Она не стала брать мегафон, и довольно быстро стало ясно почему. Евдокию Трофимовну было прекрасно слышно не только нам, но и докерам в порту. Чёткий, разборчивый, хорошо поставленный голос сообщил нашему городу, что школа начинает работать в обычном режиме и — добро пожаловать. Она была настоящим директором, потому что её реально боялись все — включая трудовика и физрука. Она была сильнее всей школы вместе взятой и каждого по отдельности. Если она была чем-то недовольна, то об этом знали все четыре этажа нашей школы.

Она рассказывала, что воспитала доктора наук (дочь свою), а значит, все так могут — если постараются. Не получалось ни у кого, но все совершенно точно старались.

Помимо учеников, учителей, доктора и технички, Евдокию Трофимовну боялась и старшая пионервожатая Вера. Она руководила горном, флагом, галстуком, пилоткой и пионерской комнатой. Ну вот это вот:

Раз, два, три, четыре,

три, четыре, раз, два.

Кто шагает дружно в ряд?

Пионерский наш отряд.

Не очень высокая поэзия, да и вообще — работа была не пыльная. Дудеть в горн она не умела, но для этого в школе были специальные дети.

Моя чистая, как слеза младенца, любовь к искусству — и к музыке в частности — привела меня однажды втихаря в пионерскую комнату. И я дунул в горн. Так я в один день познакомился и с пионервожатой Верой, и с самой Евдокией Трофимовной. Справедливости ради надо сказать, что я ещё и на барабане поиграл. В общем, я был пойман на месте преступления, арестован, полностью обезврежен и доставлен в кабинет директора по статье "надругательство над пионерскими святынями".

Я думал, что меня собрались хвалить за прекрасное исполнение на музыкальных инструментах, но я ещё и бюсту Ленина пилотку надел набекрень — а это, по тем временам, было расстрельное преступление. То есть, мои творческие потуги недооценивали уже тогда. По лицам было видно, что меня хотели посадить на электрический стул, но в стране была проблема со стульями и электричеством — и меня отпустили под клятвенное обещание никогда в жизни не примерять головные уборы лысым мужчинам. Данное тогда слово держу по сей день.

Ну и как-то первый год быстро пролетел, и все в школе очень расстроились. Дело в том, что директор, всеми обожаемая Евдокия Трофимовна, решила уйти на пенсию. Там проводы были такие, что даже те, кто не умел, — плакали. Некоторые — от счастья, но, на всякий случай, плакали горько.

И тут, совершенно неожиданно, Вера — та, что меня спалила с горном, барабаном и пилоткой на Ленине — стала следующим директором. Я подозреваю, что именно поимка меня и спасение вождя от позора сыграли важную роль. С того момента Вера стала Верой Павловной и возглавила наш неуправляемый муравейник.

И это я уже тридцать лет не играл на горне и барабане, а Вера Павловна всё ещё на своём посту. Она, кстати, когда мы были в одиннадцатом классе, проводила у нас урок сексологии. Она такое рисовала нам, что доску после урока мыли с особой тщательностью и с мылом.

Эх, сейчас бы в горн подуть и на барабане сыграть "Польку-бабочку". Но пилотку надеть не на кого — не тот эффект уже.

А директора до сих пор дружат, как видно по фотографии. И ещё неизвестно, как бы там всё сложилось, не примерь я тогда вождю головной убор. А так вот — карьера у человека сложилась.

руки, вымытые бензолом,

на коленях его лежат.

Ноги высохшие, как брёвна,

лик от ужаса полосат,

и скоромное масло ровно

застывает на волосах.

А иконы темны, как уголь,

как прекрасная плоть земли,

и, усаженный в красный угол,

как икона, глава семьи.

И безмолвие дышит: нешто

всё пропало? Скажи, судья...

И глядят на тебя с надеждой

сыновья и твои зятья.

Но от шороха иль от стука

всё семейство встаёт твоё,

и трепещется у приступка

в струнку замершее бабье.

И лампады большая плошка

закачается на цепях-

то ли ветер стучит в окошко,

то ли страх на твоих зубах.

И заросший, косой как заяц, твой

неприятный летает глаз:

- Пропадает моё хозяйство,

будь ты проклят, рабочий класс!

Только выйдем - и мы противу-

бить под душу и под ребро, -

не достанется коллективу

нажитое моё добро.

Чтобы видел поганый ворог,

что копейка моя дорога,

чтобы мозга протухший творог

вылезал из башки врага...

И лица голубая опухоль

опадает и мякнет вмиг,

и кулак тяжелее обуха

бьёт без промаха напрямик.

Младший сын вопрошает : " Тятя! "

Остальные молчат- сычи.

Подловить бы, сыскать бы татя,

что крадётся к тебе в ночи.

Половицы трещат и гнутся-

поднимается старший сын:

-Перебьем, передавим гнуса,

перед богом заслужим сим.

Так проходят минуты эти,

виснут руки, полны свинца,

и навытяжку встали дети-

сыновья своего отца.

А отец налетает зверем,

через голову хлещет тьма:

-Всё нарушим, сожжем, похерим-

скот, зерно и свои дома.

И навеки пойдём противу-

бить под душу и под ребро, -

не достанется коллективу

нажитое моё добро.

Не поверив ушам и глазу,

с печки бабка идёт тоща,

в голос бабы завыли сразу,

задыхаясь и вереща.

Не закончена действом этим

повесть правильная моя,

самый старый отходит к детям-

дальше слово имею я

Это наших ребят калеча,

труп завертывают в тряпьё,

это рухнет на наши плечи

толщиною в кулак дубье.

И тогда, поджимая губы,

коренасты и широко,

поднимаются лесорубы,

землеробы и батраки.

Руки твёрдые, словно сучья,

камни, пламенная вода,

обложили гнездо паучье,

и не вырваться никуда.

А ветра, грохоча и воя,

пролагают громаде след.

Скоро грянет начало боя.

Так идёт на совет- Совет.