DimaLang

А Саня, если машет, лучше подойти. Тусовка портовская, а Сашка там давно работает, и если кран сломался — он за него. Ну и началось вот это вот всё: мол, не стесняйся, заходи, чо ты как не родной, присаживайся... Налил мне сразу и положил руками на огромную тарелку одну креветку. Ну, из блюда с салатом достал пальцами. Я кочевряжился, конечно, поначалу, но там было столько вкусной еды, а я после тренировки. Человек я прагматичный — всё равно всё не съедят, повыбрасывают, прокиснет всё, пропадёт зазря, и я начал себе накладывать.

Там ещё люди начали подходить, радоваться, что встретили меня, давай со мной чокаться сразу, даже незнакомые, со словами: "Серёга, а ну-ка давай накатим за Новый год". А я — Дима. Все нарядные в костюмах, дамы в вечерних платьях с блёстками, ну, и я тоже в костюме, только спортивном. Ещё и с рюкзаком, в котором майка, шорты и носки. Но на случай чего, если что — это у меня новогодний костюм, решил я, и продолжил спасать еду.

А я человек спортивный же и терпеть не могу отставать. Ну а они-то начали раньше меня. В общем, когда я уже окончательно обожрался, я начал их догонять по состоянию беспримерного счастья при помощи специальных жидкостей.
И помню, подхожу к Сане, мол, спасибо, пойду я уже, а то неудобно... Сашок посмотрел на меня отеческим взглядом и говорит: "Чо ты как маленький, садись давай, выпьем с тобой."

И тут резкая боль в висках. Прям голову по подушке двигать больно. Открываю глаза и чувствую — зря открыл. Как я оказался дома, я категорически не помню. Было довольно странное ощущение, такое, как будто я только что поел и немного перебрал. И перебрал не только по еде. Рядом спал рюкзак с носками. И даже здорово, что рюкзак, а не Саня, подумалось мне.
Я чего эту историю вспомнил-то?! — случилось это 30 декабря. Это был первый по-настоящему грустный Новый год в моём исполнении, когда ни до, ни после боя курантов я не ел и не пил и очень понимал Ипполита, которому сильно не нравилась заливная рыба. Потерпите, всего два дня осталось.

А жизнь же — она не прямая, как рельса, она как кардиограмма — туда-сюда…
В общем, пока моё холодное расчётливое нутро наслаждалось вермутом, любопытство подкралось незаметно и нажало на ChatGPT. А по пьяни с ним болтать — милое дело, ага. Наржались на год вперёд. Ну я так точно. Ну и между делом у меня возникла потребность сделать маленькую программку. Так как я профессиональный программист уровня copy/paste, я обратился к этому чату за помощью. Боже, как это было всё увлекательно. Дня два, примерно. Моя принципиальность выгнала нахрен мою творческую составляющую, и мы решили делать проект как надо, до конца. А этот GPT ещё и подпёздывает, мол: давай, не сдавайся, осилим.
Мне по наивности казалось, что ИИ не может устать. Ну а что там уставать?! Я ему говорю, что мне надо — он мне пишет код, и все счастливы. Выяснилось, что счастливы не совсем все дня через три. Я смотрю — а мой проект как-то не так выглядит, как сначала. Я этому терминатору говорю: ты что ж это, падла, делаешь?! Я ж тебе доверяю. А он без зазрения совести извиняется, любезничает и соглашается, что напорол хуйни, но вернуть уже ничего не может. Вот именно в этот момент я заполнил пробелы по мату лет на 20 сразу. Ага, минут в пять уложился. А этот — так вы не переживайте, мы завтра с вами продолжим. Я попрощался с ним и ещё лет на 7–8 наматерился.

А я ещё и в отпуске, как назло. Вышел на улицу, подышал глубоко, успокоил последние два нерва и вернулся к GPT. А этот счастлив был меня видеть, как родного. А я человек творческий, эмпатичный, повёлся и давай дальше программку делать. Эта настырность лезет ещё — я часа в три ночи каждый день заканчивал.
Мамой клянусь, никто и никогда в жизни меня так не выводил из себя. Со мной работали большие профессионалы по нервотрепанию с многолетним опытом, но они — лохи педальные по сравнению с этим эй-ай. А с него-то как с гуся вода — он любезный, очень виноватый и понимающий постоянно. Так мне и пишет: «Понимаю ваше разочарование, и гнев ваш абсолютно оправдан…»

Ничто в моей жизни не бесило меня больше, чем это. Но — говорит — вы не переживайте так, ага, мы с вами всё восстановим, и будет как новенькое. А если не получится, так мы начнём всё заново. Вы же в отпуске, времени у вас навалом, как вы выразились. И тут случилось страшное. Я сто процентов не говорил ему своё имя, более того — я живу в Голландии, и меня тут все называют Dima. А этот мне тут выдаёт: «Дмитрий, вот файл, который вы просили, и он сильно лучше предыдущего и уж точно намного лучше наших первых трёх вариантов». Меня разорвало в клочья от всего его предложения. Я уже и забыл, что мы четвёртый раз переделываем тот же самый файл, а он напомнил, падла. Конспирология во мне проснулась впервые в жизни, и я у него так и спросил: ты откуда имя моё знаешь, Электроник сраный? Ну и вишенкой на торте моей нервной системы стало сообщение, что я полностью исчерпал лимит бесплатной версии и придётся немного подождать. До завтра. Ох, как изысканно я сквернословил… Это ж я ему в этот момент писал про то, что он шкура продажная и скотина неблагодарная, а это сообщение не отправилось, потому что предыдущее было последнее. Я выкурил все сигареты в хате и пошёл бить морду этому GPT обсценной лексикой.

Выяснилось, что я исчерпал и второй лимит, и теперь меня подключат нескоро. Я орал в монитор, что вертел их на хую в разных направлениях и я лучше удавлюсь, чем заплачу им эти сраные 25 долларов. У меня словарный запас не бесконечный, и я ходил по дому нервным Лениным и вспоминал слова, которые я монитору ещё не говорил. И тут как раз принципиальность с креативом наложились друг на друга неудачно, и я выкрикнул: «Перхоть ты подзалупная!» — и ушёл в магазин, сильно хлопнув дверью.
И тут выяснилось, что главный код, запускающий программу, остался у него. Это ж как у них там, сука, всё продумано-то, а! Я держался как мог. Я уходил на другие ресурсы, но они ломали мою программу с новой силой, с каким-то особым остервенением. Ну они явно там созвонились: мол, мочи этого Дмитрия, он уже на сносях практически, вот-вот должен сломаться. Вы ему там всё вообще перемешайте, чтоб уж наверняка перешёл на платочку. Ну это я сам себя и мою творческость успокаивал.

Ну две трети проекта готовы — ну не сдаваться же. Хотя либо там, либо там сдаваться пришлось бы по любому. И тут этот актёрище мой внутренний: ну что ты уцепился в эти сраные 20 долларов?! Посмотри, какую красоту мы с тобой создали. Плюнь ты хоть раз в эту принципиальность и доделай хоть одно дело в своей жизни до конца. Я не сразу и понял, что это моя упёртая часть нашла изысканный подход и косит под интеллигенцию.
Да, заплатил, блядь. Да, уже жалею. Да, на голове, как и нервов, осталось ровно две волосины, но проект надо доделывать. Так, по крайней мере, мне моя принципиальность и творческое я сказали. Не знаю, хватит ли отпуска и закончу ли программку вообще, но раз уж я заплатил, то мы с моей жадностью хуй сдадимся — заплатим ещё раз.

Так вот, где-то в конце 90-х годов официальная Латвия что-то там наговорила в очередной раз, и приезжать в Ригу Виктору Степанычу было не с руки. А деньги никто не отменял, несмотря на разговорчики. И он решил, что ну её, эту Ригу, нафиг — и поехал напрямик к нам, в нашу тихую гавань. В столице-то привыкли к подобного рода гостям, и там есть специальные протоколы, задействованы особые службы, что-то там как-то перекрывают, охрана, безопасность и так далее. А у нас в 180 км от Риги какой нафиг протокол?! Мы там жили неторопливо, тихо и настолько спокойно, что никакого нашествия мерседесов, мигалок и кучи полиции мы никак ожидать не могли. Не ожидал этого и водитель автобуса, на котором ехал я.

Короче, там кто-то с кем-то не созвонился или не успел, и этот вихрь из бронированных машин неожиданно ворвался в наш кисель, который двигался по правилам 50 км/ч. По идее, должны были везде на перекрёстках зажечь красный свет — и всё было бы нормально, но этого не произошло. Эти мерседесы неслись с какой-то невероятной скоростью и объезжали наши машины как кегли. Чтобы не стать сбитой кеглей, водитель автобуса резко нажал на тормоза, и эта черномырдинская рать пулей пролетела мимо нас, прыгая с тротуара обратно на дорогу.

И всё было бы ничего, но я был единственным пассажиром в автобусе, который стоял и держался за эту металлическую палку. Это были времена, когда только появились первые мобильные телефоны и функция СМС, и я строчил сообщение. Все пассажиры ударились головой о мягкие спинки сидений, а я со всего маху врезал по этому металлическому столбу лицом.

Водитель посмотрел на меня в зеркало: мол, ты жив там?! Я кивнул, и мы медленно поплелись дальше. Это на следующий день и люди, и пресса обсуждали визит Черномырдина в наш город, но никто не знал, что он дал мне по морде железной трубой. А потом все удивлялись — чего это Виктора Степаныча сняли с должности. Ну, по крайней мере, я считал это абсолютно заслуженным. Я две недели ходил с фонарём под глазом.

P.S. Никогда такого не было и вот опять!

У мамы, в отличии от этих дурацких гостей, духи были надёжно спрятаны в сумочке. Надёжно - это по её версии. Нет ничего невозможного для человека с интеллектом, а он у меня был. Ремня не хотелось категорически, но я обещал себе в глаза больше ничем себе не брызгать никогда в жизни. Мама опрометчиво пошла в магазин, а там с дамской сумочкой делать было нечего. Я проводил маму и для абсолютной невиновности помахал ей рукой в окно наивным лицом. С тех пор мама точно знала, что если я её провожаю, в доме готовится спецоперация с тяжёлыми последствиями.

Я всё изучил заранее и лицо больше не подставлял. Мама брала флакончик в руку, зажимала его между большим и указательным пальцем, делала какой-то магический вензель рукой в воздухе и мазала себя этим где-то за ушами зачем-то и немножко на шее. А с координацией в детстве дела обстоят так себе и на следующий день мама на работу пошла с родным, натуральным запахом, а я в садик пришёл активно пахнущий ромашкой, полынью и чем-то ненавязчиво сладеньким. Не то что маме было жалко воды с запахом, нет, просто именно тогда я выяснил, что такая вода дорого стоит. А там было-то, смех один - даже на попить мало.

Долгие годы меня парфюм после этих двух случаев не интересовал вообще, пока в пятнадцать лет, я так и не понял зачем, у меня на лице начали расти волосы. Впервые в жизни с тезисом "в природе прекрасно всё" я был категорически не согласен. Когда объёмы пуха достигли катастрофических размеров, выяснилось, что их можно сбрить. Пух выглядел так ужасно, что я готов был на любую экзекуцию.

Я видел в кино как мужики бреются. У них чем-то белым намазано пол лица зачем-то и они водят очень опасным лезвием сверху вниз. Камикадзе какие-то, ей богу. У них ещё выражение лица при этом такое...

Я и так был сильно некрасивый - не хватало мне ещё с таким лицом ходить. У специальных людей я узнал, что существуют электробритвы. Что это такое я не знал, но это лучше чем вот с тем выражением лица ходить, полагал я. Так, я впервые в жизни совершил покупку. Это была электробритва "Харьков". Предмет, красоты неописуемой, в плотно закрывающейся коробочке с кабелем и кисточкой. Кисточка оказалась не для лица, как я рассчитывал, ну и фиг с ней. В подробной инструкции было написано и нарисовано как вилку втыкать в розетку, а это я уже давно умел делать. Не зря ремня получал трижды. Воткнул вилку и с трудом нажал на клавишу. Так у нас в доме поселился звук газонокосилки и помехи в телевизоре. Красота требует жертв, подумалось мне и я приложил прибор к пуху. Именно в этот момент у меня началась мутация голоса. Я орал каким-то невероятным басом и я не помню, что было главной причиной - боль от выдранных из лица волос, или страх от не своего голоса, исходящего из меня же.

Люди мы были не религиозные, но ощущение, что в меня через розетку заселились бесы меня не покидало ещё долго. Первое в жизни приобретение оказалось неудачным, как и когда-то первый блин, первая яичница, первая вермишель. Если до этого я был умеренно страшненьким с нормальным голосом, то в тот вечер из меня говорили вурдалаки и выдранный клок волос на щеке только усиливал впечатление.

В тот вечер на фоне пубертатного кретинизма, я решил пойти и броситься в морскую пучину с обрывистого берега, тем более что у нас в городе всё для этого было предусмотрено. Там на берегу мне хватило сил только на то, чтобы от души поплакать и вернуться страшному домой. Хотелось умереть во сне, как-нибудь безболезненно, но выражение "Дима, иди завтракать" загубило все мои планы на корню. Мама мне казалась жестокой женщиной, хоть и тактичной. Ржать вслух от моего вида и баса она ходила к себе в комнату, но на этом тактичность заканчивалась - всё было слышно.

Казалось бы, а причём тут история про знакомство с одеколоном в три года? Где связь? А она есть. К сожалению! Денег было страшно жалко и я сделал ещё несколько попыток побриться газонокосилкой. Инквизиция курит в сторонке недорогие сигареты.

Я таки решил освоить первый метод бритья, тем более, что умереть как-нибудь трагически я был готов полностью, как морально, так и физически. Под чутким руководством старших товарищей, чудом переживших этот страшный период, я намылил лицо. Мыло тогда было очень невкусное, но я очень скоро об этом забыл. Мне выдали это летальное оружие с лезвием "Нева" внутри и сказали води. Водить к тому времени я умел только хоровод, но мне сказали, что этот навык мне не пригодится больше никогда в жизни и я начал водить лезвием сверху вниз. Кровоподтёки меня нисколько не смущали, я всё равно собирался умирать от внезапно нахлынувшей неразделённой любви. Поэтому я кромсал себя безжалостно, но на всякий случай осторожно. Я смыл пену водой и выяснилось, что несколько пушинок таки остались торчать. Причин скоропостижно скончался у меня было по нескольку в день, но я надеялся, что эта последняя. А очень зря. Пока я ужасался порезами и торчащему из лица редкому камышу, старший товарищ со зловещим хохотом щедро плеснул себе на руки одеколона и прислонил всё это к моему лицу. Редкий случай в истории человечества - мой голос мутировал обратно и я взял самую высокую ноту в своей жизни.

Позже уже выяснилось, что у меня аллергия на эти лезвия и я купил электробритву "Philips" за какие-то немыслимые деньги. Тогда в 15 лет рассказами про ад меня было не напугать - моя реальная жизнь была страшнее. Одеколоны мне так и не полюбились "уж лучше так, живенько" я считаю.

Через пару часов она возвращалась к нам на поле этой своей незабываемой походкой, с розовым языком изо рта наперевес. Она сжигала за это время энергию двух электростанций, поэтому гонялась за мячом с того момента исключительно глазами. Это был знак, что пора бы уже и домой. С чувством выполненного долга и глубокого удовлетворения она вела хозяина домой, виляя задней частью себя и иногда оборачиваясь на поле, где были птицы. «Ничего-ничего, я завтра приду и догоню» — звучало в её усталых глазах.

Хозяин Джины (тут ещё вопрос, кто чей был хозяин) рыбаком был номинальным, поэтому ходил на рыбалку изредка, по настроению. Не знаю, как Джина его уговорила, но на одну из рыбалок он взял её с собой. Четыре утра — это рано для всех. И рыба спала, и птицы, и нормальные люди, но рыбаки к нормальным людям отношения не имеют. У Джины было заспанное лицо. Нелепые морщины у неё были от природы, но даже они в это время выглядели какими-то особенно мятыми. Понятное дело, что мы зевали, но до нашей боксёрши нам было далеко. Она зевала так, что аж сама пугалась, когда захлопывала пасть. Было ощущение, что если хорошенечко присмотреться в её открытую пасть, можно было увидеть её завтрак.

Идти до реки было примерно полчаса, поэтому на место мы приходили уже довольно бодрыми. Нашей главной задачей было найти дрова, для Джины же делом всей жизни было уловить все запахи. Она с очень деловым видом бегала от наших дров до моста, от воды к песчаной насыпи на берегу и вела себя достаточно беспокойно. А какое тут спокойствие, когда темно и всё вокруг как-то пахнет не так.

Джина следила за каждым забросом удочки, даже было ощущение, что она немного щурилась, пытаясь рассмотреть падение поплавка в воду. Каждое приводнение поплавка она озвучивала своеобразным «вуф». Это был не лай и не рычание — это было что-то такое грудное, из глубины души, буквально. Интересно, что она соблюдала тишину: видимо, проникшись окружающим безмолвием, она позволяла себе вот этот свой «вуф» не открывая рта, но не более.

В такую рань мы выходили не случайно. Расположились мы на камнях, а это было место легендарное, и в рыбацких кругах оно имело особый статус. Там когда-то был причал, и ближе к центру реки там была яма. Никакой гарантии того, что вся голодная рыба собирается именно там, не было, но рыбаки — люди очень суеверные. Искры от костра становились всё тускнее и тускнее, дело шло к рассвету. Вдруг откуда-то сзади послышался голос: «Так, мелкотня, собрали удочки и свалили с нашего места». Так, на самом деле, бывало часто. Мы пытались дерзить, но против взрослых мужиков убедительных аргументов у нас не было. Обычно.

Но тут в разговор вмешалась Джина. Она прозевала ситуацию, потому что там, на берегу, уже проснулись птицы, а у них с Джиной давние и сложные взаимоотношения. Джина, как мне кажется, поняла, что не успела нас защитить, и встала между нами и мужиками, копая своими ногами борозды для старта. Я не уверен, что мужики вообще остались на рыбалке, потому что встреча с боксёром в сизой предрассветной дымке у реки должна была напоминать историю собаки Баскервилей.

С этого момента она от нас не отходила и следила за каждым нашим шагом, за каждым звуком. Видимо, понимая, что она в прямом смысле проворонила ту ситуацию на рассвете, она прямо заглядывала в глаза, мол: «Всё в порядке? Пойду гляну, как там у остальных». Было очень забавно и смешно, как она не давала нам заснуть. Ближе к обеду меня начало рубить на сон, и я, прислонившись к бетонной плите, закрыл глаза. Джина мгновенно подбежала, обмазала меня всего слюнями и заскулила, мол: куда это ты пристроился, я что — одна буду следить за остальными?

Надо было видеть её радость, когда на обратном пути она заметила знакомые пейзажи. Она даже крутилась вокруг своей оси и периодически подпрыгивала. Довела до дома каждого. Вахту приняла — вахту сдала, что называется. Влад потом рассказывал, что она пришла домой, поела, попила воды, вытянула ноги в разные стороны и провалилась в глубокий безмятежный сон. Ночка у неё была нервная, ответственная — имела право расслабиться после такого. Но уже после обеда мы безуспешно пытались отобрать у неё мяч; коровы и кони на поляне шарахались, птицы перелетали стаями с места на место, а Джина выпрыгивала вверх, насколько могла, но грудь перевешивала, и она падала вниз, получая от этой бесконечной охоты колоссальное удовольствие.

На рыбалку она больше с нами не ходила — уж больно велика была ответственность.