Вопрос в заголовке — не риторический. На него регулярно дают простой и однозначный ответ. Вот свежий образец из новостной ленты — депутат ЛДПР Сергей Антошин («Русская весна», 9 августа 2026 года):

«Именно Ленин и его партия в 1918 году создали Украинскую ССР как отдельную союзную республику. Они подарили ей территории, которые веками были исконно русскими. Они закрепили за ней границы, построили свою партийную бюрократию, взрастили местную элиту. Десятилетиями коммунисты проводили на Украине политику „коренизации“: через школы, прессу, госаппарат они насаждали не просто украинскую идентичность, а воинствующую русофобию».

Не будет спорить с депутатом — проверим даты и факты. Тем более что часть сказанного здесь — чистая правда. Но есть нюанс. Точнее, как в старом анекдоте.

Жена сообщает мужу:

— Наш сосед Иванов выиграл в лотерею «Волгу»!

— Не верю. Пойду проверю.

Через полчаса муж возвращается:

— В общем, почти правда. Только не Иванов, а Рабинович; не в лотерею, а в преферанс; не «Волгу», а три рубля; и не выиграл, а проиграл.

Вот примерно так и будет устроен наш разбор. Факты в заявлении есть. Проблема начинается с дат, причинно-следственных связей и того, что осталось за пределами цитаты. Поэтому к финалу от заявления останется примерно столько же, сколько от выигрыша Иванова.

Сначала — календарь

«В 1918 году создали Украинскую ССР как отдельную союзную республику».

В одной фразе здесь склеены три разных события, случившиеся в разное время.

В 1918 году не существовало союзных республик — по простой причине: не существовало самого Союза. СССР образован 30 декабря 1922 года. До этого советская Украина формально была отдельным государством, а её отношения с РСФСР регулировались, в частности, союзным рабоче-крестьянским договором от 28 декабря 1920 года.

Сама Украинская Социалистическая Советская Республика под этим названием оформляется в 1919-м: название закреплено 6 января, а 10 марта III Всеукраинский съезд Советов принял первую Конституцию УССР.

А что тогда было в 1918-м?

В 1918 году на Украине уже существовало украинское государство. Только не советское.

Движение, которое сорок лет запрещали

Начнём издалека — потому что и история начинается не в 1917-м. Была мысль начать с Кия, Щека и Хорива, но тогда вместо статьи получится книга. Поэтому не будем повторять за Владимиром Владимировичем — отмотаем назад всего на два столетия.

Кирилло-Мефодиевское братство Костомарова и Шевченко жандармы разгромили в 1847 году. Запрет не помог: «Историю русов» — анонимную рукопись, превращавшую казацкое прошлое в историю отдельного политического сообщества, — малороссийская интеллигенция переписывала от руки ещё с 1820-х.

Шевченко, которого арестовали по делу Кирилло-Мефодиевского братства, досталось особенно. Его отдали в солдаты, а Николай I собственноручно добавил к приговору: «под строжайший надзор, с запрещением писать и рисовать».

С моей точки зрения — совершенно зря. Кто знает: не запрети император Шевченко рисовать, и шедевры уровня «Русов против ящеров» могли бы появиться почти на два столетия раньше.

В 1861-м Костомаров печатает в петербургской «Основе» программную статью «Две русские народности». Власти смотрят на всё это со всё возрастающей тревогой — и в 1863 году появляется Валуевский циркуляр: печатать на украинском религиозную и учебную литературу запрещено, художественную пока оставляют.

Через тринадцать лет гайки закручивают ещё сильнее. Эмский указ Александра II 1876 года запрещает ввоз из-за границы книг на украинском, резко ограничивает их печатание внутри империи, запрещает украинские театральные представления и публичное исполнение текстов на украинском. Сам язык из публичного пространства начинают последовательно выдавливать.

Подробнее об Эмском указе можно почитать здесь: «Эмский указ. История о том, как Александр II с украинцами боролся».

В разных формах этот режим ограничений продержался до революции 1905 года, когда цензурные правила смягчили и легальная украинская печать в Российской империи получила значительно больше пространства.

И здесь уже возникает важный для дальнейшего рассказа парадокс: сорок лет империя административно боролась с движением, которое, согласно позднейшей версии, ещё предстояло придумать Ленину.

В 1860-е польская оппозиция тоже увидела в украинском вопросе политический потенциал. Для Петербурга это было особенно чувствительно: в 1863 году вспыхнуло очередное польское восстание, и украинофильство неизбежно оказалось под подозрением как ещё один возможный источник разобщения империи.

Империя, со свойственной ей административной грацией, ответила запретами. Сорок лет она ограничивала украинскую печать, школу и сцену — и тем самым оставила лучшее казённое свидетельство того, что запрещаемое существовало и развивалось. Цензура, как выяснилось, не только не решила проблему, но отчасти помогла вынести её за российскую границу.

Историк русской эмиграции Георгий Вернадский — евразиец, профессор Йеля и человек, которого трудно заподозрить в украинском национализме, — сформулировал результат без особой жалости к имперской политике:

«Под влиянием безрассудных распоряжений русского правительства… центр украинского движения после 1876 г. переместился в Западную Украину… если бы не было Эмского указа 1876 г., то не было бы для украинцев надобности в создании австрийской „ирриденты“, и средоточием украинского культурного движения был бы Киев, а не Львов».

Мнение историка может не совпадать с мнением автора.

Вот здесь начинается вторая половина истории, которую тоже удобно забывать. Украинское движение развивалось не в герметичной колбе. Российская граница отделяла его от территории другой империи — Австро-Венгерской, — и там условия оказались совершенно другими.

В Галиции уже существовала собственная русинская традиция, одной из важнейших институциональных опор которой была греко-католическая — по старой православной терминологии, униатская — церковь. Из среды её духовенства ещё в первой половине XIX века выходили деятели русинского национального возрождения. Петербург видел в униатской церкви след польского отрыва западных земель от православия. Вена, наоборот, считала её вполне лояльной имперской институцией.

После Эмского указа эта разница стала политическим фактором. То, что нельзя было напечатать в Киеве, можно было напечатать во Львове. Там можно было создавать общества, кафедры, издательства и постепенно превращать культурное движение в организованное национальное.

В 1894 году во Львов приезжает киевлянин Михаил Грушевский и получает кафедру во Львовском университете. Вокруг него формируется историческая школа; он возглавляет Научное общество имени Шевченко, а с 1898 года начинает выходить его многотомная «История Украины-Руси» — огромная попытка собрать прошлое украинских земель в отдельный непрерывный исторический нарратив. Михаил Сергеевич Грушевский. «История Украины-Руси». Форзац и титульный лист первого тома фундаментального труда историка, впервые изданного во Львове в 1898 году.

Так Галиция постепенно превращается в то, что позднее назовут «украинским Пьемонтом»: сравнительно небольшой регион получает культурное и политическое влияние, несопоставимое с его размерами.

И где-то здесь, если очень хочется, уже можно начинать отсчитывать историю нации копателей Чёрного моря.

Но важно не перепутать направление движения. Грушевский приехал во Львов из Киева, а не наоборот. Российская империя не получила готовый украинский национализм посылкой из Вены: значительная часть интеллектуального материала возникала внутри самой империи, затем уходила через границу и уже там получала условия, которых Петербург ей дома не давал. Очень знакомая для поздней Российской империи схема: экспортировать оппозицию, а потом получить её обратно — уже организованной.

После революции 1905 года украинский вопрос возвращается в легальную российскую политику. В I и II Государственных думах возникают украинские парламентские объединения — десятки депутатов, требующих прежде всего национально-территориальной автономии, украинской школы и культурных прав.

А масштаб потенциальной аудитории был уже совсем не маргинальным. Перепись 1897 года насчитала 22,4 миллиона человек с родным малорусским языком — 17,8 % населения Российской империи, вторую по численности языковую группу после великорусской.

Современный российский историк Алексей Миллер, автор одной из основных русскоязычных работ по этой теме, подводит итог имперскому проекту так:

«…неудача проекта большой русской нации связана в первую очередь… с объективной ограниченностью русского ассимиляторского потенциала, с неспособностью государства и сторонников общерусского проекта в обществе скоординировать свои усилия».

Получается довольно неприятный для простой схемы результат. Полвека ограничений и ассимиляционного давления — а к 1917 году идентичность на месте, движение на месте, политические организации на месте, лидер движения тоже на месте — с готовой национальной историей в руках.

Но теперь перевернём картинку ещё раз.

Пока Петербург боролся с украинским движением внутри страны, его противники постепенно учились использовать то же движение против Петербурга. И окончательно маски здесь сбрасывает Первая мировая война.

4 августа 1914 года во Львове политические эмигранты из Российской империи создают Союз освобождения Украины. Теперь речь идёт уже не о праве печатать книги и не об украинской школе. Цель сформулирована политически: отделение украинских земель от Российской империи и создание самостоятельного украинского государства.

И вот с этого момента иностранное вмешательство уже не нужно искать между строк. Союз получает поддержку Центральных держав — прежде всего Австро-Венгрии и Германии. На эти деньги Союз печатает книги и листовки на европейских языках и ведёт агитацию среди украинцев — военнопленных российской армии. В австро-венгерских политических и дипломатических кругах украинский вопрос рассматривается уже совершенно прагматически: как один из способов ослабления воюющей Российской империи.

То есть к 1914 году украинский вопрос действительно становится инструментом войны против России — как польский, финляндский, чешский, южнославянский и другие национальные вопросы великие державы использовали против своих противников.

Но здесь и находится принципиальная развилка.

Австро-Венгрии не пришлось изобретать украинское движение с нуля.

Значительная часть людей, превративших Львов в один из его центров, пришла туда как раз из Российской империи. Грушевский — из Киева. Деятели Союза освобождения Украины — преимущественно выходцы и эмигранты с российской Украины.

Получился насос: идеи, тексты и люди идут из Киева и других украинских губерний во Львов; там получают университетскую кафедру, издательства, общества и легальную политическую среду; во время войны к этому добавляются австро-германские деньги и прямой геополитический интерес — и уже в усиленном виде всё это начинает работать обратно, через российскую границу.

Поэтому формула «Австрия придумала Украину» столь же примитивна, как и формула «Украину придумал Ленин». Австро-Венгрия сделала другое: предоставила движению, которое застала готовым, пространство для развития, а когда началась война — попыталась использовать его сепаратистское крыло как оружие против России.

И Петербург очень помог ей это оружие получить.

Запрещая украинскую печать внутри империи, российская власть сама выталкивала её туда, где уже не могла её контролировать. Вместо Киева получила Львов. Вместо внутреннего спора об идентичности — трансграничное национальное движение. А в 1914 году — противника, который совершенно открыто решил поставить это движение себе на службу.

Румынский национальный проект здесь сознательно оставим за скобками. В Буковине и Бессарабии он вёл собственную игру и зачастую не поддерживал украинский проект, а конкурировал с ним за население, язык и территорию. Польский и османский сюжеты отдельно разворачивать тоже не будем — хотя без польского фактора местами обойтись невозможно.

Иначе придётся одновременно разбирать русскую, украинскую, польскую, австрийскую, румынскую и турецкую версии того, кому именно принадлежит один и тот же крестьянин. Это увлекательное занятие, но верный способ написать ещё одну десятитомную историю и никогда не добраться до 1917 года.

1917: Украина без большевиков

А дальше наступает 1917 год. В феврале рушится монархия, вместе с ней стремительно слабеет имперский центр — и наружу почти немедленно выходит всё то, что десятилетиями пытались удерживать запретами.

На Украине для этого понадобились считаные недели. Ещё вчера украинская политика существовала между цензурой, полулегальными обществами, эмиграцией и Львовом. Теперь запреты исчезли, власть в Петрограде сама заговорила о свободах — и выяснилось, что начинать с чистого листа никому не требуется. Люди, организации, программы и даже готовый исторический нарратив уже были. Оставалось превратить движение в политику.

И это произошло до Ленина, до Октября и без участия большевиков.

Хронология весны–лета 1917-го — и пока без единого большевика у власти.

17 марта — в Киеве создаётся Центральная Рада. Её председателем заочно избирают Михаила Грушевского — того самого львовского профессора, автора «Истории Украины-Руси». Апрель — Всеукраинский национальный конгресс превращает Раду из кружка политических и общественных организаций в представительный орган украинского движения; к июлю в ней уже 822 депутата. Май — I Всеукраинский военный съезд под председательством Симона Петлюры: около 700 делегатов заявляют, что представляют почти полтора миллиона украинцев в русской армии. Июнь — II Военный съезд собирает уже около 2500 делегатов, причём проводится вопреки прямому запрету военного министра Александра Керенского. Первый Универсал Центральной Рады, 23 (10) июня 1917 года: «Не отделяясь от всей России… народ украинский должен сам хозяйничать своей жизнью». Автономия — явочным порядком, не спрашивая Петроград. Источник: Wikimedia Commons, public domain.

23 июня — I Универсал: Центральная Рада явочным порядком провозглашает автономию Украины, не дожидаясь согласия Петрограда. Следом появляется собственное правительство — Генеральный секретариат во главе с Владимиром Винниченко.

А дальше украинский вопрос добирается уже до самого Временного правительства. 15 (2) июля 1917 года министры-кадеты выходят из кабинета, протестуя против соглашения, заключённого делегацией Временного правительства с Центральной Радой. Правительственная коалиция в Петрограде рушится — за четыре месяца до Октября. К осени Рада уже ведёт собственную политическую игру и всё меньше оглядывается на столицу.

Но одно дело — съезды, универсалы и несколько сотен депутатов. Другое — сколько людей действительно стояло за этим движением. Ответ дали выборы в Учредительное собрание в конце 1917 года — первые в истории России всеобщие, равные и прямые выборы при тайном голосовании.

В украинских губерниях было подано около 7,58 миллиона голосов. Украинские эсеры получили 45,3 %, а украинские национальные списки в совокупности — около 61,5 %. Для сравнения: большевики — около 10 %, кадеты — 3,7 %.

То есть к моменту Октября украинское движение было уже не кружком львовских профессоров и киевской интеллигенции. За ним стояла массовая электоральная база — прежде всего крестьянская. Спорить можно было о том, чего именно хотели эти избиратели: автономии, федерации или полной независимости. Но спорить с масштабом самого движения после этих выборов становилось значительно труднее.

Большевики на Украине не задавали повестку — они на неё реагировали. Ничего удивительного: основную массу населения богатых чернозёмных губерний составляло крестьянство, а большевики оставались прежде всего партией промышленного города, солдатских гарнизонов и части рабочих центров.

Поэтому пространство для реальной политической борьбы здесь было довольно узким. Большевикам приходилось работать с двумя вопросами, которые уже мобилизовали миллионы людей независимо от них: земельным и национальным. Первый позволял бороться за крестьянство, второй — либо перехватывать требования украинского движения, либо противопоставлять ему собственную модель национального самоопределения.

Иными словами, большевики пришли на Украине не на пустое политическое поле. К осени 1917 года оно уже было поделено между крестьянским социализмом, украинским национальным движением и местными Советами. При своих десяти процентах большевикам предстояло не создать эту повестку, а встроиться в неё, перехватить её — и в конечном счёте попытаться подчинить себе.

Ричард Пайпс — классик антикоммунистической историографии — объяснял этот результат не большевистской пропагандой, а куда более прозаической вещью: землёй.

«…желание разделить богатый украинский чернозём независимо от России, исключительно в пользу местного населения, стало мощным фактором развития националистических настроений среди украинских сельских масс».

Вот где национальный вопрос соединялся с социальным. Для крестьянина спор об Украине переставал быть спором профессоров о языке, истории и этнографии, когда рядом оказывался вопрос: кому достанется земля? Национальная идея получала мощный аграрный двигатель и уходила из интеллигентских кружков в деревню.

Большевики этот процесс не создали. Осенью 1917-го они пришли сюда не создателями украинского вопроса, а его политическими конкурентами — и эти выборы проиграли.

Брест раньше Бреста

20 ноября 1917 года — III Универсал: Центральная Рада провозглашает Украинскую Народную Республику. Обратите внимание на заявленные границы. В состав УНР включаются не только Киевская, Волынская, Подольская, Полтавская и Черниговская губернии, но также Харьковская, Екатеринославская, Херсонская и Таврическая — без Крыма. Иными словами, значительную часть территорий, которые сегодня любят описывать как впоследствии «подаренную большевиками Новороссию», украинская власть объявила своей ещё до любых большевистских решений о границах Украины.

25 января 1918 года — IV Универсал: УНР провозглашается независимым государством.

А 9 февраля 1918 года происходит особенно любопытная вещь: Украина заключает свой Брест раньше Советской России. УНР подписывает в Брест-Литовске отдельный мирный договор с Германией, Австро-Венгрией, Болгарией и Османской империей. Для Восточного фронта это первый подписанный мирный договор.

Большевистская Россия в этот момент своего мира ещё не заключила. Советская делегация поставит подпись под Брестским договором только 3 марта — почти месяц спустя.

Получается хронологический парадокс, который часто теряется в позднейших спорах: сначала независимость УНР и её собственный Брест с Центральными державами — и только потом Брестский мир большевиков. Брест-Литовск, ночь на 10 февраля 1918 года: делегация Центральной Рады подписывает мир с Центральными державами — почти на месяц раньше Советской России. Источник: Wikimedia Commons, public domain.

Дальше 1918 год на Украине идёт своим чередом — и по-прежнему без всякого «создания Украины Лениным».

Весной германские войска входят на Украину уже по приглашению правительства УНР и на основании её собственного Брестского договора. 29 апреля Центральная Рада принимает Конституцию УНР — и в тот же день её власть заканчивается: при поддержке немцев происходит переворот, и гетманом становится Павел Скоропадский. УНР сменяется Украинской Державой.

Но и это не конец. После поражения Германии режим Скоропадского рушится. 14 декабря гетман отрекается, Киев занимает Директория во главе с Владимиром Винниченко и Симоном Петлюрой, восстанавливающая республиканскую УНР.

За один 1918 год украинская государственность успевает пройти через Центральную Раду, Гетманат и Директорию. Меняются правительства, политический строй, внешние покровители и армии — но сама Украина как отдельный субъект политики никуда не исчезает. Она заключает международный договор, формирует правительства и вооружённые силы, претендует на территорию — и воюет, в том числе против большевиков.

Поэтому хронология здесь особенно неудобна для формулы «Ленин создал Украину»: к моменту, когда большевики смогут установить над большей частью Украины устойчивый контроль, украинская государственность будет существовать и воевать уже не первый год.

С этого момента меняется сама постановка вопроса. Дальше нам придётся говорить уже не о том, «как большевики создали Украину», а о том, как они воевали за территорию, на которой к их приходу уже существовало собственное государство — со своим правительством, армией, дипломатией, заявленными границами и международными договорами.

Большевики не создавали Украину с чистого листа. Они создавали свою, советскую Украину — как альтернативу действовавшей УНР. А это две принципиально разные истории.

Что же на самом деле сделали большевики

Вот теперь — о той части заявления депутата, в которой есть правда.

Большевики действительно построили советскую Украину — будущую УССР. Но посмотрите, как она возникала.

В декабре 1917 года Центральная Рада отвергает ультиматум Совнаркома. Почти одновременно в Харькове большевики и их союзники создают альтернативный Всеукраинский съезд Советов, объявляют Центральную Раду низложенной и формируют собственное украинское советское правительство — Народный секретариат.

Больше того, первоначально сохраняется даже название «Украинская Народная Республика», только теперь — республика Советов. На одной территории появляются два центра власти, каждый из которых объявляет себя Украиной и не признаёт другого.

Это важная деталь. Большевики не рисуют Украину на пустой карте. Они создают конкурирующую советскую Украину — в борьбе за политическое пространство, сложившееся до них.

А дальше начинается война, которая с перерывами занимает почти три года. Киев переходит из рук в руки, сталкиваются армии УНР, красные, белые, махновцы, многочисленные повстанческие отряды; вмешиваются Германия и Австро-Венгрия, затем Антанта и Польша. Всё это происходит на территории, которая только что пережила мировой фронт, революцию и распад прежнего государственного аппарата.

Ричард Пайпс описывал происходившее так:

«История Украины с 1917 года… до начала 1920-го, когда советская власть была окончательно установлена, отражает состояние стремительно распространявшейся анархии — и по размаху, и по длительности, пожалуй, уникальной в истории современной Европы».

Так не выглядит «создание республики декретом». Так выглядит многолетняя борьба за власть и территорию, на которую одновременно претендуют УНР, большевистская советская Украина, Деникин с его «единой и неделимой Россией», Махно и множество местных атаманов.

Так национальный вопрос превращается уже не просто в идею, а в оружие Гражданской войны.

В конце 1919 года, после предыдущих неудач советской власти на Украине, Ленин пишет «Письмо к рабочим и крестьянам Украины по поводу побед над Деникиным». Он подчёркивает признанное ВЦИК право Украины на независимость и формулирует принцип:

«Мы хотим добровольного союза наций, — такого союза, который не допускал бы никакого насилия одной нации над другой…»

Момент выбран очень удачно. Белые идут под лозунгом «единой и неделимой России»; большевики противопоставляют ему право наций на самоопределение и обещание добровольного союза. В стране, где подавляющее большинство населения составляли крестьяне и где национальный вопрос уже соединился с земельным, это было не отвлечённой теорией, а практической политикой борьбы за власть.

Та же проблема всплывёт снова в 1922 году, когда Сталин предложит «автономизацию»: советские республики должны были войти в РСФСР на правах автономий. Ленин выступит против. Вместо расширенной РСФСР появится СССР — союз формально равноправных республик, каждая со своей государственностью и даже формальным правом выхода.

Не потому, что Ленин вдруг полюбил украинский национализм. Логика была куда прагматичнее: после нескольких лет Гражданской войны большевики прекрасно знали цену попытки собрать бывшую империю исключительно под вывеской «единой и неделимой».

И вот это большевики действительно сделали: они не придумали Украину и не породили украинское движение, но победили его альтернативные государственные проекты, построили собственную советскую Украину и затем встроили её в новую союзную конструкцию — СССР.

Про «подаренные территории» карта вообще отвечает лучше любых речей.

Донбасс — да, здесь решение большевистского центра было. В феврале 1919 года Совет Обороны постановил ликвидировать Донецко-Криворожскую советскую республику. В протоколе сохранилась предельно недвусмысленная формулировка: «Просить т. Сталина через Бюро ЦК провести уничтожение Кривдонбасса».

Но смысл этого решения был совсем не в том, чтобы «подарить украинцам исконно русские земли». Большевики ликвидировали отдельный донецко-криворожский проект и собирали единую советскую Украину, способную политически конкурировать с УНР и претендовать примерно на то же пространство, которое украинское движение ещё III Универсалом 1917 года объявило украинским. Советская Украина должна была стать альтернативой УНР, а не уступать ей восточные губернии только потому, что там существовал отдельный советский центр.

Заметим: граница после этого вовсе не застыла навечно. Таганрог и значительная часть восточного Донбасса, первоначально находившиеся в составе советской Украины, в ходе размежевания 1924–1925 годов были переданы РСФСР. Карта двигалась в обе стороны.

А дальше — простая хронология. Крым передали из РСФСР в Украинскую ССР в 1954 году, при Хрущёве. Западная Украина вошла в состав УССР в 1939 году, при Сталине, после раздела Польши. Закарпатье присоединят ещё позже — в 1945 году.

Поэтому свести современные границы Украины к формуле «Ленин взял русские земли и подарил их Украине» невозможно уже на уровне календаря. Эти границы складывались десятилетиями — при Ленине, Сталине и Хрущёве, в результате Гражданской войны, советского территориального размежевания, раздела Польши и итогов Второй мировой.

Ленин участвовал в создании территориальной конструкции советской Украины. Но ни всю её территорию, ни тем более границы Украины 1991 года он не создавал.

Девять лет, а не «десятилетия»

Остаётся коренизация — те «десятилетия» из цитаты, в течение которых коммунисты якобы насаждали на Украине новую идентичность.

Начнём с хронологии. Курс на коренизацию официально закрепляет XII съезд РКП(б) в апреле 1923 года. В украинском варианте он превращается в масштабную украинизацию государственного аппарата, образования, печати и культуры. Перелом наступает в конце 1932 года, когда решения ЦК и Совнаркома начинают сворачивать прежнюю политику, особенно жёстко — за пределами УССР.

В полную силу она проработала около девяти лет — а не «десятилетия».

Масштаб был огромный. Чиновников заставляли учить украинский язык, государственное делопроизводство переводили на украинский, расширялась сеть украинских школ, стремительно росла украинская периодика. К концу 1920-х подавляющая часть республиканской прессы выходила уже на украинском.

И проводили всё это не подпольщики-петлюровцы. Одним из главных проводников форсированной украинизации при партийном руководстве республики был Лазарь Каганович, генеральный секретарь ЦК КП(б)У в 1925–1928 годах. В системе образования и культуры ключевой фигурой стал нарком просвещения Николай Скрыпник — старый большевик, член партии ещё с 1897 года.

Причём эксперимент не ограничивался границами УССР. Украинизация шла и в районах РСФСР со значительным украинским населением — прежде всего на Кубани, Северном Кавказе, в отдельных районах Центрально-Чернозёмной области и на Дальнем Востоке. Открывались украинские школы, выходили газеты, на украинский переводилось местное делопроизводство.

А затем маятник качнулся обратно. В декабре 1932 года Москва потребовала прекратить украинизацию ряда районов РСФСР, перевести школы и печать обратно на русский. В 1933-м Скрыпника обвинили в националистических уклонах; после начала кампании против его политики он покончил с собой.

Так что здесь в исходном обвинении есть реальное историческое ядро: большевики действительно проводили сверху чрезвычайно масштабную украинизацию. Но превращать её в «десятилетия насаждения русофобии» — значит сначала растянуть девять лет интенсивной политики на неопределённые десятилетия, а затем подменить государственную языковую и кадровую политику эмоциональным термином, которого в её официальной программе не было.

Зачем партия вообще это делала? Здесь даже не приходится гадать. Мотив подробно разобрал один из главных специалистов по советской национальной политике, гарвардский историк Терри Мартин. Его формула предельно прагматична:

«Профилактическая политика, призванная обезвредить и предупредить развитие национализма».

А первые строки его «Империи „положительной деятельности“» задают всю последовательность:

«Новое революционное правительство России первым из старых европейских многонациональных государств столкнулось с поднимающейся волной национализма и ответило на неё систематической поддержкой национального сознания своих этнических меньшинств».

Обратите внимание на глаголы: столкнулось — и ответило. Именно в таком порядке.

Большевики не обнаружили пустое пространство и не решили вырастить там национальности с нуля. Они получили бывшую империю, в которой национальные движения уже существовали, создавали партии, правительства и армии, провозглашали независимость и несколько лет воевали за неё.

Ленин, как показывает Мартин, относился к национализму как к буржуазному инструменту, но признавал его эффективность: национальная идея работала именно потому, что облекала реальные социальные, культурные и политические конфликты в национальную форму. Большевистский ответ был поэтому совершенно инструментальным: перехватить национальную программу у противника, признать язык, кадры и территориальную государственность — и поместить всё это внутрь советской системы. Если национальная идентичность всё равно существует, пусть она будет советской, а не антисоветской.

Сталин ещё на X съезде партии в 1921 году, рассуждая об Украине, говорил, что русифицированные города неизбежно будут украинизироваться под воздействием окружающей украинской деревни. Для большевистского руководства украинское большинство деревни было исходным политическим фактом, с которым приходилось работать, а не результатом будущей украинизации.

А теперь — чем эти «десятилетия насаждения» закончились.

В декабре 1932 года курс резко меняется. В партийно-правительственных решениях появляются уже совсем другие слова: «петлюровские» и «буржуазно-националистические элементы». Украинизацию в районах РСФСР сворачивают, украинское делопроизводство, школы и печать переводят на русский. Особенно быстро это происходит на Северном Кавказе.

Репрессивный поворот, впрочем, начался ещё раньше: в 1930 году прошёл процесс по делу «Союза освобождения Украины» — организации, сконструированной ОГПУ и лишь названием отсылавшей к эмигрантскому союзу 1914 года. Теперь же начинается разгром уже самой инфраструктуры украинизации: чистки Наркомпроса, преследования преподавателей, писателей и партийных работников, обвинённых в «националистическом уклоне». В 1933 году кончает с собой Николай Хвылевой. Через два месяца — нарком просвещения Николай Скрыпник, один из главных архитекторов украинизации. Николай Хвылевой и Николай Скрыпник — писатель и нарком просвещения УССР, две ключевые фигуры украинской культурной политики 1920-х годов.

Историк Рэймонд Пирсон, суммируя выводы Мартина, поэтому называет декабрь 1932 года главным политическим водоразделом межвоенного СССР.

Получается довольно стройная последовательность. Большевики столкнулись с готовым украинским национальным движением. Попытались его перехватить. Девять лет проводили масштабную украинизацию, чтобы сделать национальную идентичность совместимой с советским государством. А когда Москва решила, что эта политика начинает не обезвреживать национализм, а создавать для него собственную институциональную базу, — курс развернули в противоположную сторону.

Столкнулись → перехватили → советизировали → испугались результата → свернули.

Коммунисты сначала построили механизм украинизации, а затем сами же начали его демонтировать и репрессировать многих его исполнителей. Куда именно в эту хронологию помещаются «десятилетия насаждения воинствующей русофобии» — вопрос уже не к истории, а к автору заявления.

Так кто создал Украину?

Соберём сюжет целиком.

Идентичность и национальное движение — XIX век, настолько заметные, что империя сорок лет боролась с ними цензурой. С важной оговоркой: отдельные центры этого движения получали поддержку из-за рубежа — и этот фактор мы уже разбирали выше.

Массовая политическая база — 1917 год: Центральная Рада, автономия, затем УНР и поддержка украинских партий на свободных выборах. Здесь действует та же оговорка: внешняя поддержка была частью истории движения, но не заменяла его внутренней социальной базы.

Советская государственная оболочка — да, большевики: республика, конституция, границы, аппарат, национальные кадры.

Финальные территориальные очертания — Сталин в 1939-м и Хрущёв в 1954-м.

Заявление депутата ЛДПР Антошина держится на одной простой операции: из истории вычёркивается 1917 год. Нет Центральной Рады, нет Универсалов, нет УНР, нет проигранных большевиками выборов, нет украинского Бреста — и тогда советская Украина возникает из ниоткуда — готовой.

Верните 1917-й на место — и большевики займут своё настоящее место в этой истории: не создателей Украины, а её самых успешных конкурентов. Они не придумали украинское движение — они победили в борьбе за власть над территорией и населением, где это движение было на месте задолго до них. Они выиграли войну у тех, кто провозгласил украинскую государственность раньше, а затем удержали победу, присвоив значительную часть программы проигравших: республику, национальные институты, язык, кадры и саму идею отдельной Украины внутри нового союзного государства.

В общем, почти правда. Только не в 1918-м, а начиная с XIX века; не союзную республику, а конкурента уже существовавшей УНР; не подарили территории, а двигали границы в обе стороны; и не создали, а победили.

Поэтому на вопрос «кто создал Украину?» нет одного имени и одной даты. Национальное движение сформировало политическую нацию, революция дала ей собственный проект государства, большевики разгромили этот проект и институционализировали Украину уже в советской форме, а последующие советские руководители дорисовали её границы.

Государства вообще плохо создаются одним росчерком пера — ни в 1918-м, ни в 1922-м. А вот проиграть страну, вычёркивая из её истории неудобные годы, — это, как показывает опыт последней российской империи, вполне реально.

Первый содержательный критерий этого процесса - динамика товарного производства. У Маркса и Энгельса коммунизм характеризуется исчезновением стоимостных отношений: продукт перестает быть товаром, потому что распределение перестает опосредоваться обменом. Соответственно, признаком движения будет сокращение сферы действия закона стоимости - а признаком остановки или отката станет обратное: институционализация товарных отношений и их теоретическое оправдание как «неизбежных при социализме», то есть уже знакомая нам операция превращения переходной черты в постоянную норму.

Второй критерий - характер собственности, и здесь важно не путать юридическую форму с фактическим содержанием. Классическое право различает три правомочия, восходящие к римской юридической традиции: юзус - право пользования вещью, фруктус - право извлечения из нее дохода, плодов, и абузус - право отчуждения или уничтожения вещи. Национализация, как правило, меняет только держателя абузуса: право распоряжения переходит от частного лица к государству как юридическому собственнику. Но юзус, и что важнее - фруктус, то есть право на присвоение результата труда, на прибавочный продукт, может при этом оставаться отделенным от непосредственных производителей и сосредоточенным в руках управленческого аппарата. Поэтому критерий процесса здесь таков: происходит ли реальное воссоединение всех трех правомочий в руках ассоциированных производителей, или система лишь меняет субъекта, сохраняя прежнее отчуждение производителей - то есть, по существу, ту же структуру эксплуатации, только с государством на месте прежнего частного собственника.

Третий критерий - судьба государства как аппарата принуждения. Энгельс в «Анти-Дюринге» настаивает, что государство не отменяется единовременным актом, а отмирает - постепенно, по мере исчезновения классовых антагонизмов, которые оно призвано сдерживать. Признак движения - сокращение во времени функций государства именно как органа подавления. Признак остановки - обратное: усиление аппарата и обретение им самостоятельной, надклассовой легитимации, при которой государство защищает уже не переходный порядок, а само себя как систему.

Четвертый критерий связан с разделением труда. У Маркса и в «Немецкой идеологии», и в «Критике Готской программы» проходит отдельная линия: преодоление жесткого закрепления людей за профессиями, и в первую очередь снятие противоположности между умственным и физическим трудом. Критерий процесса - сокращается ли эта пропасть со временем, или воспроизводится в новых формах, порождая замкнутые страты управленцев и технической интеллигенции, отделенные от остальных производителей не менее жестко, чем прежние сословные и классовые границы.

Важно при этом не путать низкий стартовый уровень развития этих признаков с их отсутствием как таковым. Низкий уровень закономерен - это и есть те самые родимые пятна старого общества, о которых писал Маркс в «Критике Готской программы». Оценивать нужно не наличие пережитков на старте, а тенденцию: сокращаются ли они со временем, или, напротив, закрепляются и получают теоретическое оправдание.

И последнее методологическое замечание: раз перед нами процесс, а не состояние однажды достигнутого социализма, он в принципе обратим. Он может останавливаться и разворачиваться вспять, причем по любому из перечисленных критериев в отдельности или по всем сразу. Поэтому корректный вопрос применительно к конкретному историческому случаю звучит не как «был ли построен социализм», а иначе: в какой момент и по каким именно признакам процесс движения к коммунизму застопорился или пошел в обратную сторону. И был ли он в какой-то исторический момент?

Социализм в эту схему не встраивается как отдельная формация. Это просто имя, которое история закрепила за начальным этапом коммунизма. И из этого факта вытекает важное следствие: момент разрыва, революционный сдвиг - когда буржуазия теряет свое господствующее положение (причем необязательно через политический переворот) - происходит один раз, на стыке капитализма и коммунизма, то есть в момент перехода к социализму. А вот дальнейшее движение от социализма к зрелому коммунизму, тем более в глобальном масштабе, - это уже не скачок, а постепенный, эволюционный процесс внутри уже утвердившейся новой формации.

Ленин в «Государстве и революции» следует этой же логике: социализм и коммунизм у него две фазы одного общества, различающиеся степенью зрелости, а не два разных строя. Институционализированный же советский марксизм-ленинизм со сталинского времени эту схему меняет: социализм получает статус самостоятельного этапа со своими особыми экономическими законами, такими как сохраняющееся товарное производство, закон стоимости, и фактически встает в один ряд с формациями, а не остается внутри коммунистической. Позднейшая концепция «развитого социализма» лишь закрепляет этот разрыв со схемой «первая фаза - высшая фаза», добавляя промежуточную стадию зрелости, которой у Маркса нет. Меняется и логика разрыва: если у Маркса и Ленина революционный момент один - утрата буржуазией господства, - то в сталинской практике появляется тезис об обострении классовой борьбы уже после установления советской власти, то есть о продолжающихся разрывах там, где по исходной схеме должен идти эволюционный процесс.

Но это теоретическое новшество не было продиктовано внутренней логикой самой теории. Оно возникло как задним числом подведенное обоснование под уже сложившуюся политическую и экономическую систему, которая от действительного, марксова социализма заметно отклонилась. Превращение социализма в отдельный, самодостаточный этап со своими законами было не развитием марксизма, а его ревизией под нужды конкретной практики: система оправдывала себя, объявляя саму себя нормой. Такая перестройка живой теории не была необходима, она была продиктована удобством правящей прослойки.

Поэтому наиболее последовательным в марксовой логике остается именно исходное понимание: социализм - это не состояние и не строй, а процесс движения от свержения буржуазного господства к коммунизму. Все прочее, что присваивает себе это имя, минуя саму логику процесса, остается социализмом лишь на словах.

ТУРБИНЫ ИЗ ШВЕЦИИ.

В порт доставлено на норвежском пароходе первые три турбины для Волховстроя,
заказанные в Швеции.
Вместе с турбинами прибыли также и отдельные части к ним.
Общий вес груза превышает 30 тыс. пуд.
Турбины перегружаются в порты на железнодорожные платформы для отправки на место назначения.
К установке турбин будет приступлено в начале будущего года если Волховстрою будут отпущены средства для работы по плану.

УСОВЕРШЕНСТВОВАНИЕ МОСКОВСКОГО ГОРОДСКОГО ХОЗЯЙСТВА.

Прибывший из Берлина в Петроград уполномоченный Мосвнешторга сообщил, что Мосвнешторг ведет переговоры с английскими, французскими и германскими фирмами об установлении в Москве регулярного автобусного сообщения.
В Москву отправлены для испытания автобусы английских и французских фирм.
Мосвнешторг в настоящее время разрабатывает проект метрополитэна, пользуясь рядом ценных указаний тов. Красина.
При содействии французских фирм предполагается устроить в Москве склады электрических и газовых счетчиков и водомеров, при чем водомерами будут снабжены все без исключения московские дома.
Заграничное представительство Моссовета ведет также переговоры с французами о сооружении мусоросжитательной станции.

ЭКСПОРТ РУССКОГО ХЛЕБА.

РИГА, 3 декабря.
За последнее время значительно усилился транзит хлеба из СССР,
Ежедневно в Латвию прибывает около 150 вагонов,
Экспортируемый хлеб идет через рижскую и виндавскую гавани.
Часть его продается на местном рынке.

СТОКГОЛЬМ, 3 декабря.
Орган финансовых кругов «Свенска Финанстиднинг» констатирует, что советской России удалось в значительной степени вытеснить Америку на европейском хлебном рынке, и указывает, что усиление экспорта является поворотным пунктом в развитии экономической жизни России.