картину полностью.

Алиса тихо усмехнулась.

— В нашем случае это слишком буквально.

Я тоже улыбнулся.

— Зато бамбук будет расти. Хоть что-то здесь будет вести себя предсказуемо.

Она на мгновение задержалась рядом со мной — не так близко, чтобы можно было назвать это доверием, но уже достаточно, чтобы назвать это присутствием.

— Красиво, — сказала она после паузы. — Немного… неправдоподобно. Но красиво.

Алиса медленно оттолкнулась от поручня и плавно отлетела к обзорному окну. Как раз наступил ночной цикл: внутренние панели погасли, свет приглушился, и чёрное стекло превратилось в настоящую космическую бездну. Звёзды сияли ярко и остро, как если бы кто-то проколол ткань Вселенной тысячью игл. Солнце — лишь крошечная бледно-белая точка, почти ничем не отличимая от остальных.

Она долго смотрела в глубокую темноту, прежде чем заговорить:

— Мы правда… в Облаке Оорта?

— Да, — ответил я.

Она кивнула, и голос её стал тише, почти задумчивым:

— Я читала, что здесь живут люди. Настоящие. Такие же, как мы… или уже не совсем такие. Реакторы. Принтеры. Замкнутые экосистемы. Инфопакеты с Земли. Маленькие общества, которые привыкли жить без центра и без приказов… ОПЗ контролирует одну станцию в Оорте.

Какую ещё станцию? “Станция «Колыбель» (Cradle Station) — крупнейший форпост человечества в облаке Оорта и официальное представительство ОПЗ во внешней системе. Располагается на стабильной солнечной орбите с периодом обращения около восьми тысяч лет. Является многоуровневой вращающейся конструкцией, обеспечивающей искусственную гравитацию, и поддерживает постоянное население…”  Я оборвал назойливого Искина.
Пауза. Алиса продолжала.
— Кланы. Коммуны. Странные культы. Свой порядок. Свои войны. Свои боги.

Она немного наклонила голову, не отводя глаз от звёзд:

— Пишут, что многие из них уже даже не совсем похожи на людей. Не всегда внешне — внутренне. Они жили здесь поколениями. Их дети не знают гравитации. Их тела никогда не ходили по земле. Они не падали, не вставали, не держали вес. Они растут в этом… океане пустоты. И для них это — нормально.

Она замолчала.

Я ждал.

— Никогда не думала, что окажусь здесь, — тихо сказала она. — Это же… почти другой мир. Практически полностью отрезанный расстоянием. Почти другая цивилизация.
Она выдохнула.
— А мы влетаем сюда как чужие. И даже не знаем, кто нас там ждёт — люди или что-то, что когда-то было людьми. Это она про жителей Оорта или про меня?

Она отвернулась от окна.

— Только всё это — теперь не для меня, — сказала она глухо.

И только тогда я заметил слёзы. В невесомости они не летят каплями — они застревают в глазницах, налипают плотным желе, будто глаза вдруг стали чужими, залитыми жидким стеклом.

— Я прочитала отчёты автодока и криокамеры, — продолжила она. — Ты поленился их закрыть.

Она говорила спокойно. Слишком спокойно.

— Год. Максимум полтора. Вот сколько я здесь протяну.

Я сжал зубы.

— Алиса…

— Не перебивай.

Она закрыла глаза, потом снова открыла — и гнев в них спорил со страхом.

— Блейк… Алекс, ты можешь построить оранжерею, японские фонарики, разговаривать со мной мягким голосом и играть в человечность, — сказала она устало. — Но это место и без тебя убивает меня каждую секунду. Просто… медленно.

Она подняла руку и какое-то время смотрела на неё так, словно ожидала увидеть, как сквозь кожу просятся космические лучи.

— Я этого не чувствую, — прошептала она. — Пока не чувствую. Когда начнут выпадать волосы? Когда стану слепнуть? Когда начнутся сбои в крови?

Она сглотнула.

— Что мы вообще здесь забыли, Алекс?

Я едва не сказал вслух то, что рвалось наружу: Понятия не имею. Хотел спросить у тебя то же самое.

Но удержался.

— Алиса, — сказал я медленно. — Не год и не полтора.

Я поднял ладони, как будто мог физически удержать её страх на расстоянии.

— В автодоке есть протоколы лечения. Стимуляторы каспаз и костного мозга. Библиотека стволовых клеток. Радиационная защита. Люди живут в Оорте десятилетиями — и живут, а не просто доживают. Это не смертный приговор.

Она молчала. В этом молчании больше не было паники — только усталость и злость на мир, который не спросил её согласия.

— Я отвезу тебя на станцию, — нашёлся я. — На «Колыбель». Ты сама сказала: здесь есть станция. Корабль исправен. Мы дотянем.

Она прищурилась.

— Осторожнее с надеждами, Алекс, — тихо сказала она. — Я ведь могу и поверить.

В голосе не было ни иронии, ни обвинения — только предупредительный холод, как рукой коснуться хрупкого стекла.

Она глубоко вдохнула.

— Я пойду спать. В VR, — добавила с едва заметным вызовом. — Там, по крайней мере, солнце греет.

Она стёрла пальцами слёзы — густые, тяжёлые капли, прилипшие к пальцам — и, не оглядываясь, оттолкнулась от поручня. Пролетела мимо молодой зелени бамбука, мимо крошечных фонариков, будто и не замечая их.

Первая Глава

В какой каюте раньше жила Алиса, я так и не разобрался. Спрашивать её было бесполезно — она просто расслабленно висела в воздухе, быстро и неглубоко дыша, дыхание едва угадывалось по складкам больничной пижамы. Нужно будет потом напечатать ей нормальную форму. Я осторожно отвёл её безвольное тело по коридорам, мимо высохшего сада конопли, к жилым секциям. В итоге выбрал каюту рядом с моей — по идее, она принадлежала моему бывшему первому помощнику EG-BLK-KRM-51822701, но выглядела совершенно новой, пустой и достаточно чистой. Может, так даже лучше: просто свободный объём, стандартный жилой модуль, нейтральное пространство.

Я аккуратно пристегнул Алису к ложементу, проверяя ремни — не слишком туго. Её руки безвольно повисли перед лицом. Всё это время она ни на что не реагировала. Только вздрогнула и шевельнула губами, когда я приподнял пижаму, чтобы наклеить на ключицу овальные датчики биомонитора. Датчики мигнули зелёным и подключились к корабельной сети. Это было сейчас совершенно неуместно, но я всё же отметил про себя, что у неё красивая грудь.

Я вывел сигнал на свой AR-монитор — на внутреннем интерфейсе вспыхнули графики: сердечный ритм, насыщение крови, дыхание. Сердце билось слишком быстро, дыхание оставалось поверхностным, но стабилизировалось. Хоть в чём-то порядок.

— Здесь безопасно. Это просто каюта, — сказал я тихо, даже не понимая, зачем говорю. — Я буду недалеко.

Алиса не ответила. Она не спала — монитор ЭЭГ показывал бурю активности в коре мозга, но она просто смотрела в одну точку, как на несуществующую трещину в потолке, где была лишь гладкая панель. Я мысленно приказал системе приглушить свет, снизить шум вентиляции и поднял температуру в каюте на несколько градусов. Освещение перешло в тёплые, мягкие оттенки, словно каюта попыталась притвориться уютной.

— Если что-то понадобится — просто позови, — добавил я.

Она вздрогнула — не от слов, а от самого факта, что я всё ещё рядом. И я понял: каждое моё движение рядом с ней — как прикосновение к обожжённой коже. Ей нужно личное пространство и покой, чтобы прийти в себя. Я оттолкнулся ладонью от поручня, плавно выплыл из каюты и закрыл дверь. Замок мягко щёлкнул. Да, конечно, с капитанским доступом я могу открыть любую дверь, но сейчас ей важно ощущать границы своего пространства.

Это я внезапно стал таким проницательным? А нет — мой внутренний искин нашёл в электронной памяти модуль помощи при посттравматическом расстройстве и счёл ситуацию подходящей. Нужно будет разобраться с этими внезапными «озарениями»: с одной стороны удобно, с другой — где заканчиваются мои мысли и начинаются системы AI?

Коридор встретил меня «тишиной» корабля — не пустой, а живой, наполненной дыханием механизмов. Даже без людей «Птица» чувствовала, думала, ждала. И теперь на её борту снова было двое.

Я завис на мгновение в воздухе, не решаясь лететь дальше. Машинально заметил, что табличка на двери обновила серийный номер: Алиса К. Внутренние интерфейсы услужливо рисовали медицинскую телеметрию Алисы в правом углу поля зрения. Частота пульса постепенно снижалась до нормальных значений. Хоть что-то хорошее. Корабль был в дрейфе как минимум два года, и несколько дней погоды уже не сделают. Я провёл ладонью по лицу и выдохнул. Надо будет поговорить с ней. Но явно не сейчас.

Я задержал взгляд — убедился ещё раз, что параметры стабильны, — и только после этого вернулся в свою каюту — капитанскую, слишком знакомую и слишком чужую одновременно. Дверь закрылась, я не стал включать свет. Пусть будет полумрак.

Я медленно отстегнул пистолет, повесил на стену, провёл пальцами по холодному металлу. В голове звучал только один вопрос, который не хотел говорить вслух: что я с ней сделал?

И второй — хуже: если я этого не помню… способен ли я повторить это снова?

Корабль тихо гудел, живой и бесстрастный. Где-то глубоко в корпусе переключались контуры, работали насосы. «Птица» медленно, со скоростью сверхзвукового лайнера, уходила от Солнца. Телеметрия Алисы мягко переходила в зелёные зоны. Можно было активировать камеры каюты, доступ капитана это позволял, но мне не хотелось нарушать границы личного пространства, которые я сам для Алисы обозначил, даже если бы она об этом и не узнала.

Чтобы отвлечься я стал возился с планшетом, пристегнулся к стулу за рабочим столом, планшет примагнитился к столу и стал заряжаться. Стол был и рабочей поверхностью и тактильным экраном. Гадать пароль было непродуктивно, после нескольких попыток планшет бы себя заблокировал. Вместо этого я сделал дамп внутренней памяти и работал уже с ним. Шифрование на планшете было армейским в обычной ситуации расшифровать образ было бы невозможно, но поскольку я взламывал свой собственный планшет основная часть ключа: биометрия у меня уже была, то оставалась “соль” уникальный ключ сенсора, (я понятия не имел как его извлечь) и собственно пароль. Я отправил пакет на перебор комбинаций, процесс займёт какое-то время, ни длинны ни сложности пароля я не знал, но я особенно никуда не торопился.

Я слетал в душевую и глотнул воды из диспенсера. Пакетов для питья в ящике не оказалось, а лететь за новыми на склад было лень — даже не физически, а морально. Ещё один холодный освещённый коридор, ещё одна дверь, ещё одно напоминание, что корабль огромен. Поэтому я просто закрыл дверцу душевой кабины, перекрыл вентиляцию, чтобы потоки воздуха не разбивали форму капель, и выпустил немного воды. За секунду кабина наполнилась десятком блестящих сфер. Они плавали, сталкивались, дробились, собирались снова. Я поймал одну губами, и она холодным комком исчезла во рту. Потом другую. И ещё одну. Так я несколько минут лениво и сосредоточенно ловил ртом переливающиеся на свету, как маленькие алмазы, водяные сферы.

Было в этом что-то странно детское я совершенно точно прожил жизнь, в которой не было места подобным глупостям. Но сейчас я был один, корабль дышал где-то за стеной, компьютер перебирал миллиарды комбинаций, а я ловил в душе холодные сферы воды, и это почему-то казалось… правильным. Спокойным. Настоящим.

Через несколько минут я вытер лицо, полотенцем вода липла к коже как гель, проверил, чтобы стены душевой не плавали в тонкой плёнке влаги, отжал поручень, выбрался обратно в свою каюту и посмотрел на строку состояния планшета. Процесс продолжался. Всё шло своим чередом. И, пожалуй, впервые за долгое время мне было некуда торопиться.

Когда системы каюты наконец перешли в ночной режим, я понял, что просто лежать в темноте не получится. Пустота не успокаивала — она лишь громче повторяла одни и те же мысли. Я вспомнил, что собирался проверить VR. Даже с моей полупустой памятью он ассоциировался с чем-то тёплым, спокойным.

Я вытянул встроенную в ложемент VR-маску. Она опустилась на лицо неожиданно бережно — тёплая, с едва ощутимым дыханием воздуха внутри. Перед глазами мягко вспыхнул интерфейс. Как и ожидалось, большая часть VR-массивов оказалась повреждена, но несколько базовых миров уцелели. С сожалением я убедился, что массив «Эротические приключения» восстановлению не подлежит, вздохнул… и выбрал: «Рекреационная зона 16. Морское побережье. Гавайи. Гонолулу». На секунду в висках стало тепло. Потом каюта исчезла.

Мир появился внезапно — слишком резко для мозга, привыкшего к тишине металлических коридоров. На мгновение закружилась голова: в VR была гравитация. Потом меня накрыла волна горячего воздуха.

Я стоял на берегу моря.

Настоящего.

То есть… конечно, нет. Но система настолько тщательно воспроизводила физику, запахи, влажность, звук прибоя, что мозг не пытался спорить. Тёплый ветер шевелил листья пальм. Солёные брызги долетали до кожи. Песок под босыми ступнями был тёплым и чуть вязким. Я был одет в белую футболку и шорты.

Солнце стояло высоко, слегка ослепляя и оставляя в ресницах золотые искры. Волны накатывали ровно и ритмично, как дыхание живого существа. Свет мягко грел кожу, а небо было подёрнуто тонкой сеткой облаков. Позади, в изящной беседке, на накрытых столах ждали еда и напитки — китайская кухня, суши, закуски, всё безупречно красиво и немного неправдоподобно. Но если не вглядываться в мелочи вроде не тающих кубиков льда в ведёрке с шампанским, травинок, которые приглядевшись оказывались одними и теми же, просто повернутыми под разными углами, — вполне пятизвёздный курорт с рекламного буклета. А ещё здесь не было насекомых, что я, пожалуй, счёл за благо.

Я подхватил эклер с большого блюда и искренне порадовался, что включил себе вкус. Бедный пищевой брикет — ему с этим не тягаться. Я пошёл по песку — горячему, но не обжигающему, — мимо шелеста пальм и сетки для игры в баскетбол. И в этот момент понял, что в VR я не один. На краю поля зрения висела служебная панель с двумя IP-адресами и подключением к серверу. Вмешаться? Сказать? Позвать? Попробовать поговорить? Может быть.

Но глядя на строку «Alice С. — Onine», я внезапно понял, что сейчас она, возможно, впервые за всё время находится в месте, где ей хорошо, и её никто не беспокоит. Даже просто присутствием.

Поэтому я отключил визуализацию собственного соединения и аватара. Тело осталось, восприятие мира осталось, песок по-прежнему пружинил под ногами, но я больше не оставлял следов, стал призраком, призраком в чужом раю.

Алиса сидела у самой кромки воды в длинном красном вечернем платье. Ткань намокла, потяжелела, липла к ногам и тянула вниз, но она, казалось, этого даже не замечала. Рядом с ней, наполовину уходя в песок, стояла бутылка красного вина. Интересно… если никогда не пробовал алкоголь, можно ли в VR опьянеть?

Волны накатывали и уходили, оставляя на подоле блестящие разводы соли. Она подтянула колени к груди, обхватила их руками и смотрела в горизонт — прямо, тихо, упрямо. Песок уходил из-под ступней при каждом откате, словно мир дышал под ней — спокойно, предсказуемо, в отличие от всего остального.

Я подумал, что она, вероятно, много времени проводила в корабельной сети, раз у неё был собственный, устоявшийся аватар. Нетрудно было представить её на каком-нибудь официальном приёме — собранную, уверенную, с той загадочной улыбкой, с которой люди обычно прячут слишком многое.

И тут меня накрыла простая, неприятная мысль: на самом деле я о ней не знаю ничего. Кроме имени. И того, что она меня, похоже, до ужаса боится.

Нужно хотя бы узнать её фамилию и починить DSN.

Волны обнимали её платье, тянули ткань вниз, ветер цеплялся за волосы. Она не знала, что я здесь. Не чувствовала чужого взгляда. И, пожалуй, только поэтому могла позволить себе быть такой — тихой, беззащитной.

Она не двигалась. Не пыталась отряхнуться. Не вызывала меню. Не подходила к еде в беседке. Просто сидела и дышала вместе с океаном.

Она долго молчала. Настолько долго, что я уже почти поверил — она просто сидит и смотрит на океан.

А потом она тихо выдохнула и сказала, почти ровно:

— Десять лет…

Она даже не повернула головы. Просто сообщила факту миру.

— Десять лет, — повторила уже осмысленно. — Я… на самом деле не знаю, много это или мало. Для человека — много. Для корабля — вообще ничего. Для него… — лёгкая пауза. — Для него, наверное, тоже ничего.

Она провела пальцами по мокрому подолу — машинально, без раздражения, словно проверяя, что ткань всё ещё здесь. Волна ударила чуть сильнее, сорвала песок с её ступней. Алиса медленно вдохнула.

— Если прошло десять лет… значит, меня просто… забыли.

Она замолчала. Немного наклонила голову, будто прислушалась к себе.

— Забавно. Когда я думала, что он меня контролирует, мучает, держит рядом — было больно, страшно… но хотя бы я что-то надеялась, чего-то ждала.

А сейчас… — она чуть улыбнулась уголком губ. Не тепло. — Сейчас я никто.

Она вытянула ноги, позволив воде закрыть щиколотки, и тихо добавила:

— Никто не прилетел. Никто не спас.

Ни семья.

Ни друзья.

Никто.

Она на секунду крепко зажмурилась.

— Знаешь, самое мерзкое? — сказала она океану. — Я даже не могу на них злиться. Они, наверное, правда подумали, что я умерла. Или просто устали ждать. Люди устают ждать.

Волна накатила, коснулась её ладони и тихо отступила. Она смотрела вперёд — очень прямо, очень упрямо.

— И если это… — она чуть кивнула куда-то в небо, — если это всё… правда… если прошло десять лет… то я не знаю, кто я и для чего дальше живу.

Но, видимо… живу.

После этого она долго молчала.

Океан дышал.

Она дышала с ним.

Я отключился. Мир снова стал привычным невесомым мои руки плавно парили перед лицом. Я стянул виртуальный шлем. Дышал я тяжело и впервые покрылся потом. Если в VR мои внутренние системы давали мне послабления, то тут дыхание немедленно стало спокойным и сердца, я, кстати, только сейчас отчётливо понял, что у меня их два, забились ровно, и второе вспомогательное через минуту замерло. Мне захотелось отключить назойливые системы.

Я всё это время относился к своей амнезии как к проблеме. Как к поломке.

Как к чему-то, что нужно исправить, восстановить, вернуть на место, найти и восстановить нужный файл в архиве.

Память — это ведь «я», правда?

Алиса, которую я, возможно, превращал в существо, живущее от боли до боли, корабль, который выглядел как остывший след психоза и место преступления одновременно, сад с коноплёй, наркотики в шкафчике попытки залить реальность…

И где-то внутри очень спокойно сложился вопрос:

а если память вернёт не меня?

Если она вернёт того человека, который, похоже, обращался с этой замечательной девушкой очень плохо. И, судя по всему, у него были на это мотивы. Были причины. Были решения, которые он принял — сознательно. Никто не считает себя злодеем собственной истории.

Я всё время думал об этом. Но до сих пор это звучало как удобная философия.

Теоретическая игра в формулы:

«личность — это память»,

«личность — это поступки»,

«личность — это выбор».

Красивые слова. Умные.

И — удивительно безопасные. А сейчас они вдруг стали очень конкретными.

Если я не помню своих преступлений — имею ли я право считать, что их совершал не я?
Если тот человек, которого она помнит, умер вместе с моей памятью… значит ли это, что я — новый? Могу ли я быть другим? Или я просто удобно отрезал кусок себя, чтобы не смотреть в него?

Если я скажу: «Это был не я. У меня нет его мыслей, его логики » — это правда или удобная ложь?
Где проходит граница личности — в цепочке воспоминаний или в теле, которое их когда-то проживало?

Мне хотелось спать — просто сбросить накопившуюся за последние часы усталость. Хотя бы ненадолго перестать думать. Невесомость — лучшая постель, но я всё-таки закрепился на койке, чтобы не болтаться по каюте во сне. Мои потребности во сне оказались весьма скромными — около трёх часов в сутки. Внутренний искин при этом оставался полностью активен в режиме охраны.

Я пометил триггеры для пробуждения: нарушение жизненных показателей Алисы и любые критические неисправности систем корабля. Затем запустил цикл снижения альфа-ритмов и индукции тета-активности. Кажется, проблемы бессонницы мне явно не грозили.

Уже проваливаясь в темноту, я вдруг подумал — а могу ли я вообще видеть сны?

Много лет назад я мечтал быть писателем-фантастом. Мечтал о далёком космосе, больших историях, сильных героях. Но вместо этого стал учёным-биомедиком — и жизнь пошла по очень другой траектории.

И вот внезапно одна старая идея, которую я когда-то отложил «на потом», вдруг вернулась — и уже несколько дней не отпускает. Я понял, что, возможно, пришло её время.

Помню, раньше на Пикабу был замечательный формат: авторы выкладывали свои романы по главам, а читатели проживали эту историю вместе с ними. Хочу рискнуть и попробовать сделать то же самое.

....

Как найти командный центр — я знал. Странное чувство: память вроде пустая, но технические знания всплывали мгновенно, как будто неосознанные рефлексы. Стоило задуматься, как открыть массивную дверь командного отсека — и я уже знал ответ. Руки двигались увереннее, чем мысли.

Я осторожно подплыл к консоли у двери, ладонь сама легла на панель доступа. Одновременно где-то на дне сознания всплыла мысль: дверь можно открыть и удалённо…  Под кожей руки слабо мигнул огонёк импланта, экран панели доступа мигнул, мягко вспыхнул зелёным и выдал знакомый мне номер:

EG-BLK-ALX-03122183.

ДОСТУП РАЗРЕШЁН.

Массивная дверь разошлась в стороны с тихим, глухим шорохом, и я «влетел» внутрь. Командный центр встретил меня тишиной большой машины, которая ещё жива, но сильно измотана. Пахло холодным металлом и старым воздухом. Там, где корпус охлаждался сильнее, на ребрах каркаса висели крошечные шарики конденсата — прозрачные капли, дрожащие от тонких вибраций корабля. Одна сорвалась и медленно утекла в сторону, вытягиваясь в тонкую нить блестящих шариков. Это было плохо, может где-то закоротить.

Помещение было просторным — слишком большим для одного человека. Корабль был явно рассчитан на гораздо больший экипаж.

На мостике располагалось несколько ложементов — глубокие кресла-коконы, закреплённые на шарнирных конструкциях, которые могли поворачиваться в любом направлении, даже вверх ногами, если это вообще имеет значение в невесомости. Над каждым — закреплённые «дуги» экранов, вокруг — кольца интерфейсов, ручки, тактильные сенсоры. Всё это было создано не для красоты, а для работы — для хаоса, в котором экипаж когда-то умел жить.

Где-то тихо гудели стабилизаторы атмосферы. Потоки вентиляции лениво гнали по отсеку мелкие предметы — прозрачную упаковку, болт, жёлтый стикер с грозным «НЕ ВЫКЛЮЧАТЬ», знать бы ещё откуда он отклеился. Всё это плавало, как медленные рыбы в аквариуме.

— Капитан на мостике, — сухо сообщил искин корабля.

Я только хмыкнул. К тому моменту, что я капитан этой посудины, я уже смирился. Вот только знать бы ещё, кто я сам такой. Один лишь серийный номер, каким бы внушительным он ни выглядел, ничего не объяснял.

Экраны вокруг ожили, как будто корабль сам вздохнул. Светодиодные панели набрали яркость разгоняя полумрак.  Центре мостика всплыла трёхмерная навигационная голограмма.

Чёрная Птица находилась в пятистах астрономических единицах от Земли, в Облаке Орта, на гиперболической траектории со скоростью около пятисот метров в секунду. Формально — мы удалялись от Солнца, примерно со скоростью сверхвукового самолёта. Однако в масштабе Солнечной системы — настолько медленно, что понадобятся столетия, чтобы эти «пятьсот метров в секунду» сложились во что-то по-настоящему значимое.

Фактически — корабль дрейфовал и уже давно. Один из вспомогательных экранов честно подтверждал: Гиперболический дрейф — 645 ДНЕЙ.

Пятьсот а.е. — это почти трое суток задержки связи с Землёй. Если связь вообще возможна. Что мы здесь, чёрт возьми, забыли? Или… что я забыл? Я же капитан. Из интереса я вывел на экран изображение с внешней камеры, командный центр да и корабль в целом иллюминаторов не признавал, чернота пустоты, знакомый рисунок созвездий, Пятсот а.е. слишком мало чтобы они серьёзно изменились. Покрутив наведение камеры, она нашёл солнце, на таком расстоянии просто необычно яркая звезда. Компьютер сверил спектр с эталонным и согласился - Сол.

Я подлетел к одному из ложементов, уже гораздо увереннее чувствуя тело в невесомости. Ремень сам мягко «поймал» меня магнитной защёлкой. Мимо медленно проплывала планшетка с треснувшим экраном — я поймал её ладонью. Экран ожил, но, как и большинство систем на корабле, показал только режим восстановления, данных на компьютерах не было.

Ложемент откликнулся. Вспыхнули два физических вспомогательных экрана, а поверх реальности в сознании развернулась полупрозрачная AR-интерфейсная сетка, настолько качественная, что я не сразу понял, что часть экранов не физические. Приоритетным модулем оказался список повреждений. Половина корабля была в жёлтых и красных индикаторах — жирные строки аварий, прорывы трубопроводов, списки отказавших модулей. Зато реактор был в полном порядке.

По левому порту большая часть абляционной обшивки, выгорела. Керамические плитки защиты частично разрушены. Что могло так серьёзно по кораблю ударить?

Откуда-то я знал, что Чёрная Птица покрыта такими плитками — они нужны и при пилотировании в верхних слоях атмосферы, и в космическом бою. Без них военному кораблю вражеская встреча гарантированно будет последней. А то, что EG-BlackBird корабль именно военный — у меня сомнений не возникало.

Я наугад попытался подключиться к сети дальней связи DSN — и снова получил ошибку роутинга. Но теперь хотя бы контрольный пункт показал: антенны целы. Не отвечает коммутатор и усилитель. Оба компонента вынесены наружу, на внешний контур корпуса. Придётся прогуляться в скафандре. Услужливый искин подсветил схему размещения запасных блоков и указал ячейки в хранилище.

Зеркало одного из прямоточных термоядерных двигателей тоже было расплавлено. Тут ремонтом не отделаешься. К счастью, двигатели спаренные и работать на одном корабль может, разве что профили разгона и торможения в два раза дольше. Запас топлива Гелия-3 и Дейтерия показывал 21,000 километров дельта v в больших круглых стандартных стотонных топливных баках ближе к двигателям, три бака были на месте один когда-то сброшен. Чёрная Птица — или Дрозд, как её называли русскоговорящие члены экипажа, — ещё была жива и могла куда-то полететь, понять бы только куда. Странно, конечно, что по-русски она «Дрозд», а по-английски BlackBird - Чёрная птица, но именно «Птица» казалось правильнее. Теплее. Живее. И да, «Птица» мне нравилось больше. Я задумался — а какие языки я, собственно, знаю? Мысль вызвала вкладку локалей, и с некоторым удивлением я понял, что… все. Основным стоял английский, остальные были в режиме автоопределения. Из интереса я переключился на японский и сказал: «Ittai nandayo kore» потом вернул настройки как были.

Наугад я запросил полётный манифест экипажа.

EG-BLK-ALX-03122183 — Капитан (Активен).

Компьютер сообщил очевидное.

— Компьютер… у меня имя-то хоть есть? — спросил я, вслух больше для того, чтобы услышать свой обычный голос.

— Большинство архивных данных повреждены. В прошлом вы обозначали себя как Блейк.

Имя мне не нравилось. Черная Птица, капитан… BLK - значит, как-то слишком прямолинейно. Второй блок цифр в номере — ALX… ну что ж, будем следовать установленной традиции.

— Компьютер, моё имя Алекс.

— Принято, Алекс, — спокойно отозвался искин.

Я пролистал дальше.

Корабельный манифест оказался… интересным. И да компьютер очень серьёзно подходил к обновлённому имени.

Алекс — Капитан. Статус: Активен.

EG-BLX-KRM-51822701 — Помощник капитана. Статус: KIA.

EG-BLX-NTR-77491266 — Навигационный офицер. Статус: KIA.

EG-BLX-HLD-99143002 — Тактический оператор. Статус: MIA.

EG-BLX-MED-44287319 — Бортмедик. Статус: KIA.

Я пролистал список, длинный, корабль предполагал тридцать человек полного экипажа. Погибли на миссии, пропали на миссии. Похоже, на борту действительно никого больше не было. Но здесь я ошибался. В конце списка значилась Алиса К. — Пассажир. Статус: Криосон.

Это было интересно, значит на корабле ещё кто-то есть. Экран мягко подсветил схему корабля, выделив район носовых отсеков. Зеленым контуром загорелся блок крио-капсул. Я какое-то время просто смотрел на эти буквы. Не экипаж. Не военный специалист. Пассажир. И она — жива.

***

Путь к криокамерам пролегал через центральный хаб. Чёрная Птица была кораблём модульной сборки — блоки, состыкованные друг с другом, соединённые переходными узлами, а где-то вдали — длинная ферма со спаркой термоядерных двигателей. Схему я помнил смутно, но знал одно: криоблок — самая экранированная часть корабля. Значит, туда и идти.

Искин услужливо подсветил в AR тонкую голубоватую линию маршрута, и я последовал за этой путеводной нити, проплывая по пустым коридорам.

Я миновал разгромленную столовую. Над столами, закреплёнными на стене под углом девяносто градусов, как будто кто-то пытался напомнить, где будет «низ», когда корабль войдёт в режим тяги, висели рассыпанными созвездиями пищевые пакеты и пластиковые контейнеры. Некоторые пустые, другие заросшие густой шубой плесени. Нужно будет здесь прибраться. На стенах виднелись следы прихватов для и магнитный набор для игры в дартс, как в него играть то в невесомости? Память о времени, когда тут кто-то ел, разговаривал, смеялся.

Климат-контроль здесь работал на полную мощность. Воздух стал заметно теплее, тяжелее, и влажность чувствовалась кожей. На металлических поверхностях уже собирались целые цепочки водяных бусин — капли конденсата дрожали, разбивались и снова слипались. Это было дурным признаком: слишком долго система балансировала на пределе.

Я уже собирался вернуться к мысли, что нужно будет вручную перенастроить климат, но машинально подключился к климат контролю удалённо, и тихий фоновой гул сменил тональность, капли по стенам начали уменьшаться, втягиваемые в магистрали регенерации.

Мимо меня проплыл пищевой брикет, лениво перекувыркиваясь. Я машинально поймал его — больше, чтобы проверить координацию, чем из интереса к пище, голода я не ощущал и положил в карман.

***

В жилых модулях царствовал беспорядок в каютах — открытые панели, сорванные крепления, где-то вылетевшие личные вещи медленно плавали в потоках вентиляции.
Капитанская каюта с уже знакомой табличкой EG-BLK-ALX-03122183 перед дверью оказалась не роскошью — укреплённой клеткой, у которой просто были стены помягче, чем у остальных.

Дверь открылась без паузы, и я сразу понял: здесь жил человек, который не умел расслабляться. Каюта была компактной, но перегруженной — не вещами, а следами жизни. Ни одна поверхность не была пустой. Поручни. Фиксаторы. Магнитные крепления. Закрытые шкафы, на дверцах которых кто-то жирно процарапал отметки — то ли даты, то ли победы, не понять.

В невесомости вещи не лежали — они зависали на орбитах. Нож медленно вращался рядом с койкой, словно спутник. Несколько металлических жетонов с всё теми же серийниками EG-BLK плавали по своим траекториям, подчиняясь потокам вентиляции. В прозрачном, аккуратно закреплённом контейнере лежала пара вытянутых старинных патронов с золотистыми или даже золотыми пулями — бессмысленный раритет, но явно важная для владельца реликвия.

И запах. Не человеческий — человеческого запаха здесь давно уже не могло остаться. А запах прожжённого металла, масла, старых медицинских расходников и холодной стерильной химии. Каюта пахла войной, даже спустя много лет. Может, дело было в оружии: вдоль стен висел небольшой арсенал. Пистолеты. Импульсные винтовки. Часть явно напечатанные, полевые, часть — серийные, с аккуратными заводскими клеймами. Я машинально снял один пистолет, проверил магазин, закрепил на поясе. Рефлекс сработал быстрее мысли.

Койка оказалась не постелью — усиленным ложем-коконом с дополнительными креплениями и магнитной «маской» виртуальной реальности, если сеть работает нужно туда будет заглянуть. На «потолке», который в невесомости был просто ещё одной стеной, висел странный предмет — напоминающий гигантский надувной спальный мешок из неуместно розового пластика, с креплениями во все стороны. Часть секций сдулись, и он повис обмякшей медузой. Назначение его я до конца не понимал, спать в нём смысла не было, невесомость самая мягкая постель, да и потребности во сне насколько я уже понял у меня минимальные, может сенсорная депривация?

Рядом с ложементом на стене висели фотографии. Женщина лет пятидесяти в военной форме и с наградами — строгий портрет, грубо вырезанный из какого-то буклета. На кромке вырезки угадывались слова:
«Генерал Мира Стоун приветствует…»
Сверху по изображению жирным маркером было написано: «Сука».

На стене тем же почерком размашисто значилось: «ОПЗ — идите к чёрту!»

Не ладились у капитана Блейка отношения с начальством. ОПЗ — EarthGov, основной орган земного правительства, курирующий внеземные операции и координирующий флот. Судя по количеству царапин и надписей, Блейк ненавидел их долго и последовательно. У генерала Миры Стоун вместо глаз были проколоты аккуратные дырочки.  

Чуть дальше — другая фотография. Молодая девушка. Лицо крупным планом. То ли снимали с телескопической оптикой то ли просто очень близко. Красивое — по-земному живое. И испуганное. Или расстроенное. Снимок был странным, слишком личным. Кто эта девушка и чем она была важна для капитана, для меня?

На кровати был примагничен планшет. Я наугад попробовал его включить, ожидая увидеть привычный режим восстановления, но компактный компьютер ожил, мигнул идентификацией, узнал лицо, окончательно разрешая сомнения моя ли это каюта, и выдал запрос пароля, которого я естественно, не знал. Планшет аккуратно лег на прямоугольное крепление на униформе — очевидно, именно для него это место и предназначалось. Может быть, со временем пароль ко мне вернётся.

В душевой, которая была беззастенчиво совмещена с универсальным унитазом, для невесомости и редкой здесь гравитации, было на удивление чисто, только напротив сиденья на стене вырезано бранное слово.

Я посмотрел на зеркало в шкафчике, Я на секунду застыл перед небольшим зеркалом, встроенным в дверцу шкафчика. Посмотрел — и не сразу понял, кого именно вижу.

Лицо было… моим. Наверное. Слишком правильным, словно кто-то собрал человека по инструкции и тщательно проверил, чтобы получилось без изъянов. Чёткие скулы, ровная симметрия, ни шрамов, ни порезов. Кожа слишком гладкая, без мелких морщин, без следов времени. Не молодая и не старая, мне могло быть и двадцать и тридцать. Глаза. Вот они выдавали больше, чем всё остальное. Яркие, голубые незнакомые. В них не было усталости прожитых лет, не было накопленных эмоций, только глубокая, тяжёлая тишина. Я провёл пальцами по щеке. Кожа была тёплой, эластичной — слишком правильной.
Под пальцами ощущалась микровибрация — тихая работа внутренних систем, о которой сознание знало, но старательно не замечало.  У виска, почти невидимый, оптический порт подсвечивался слабым инфракрасным светом, едва заметный, если не знать, куда смотреть. Волосы короткие, будто их стригли не из эстетики, а по регламенту. Не человек. Не машина. Что-то между.

Я машинально открыл шкафчик. Большинство предметов гигиены были аккуратно зафиксированы в ячейках — ультразвуковая зубная щётка в клипсе, бритвенный крем под ремешком, пузырьки с гелем пристёгнуты, как пассажиры перед взлётом. А вот остальное закреплено не было.

Из шкафчика сразу вылетели две ярко-оранжевые блистерные упаковки, отпечатанные штампом медотсека. Я поймал одну — оксикодон. Маленькие белые таблетки перекатывались внутри, глухо толкаясь в стенки блистера, как рыбы в слишком тесном аквариуме. С предупреждающей надписью “Не смешивать с алкоголем”. Даже без подсказки искина я знал: тяжёлая штука. Я повертел упаковки в руках. Что-то с капитаном было не так. Интересно, что у меня наркотики не вызвали особых эмоций.

Я долго смотрел на эту каюту.
На следы ярости.
На трофеи.
Наркотики.
На оружие.
На надписи.
На розовую «медузу».
На фотографию девушки.

И чувствовал глубокое, неприятное несоответствие.

***

До криоотсека я добрался минут через десять — задержался в оранжерее.

Это было единственное место на корабле, где часть стены была прозрачной, и через неё можно было видеть звёзды. На мой взгляд — совершенно лишнее окно: без стабильного искусственного освещения здесь всё равно ничего не вырастет. Блоки ярких полноспектральных ламп вокруг окна на это недвусмысленно указывали. Обычно гидропонику используют для свежих овощей и фруктов… но здесь с потолка тянулись огромные, разросшиеся в невесомости кусты конопли, уверенно вытеснив любую другую растительность.

Когда корабль ушёл в дрейф, гидропоника отключилась и кусты засохли, превратились в хрупкие серо-зелёные останки. Я осторожно коснулся одного — и листья рассыпались. И всё же индикаторы на панели управления горели зелёным. Сад можно было реактивировать, где-то в хранилище должны быть семена.

Прямо посреди этого засохшего «леса» было грубо, толстыми болтами, намертво прикручено кресло. Рядом с подлокотником, небрежно приклеенный липкой лентой, плавал прозрачный пакет с напечатанными на 3D-принтере трубками и пара зажигалок, а на стенах и потолке зияли вырванные датчики дыма — окончательный штрих к портрету. Кто-то здесь сидел, курил дурманящие листья и смотрел на звёзды через обзорный купол — единственный на всём корабле. На решётках вентиляции мёртвыми рыбами застыли пустые пакеты с этанолом для дезинфекции. В меню пищевых синтезаторов алкоголь не входил, но всегда можно было импровизировать с настройками фармацевтики медотсека.

Странное ощущение — смотреть на следы чужой жизни и понимать, что они, вероятно, твои.

Я не чувствовал стыда. Не чувствовал даже осуждения. Скорее… пустоту. Как будто это всё про кого-то ещё: кресло, вырванные датчики дыма, запах воспоминаний, которых у меня нет. Я задержался ещё на мгновение, словно пытаясь почувствовать хоть тень воспоминания. Но ничего не пришло.

Я развернулся и полетел дальше к криоотсеку.
Звёзды остались за спиной.

***

Криоотсек находился в носовой части корабля, под толстым слоем радиационной защиты. АР-навигация оказалась полезнее, чем я ожидал: к отсеку вёл неприметный технический люк в коридоре, мимо которого легко пролететь, если не знаешь, что ищешь.

Место оказалось тесным. Криокапсулы были собраны в пять барабанов по шесть штук, кольцом вокруг стола автодока. Некоторые секции давно не работали: контрольные экраны светились критическими ошибками, ругались на отказ систем жизнеобеспечения и утечки жидкого азота. Честно говоря, я почти не рассчитывал найти Алису живой, чего бы там ни утверждал корабельный манифест.

Но когда я подплыл к центральному пульту автодока, её капсула значилась исправной.
Температура стабильная: –196 °C.
Индикаторы статуса — жёлтые. Срок пребывания в криосне был намного больше рекомендованных трёх лет: Алиса спала все десять.

Я вызвал меню, подтвердил полномочия и запустил цикл ускоренного пробуждения.

Один из барабанов провернулся, и капсула выдвинулась к автодоку, окутанная облаками испаряющегося азота. Вентиляция загудела громче, вытесняя азот из воздуха: формально он безопасен, но в таком тесном отсеке легко отбирает кислород.

Её тело лежало открыто и беззащитно. Полностью обнажённое. Кожа мраморно-белая, с голубоватым холодным оттенком. Ярко-голубой криопротектор в линиях и магистралях просвечивал под пластиковым коконом, плотно облегающим тело. По поверхности кокона мгновенно начали расти иглы изморози. Лица не было видно из-за интубационной маски. Только ярко-рыжие волосы, свободно парящие вокруг головы, казались живыми и будто не замечали холода.

Криосон никакой не «сон». Это обратимая смерть. Капсула откачивает из тела кровь и замещает её раствором криопротектора. Кровь разделяется на клеточный компонент и плазму, каждая фракция охлаждается отдельно. Затем тело медленно охлаждается до температуры жидкого азота. Сейчас этот процесс шёл в обратном направлении. Минут тридцать ничего особенно интересного не происходило: на экране кривая температуры её тела медленно ползла вверх в целом совпадая с эталонной.

Я даже успел заскучать, достал из кармана пищевой брикет, который прихватил из столовой, и с неожиданным для себя удивлением поймал себя на том, что мне достаточно просто посмотреть на упаковку, чтобы считать матрицу данных.

Шестьсот калорий. Сахара, жиры, белки, витамины, суточные нормы потребления — всё аккуратно разложено по графам.

Сначала брикет показался абсолютно безвкусным — как несъедобная техническая масса. Но потом я залез в настройки… и отключил подавление голода и вкусовых сигналов.

Во рту взорвался вкус.

Не то чтобы рацион был особенно изысканным — сладкий, чуть солоноватый, с тяжёлым химическим послевкусием клубники. Дело было в другом: я никогда раньше не испытывал таких ощущений. И это было новым. Странным. Почти пугающим.

Одновременно я понял, что на самом деле очень голоден.

Система мониторинга глюкозы при этом оставалась в зелёной зоне и не видела угрозы — организм работал стабильно, как по инструкции. Голод был… не немедленной потребностью. Скорее — человеческой, частью меня.

И тут меня догнало: зачем у меня вообще есть ощущение вкуса? И почему оно по умолчанию было выключено?

Система между тем автоматически подсчитала калории и спокойно сообщила, что суточная норма восполнена. Оказывается, шестьсот калорий — всё, что нужно моим органическим компонентам. Насколько позволяла моя довольно специфическая память, людям требовалось раза в два-три больше. Но я всё равно ловил себя на мыслях о кулинарных принтерах в столовой. Есть оказалось удивительно приятным.

Тем временем тело Алисы нагрелось до четырёх градусов, и загудели помпы, откачивая синюю криожидкость. По трубкам заструился прозрачный физраствор вымывая остатки. Компьютер мигнул и выдал мне окно потокового анализатора клеточных компонентов крови.

На графике формировались два облака.
Одно — крупное — в левом нижнем углу: живые клетки.
Справа  — два поменьше: мёртвые и умирающие в апоптозе.
График был помечен как Annexin V / PI.

Компьютер при этом честно предупредил: показатели повреждения клеточных компонентов выше нормы. В космосе нас каждую секунду прошивают элементарные частицы, ломая ДНК. Живые клетки её чинят. Замороженные — копят повреждения.

Поэтому из криосна, при всей его «обратимости», нужно выходить каждые года три, какими бы неприятными ни были эти процедуры чтобы восстановиться. Компьютер подсчитывал суммарную полученную дозу — около двух зивертов.
Если мы действительно провели десять лет в Облаке Орта, это был, по сути, отличный результат. Спасибо экранированию криоотсека. На такой дальности нас ничто не прикрывало — ни магнитное поле Земли, ни солнечный ветер. Только голая галактика за бортом. Доза около двух зивертов за десять лет почти удача. Можно было получить и втрое больше. Но прогноз он всё равно выдавал крайне неблагоприятный. Риск онкологических заболеваний в ближайшие пять лет — увеличен на восемьсот процентов. Общий прогноз неблагоприятный. Ввозможны стойкие нарушения костного мозга, анемия и ослабление иммунитета; вероятность катаракты, сосудистых и нейродегенеративных изменений; репродуктивные функции — под вопросом. Качество жизни: снижено. Рекомендуется постоянный медицинский мониторинг.

Мне вдруг стало любопытно: а что насчёт меня? Теоретически я тоже мог находиться здесь долгие годы. Узнать свою поглощённую дозу я не мог, но в том самом вкладке внутреннего интерфейса — там, где я впервые увидел собственный серийный номер и языковые настройки — была вкладка с дополнительными данными допуска.

Среди них значились и пределы радиационной устойчивости.

Цифра, указанная Hamamatsu Biotech (все права защищены), выглядела… неприлично большой. Восемьдесят зивертов допустимого накопленного облучения.

Дальний космос меня не тревожил вообще. Судя по этим характеристикам, я и в активную зону реактора могу заглянуть без особых последствий — правда, ненадолго. Неизвестные мне инженеры и биотехнологи из Hamamatsu явно создавали меня для глубокого космоса. И сделали… очень крепким.

Но тогда — что здесь делала Алиса?

Список модификаций в автодоке за исключением VR порта был пуст: насколько я понимал, она — обычный человек, может даже с земли, судя по развитой мускулатуре. Но она даже при лучшем раскладе, учитывая межзвёздный фон около зиверта в год, здесь не протянет и нескольких лет. Кто и зачем привёз её в место, где обычного человеку просто не выжить?

Ответ у меня был. Просто он мне очень не нравился.

Капсула между тем отфильтровала мёртвые клетки и восполняла объём крови. Тело Алисы из мраморно-белого стало фиолетово-синим. Насколько я помнил процедуру выхода из криосна — а она была забита до автоматизма — это считалось нормальным. Экраны переключились на ровные линии дыхания, ЭКГ и ЭЭГ.

Температура тела поднялась до тридцати четырёх градусов. Корпус прогонял по внутренним каналам тёплый воздух, испаряя влагу, собравшуюся при разморозке. Капсула короткими импульсами подавала эпинефрин, подгоняя сердце. Из стенок выдвинулись манипуляторы и начали непрямой массаж.

Запищали конденсаторы готовности дефибриллятора. Как бы это ни показывали в развлекательных VR-каналах, запустить сердце «с нуля» разрядом нельзя. Он может понадобиться позже — если начнётся вполне вероятная при этом фибрилляция.

— Вот откуда я это знаю? Сказал я зачем-то вслух, обращаясь то ли к неожиданным медицинским познанием или факту, что я не мог вспомнить ни одного развлекательного VR шоу кроме того что они существуют и Земля их включает в информационные пакеты DSN.

Синева постепенно уходила, кожа вновь становилась живой — тёплой, розовой. На ЭЭГ начала появляться мозговая активность: сперва разрозненная, без выраженных ритмов, но она росла и упорядочивалась. Пластиковый кокон распахнулся.

И я вдруг понял, что Алиса… очень красивая.
Собственно, это была первая женщина, которую я видел осознанно.

Минуту я просто смотрел на неё — на живое тело — пытаясь разобраться в странной смеси чувств, которую она во мне вызывала. Система отметила «крайне высокое возбуждение» и вежливо предложила подавление эмоций. Я мысленно ткнул в кнопку отмены. Я тебе подавлю.

Интубационная трубка тихо ушла от лица — и да, это была девушка с фотографии в моей каюте.

Может быть, она расскажет, что здесь происходит.
И кто я такой.

Алиса просыпалась тяжело. Её тело выгнулось дугой судорог, затем по всему телу прошла мелкая дрожь. Я на минуту отлетел к 3D-принтеру и заказал комплект одежды. Честно отметил про себя, что мне однозначно нравится смотреть на неё обнажённой… но после криосна ей будет холодно.

Капсула завершала цикл, выводя многочисленные трубки и датчики. Многие из них заканчивались толстыми иглами; проколы автоматически закрывались коллагеновыми пластырями, но капли крови всё равно висели в воздухе алыми бусинами. В завершение манипулятор с щелчком наклеил ей на плечо стимулирующей коктейль. Но всё равно ей будет плохо ещё несколько дней — как минимум.

Алиса открыла глаза.
Сначала — мутные, смотрящие сквозь меня. Потом взгляд сфокусировался.

Мы секунду просто смотрели друг на друга. В её глазах мелькнула тень узнавания.
А потом Алиса резко всхлипнула — и её прорвало. Она начала рыдать, содрогаясь всем телом.

— Боже… нет… — выдавила она. — Только не это!

***

При всём обилии справочной и технической информации, которой был забит мой мозг, у меня не было ни малейшего опыта — как вести себя с человеком, который тебя до ужаса боится.
Я понимал, как ремонтировать двигатель прямоточного термоядерного блока. Знал как читать данные клеточного анализа, схемы нейропротекции, тактику боя, сотни регламентов и процедур.
А вот регламента «что делать, если человек при виде тебя хочет исчезнуть» — у меня не было, Алиса меня явно узнала и ничего хорошего её реакция мне не сулила.

После первой истерики Алиса обмякла. Не сопротивлялась, когда я одевал её в ещё тёплую после печати одежду, только тихо повторяла:

— Нет… нет…

Я ловил себя на том, что действую правильно — руками, телом, автоматически. А внутри чувствовал пустоту и странное чувство вины за то, чего я не помню. Но это не имело значения. Она боялась — меня. Этого факта было достаточно.

Мои надежды — сейчас всё узнать, понять, кто она и кто я — рассыпались. Но люди после криосна могут быть дезориентированы какое-то время. Коктейль из автодока постепенно начинал действовать: щёки Алисы порозовели, дыхание стабилизировалось. На короткий миг показалось, что ей стало легче.

— Сколько… — хрипло прошептала она.

Я подвигался ближе, инстинктивно — помочь, поддержать — и она дёрнулась от меня, нелепо раскинув руки в невесомости, но удержалась, схватившись за поручни криокапсулы.
— Сколько я была в криосне?

Я посмотрел на всё ещё активный экран капсулы и честно ответил:

— Около десяти лет. Доза облучения немного превышена, но ничего…

Вот не стоило мне этого говорить.

Глаза Алисы широко раскрылись, тело напряглось, как деревянное. И между её бёдер начала набухать жёлтая сфера — в невесомости моча собиралась плотным шаром и липла к коже, как гель, распадаясь на отдельные блестящие капли.

Я этого не ожидал — только мелькнула абсолютно дурацкая, механическая мысль, что хорошо, что не успел надеть на неё штаны.
Мозг почему-то цеплялся за технические детали, за удобные, безопасные мысли. Как будто они могли закрыть от меня то, что происходило на самом деле. К счастью, конструкторы капсулы такое предусмотрели: в панели нашёлся скрытый аспиратор. Алиса больше ни на что не реагировала, пока я убирал жидкость и осторожно вытирал её, как ребёнка, бумажными салфетками, предусмотрительно сложенными в рулон в ящике капсулы.

Я действовал чётко и правильно. Но делал это ещё и потому, что иначе не знал, как ей помочь.
Не утешить — я не умел.
Не объяснить — я сам ничего не понимал.

Всё это время она висела неподвижно. На секунду я подумал, что она отключилась, но тонкий обруч ЭЭГ сенсора на голове показывал обратное.

И я впервые по-настоящему понял: ей больно. Её мир рухнул. И каким-то образом во всём этом хаосе центральной фигурой был я. Капитан "Чёрной Птицы" серийный номер EG-BLK-ALX-03122183.