Меня зовут Катажина, я аспирантка архитектурного факультет и пишу диссертацию о том, почему одни дворцы и замки дожили до наших дней, а другие исчезли, не оставив даже фундамента. Мой руководитель сказал: «Не пиши общие слова про адаптацию. Адаптировались все. Найди, за что цеплялись везунчики».

Я начала с Вилянува, потому что он всегда казался мне поразительно, почти несправедливо удачливым. А когда моя работа более или менее продвинулась, я поняла, что удача тут ни при чём. У Вилянувского дворца было несколько конкретных особенностей, которых не было у тех, кто сейчас лежит в руинах или известен только по летописям.

Фактор первый: витрина, а не просто жилье

Вилянув с самого начала строился как декларация. Ян III Собеский купил его в 1677 году, а после победы под Веной над османами в 1683-м начал перестраивать так, чтобы дворец говорил за него. Фасад получил триумфальные ворота, портик, представительность.

И когда позже им владели Август II, Сенявские, Чарторийские, Любомирские, Потоцкие — они не придумывали дворец заново, а продолжали пользоваться им по назначению. Вилянув оставался площадкой для демонстрации статуса. Менялись стили, но сама задача актуальности не теряла.

Теперь сравним. Замок Шинон во Франции тоже был королевской резиденцией. В XV веке там жил Карл VII, там принимали Жанну д'Арк. Но после окончания Столетней войны замок потерял стратегическое значение и пришёл в упадок. В XVII веке Ришельё приказал снести часть построек. К XIX веку Шинон сохранился в руинах.

Разница не в том, что Вилянув «адаптировался», а Шинон «не адаптировался». Разница в том, что Шинон был витриной именно военной и политической власти, а эта функция устарела после победы в Столетней войне. Вилянув же был витриной статуса как такового — а он нужен всегда, при любой власти.

Фактор второй: обитаемый, а не только помпезный

Вилянув соразмерен человеку. Даже с парадными залами и галереями в нём можно жить. И в нём жили — те же Любомирская, Потоцкие. Это поддерживало здание в рабочем состоянии естественным образом: в доме, где живут, чинят крышу, топят печи, следят за трубами без всяких напоминаний. Точнее, жизнь сама настаивает на ремонте.

Теперь замок Далькухарран в Шотландии. Построен в конце XVIII века по проекту Роберта Адама. Был домом для премьер-министра Герберта Асквита и родственников Хелены Бонэм Картер. Но после Второй мировой войны он оказался слишком большим и дорогим в содержании. В 1967 году свинцовую крышу сняли, чтобы объявить здание непригодным для жилья и избежать налогов.

Дело не в том, что Далькухарран «не адаптировался». Он оказался больше разумного размера для частного владения, его никто не хотел содержать. Вилянув избежал этой ловушки, потому что в нём можно было жить, а не только водить по нему экскурсии.

Чудесная комната для жизни, не правда ли? Потолок украшен эффектным барочным плафоном, который использует законы перспективы для создания обманчивого впечатления трехмерного купола. На стенах — оригинальные фрески эпохи короля Яна III Собеского, выполненные в технике al fresco, и тоже с оптическим эффектным обманом. Показывать такую прелесть гостям было наверняка очень приятно.

Фактор третий: «встроенная» музейная ценность

В 1805 году Станислав Костка Потоцкий открыл в Вилянуве один из первых публичных музеев Польши. Он ничего не делал специально, а использовал то, что уже накопилось: парадные залы, галереи, коллекции, память о Собеском.

Дворец, в котором есть что «музеефицировать», получает своего рода встроенную защиту, потому что музейная функция оправдывает расходы на содержание.

Гризайль — это роспись градациями только одного цвета, в т.ч. для имитации объема/рельефа.

Теперь замок Ягельно (Deutsch Jägel) в Нижней Силезии, Польша. Ренессансный замок с четырьмя угловыми башнями, много раз перестраивавшийся. После 1945 года в нём разместили детский дом и дом престарелых. Потом здание опустело и стало разрушаться. К 1980-м годам было окончательно заброшено. Сейчас сохранились только стены по периметру.

Фактор четвёртый: слои, которые не конфликтуют

Вилянув менялся последовательно. Барочная сердцевина Собеского. Добавления Августа II. «Китайские комнаты». Галереи XIX века.

Когда в XX веке решали, что делать с дворцом после разграбления, выбрать стратегию было несложно: вернуть старейшей части барочный облик, сохранив элементы XVIII и XIX веков в других частях. Это было возможно, потому что слои не противоречили друг другу. Каждый был частью определенного отрезка истории.

Теперь замок Монферран во Франции (Эро). Построен в XII веке, принадлежал графу Раймону VI Тулузскому, потом был конфискован папой и передан епископу Магелона, служил убежищем для епископов во время религиозных войн, затем казармой для аркебузиров. Заброшен с XVIII века. К 2023 году диагностика насчитала десять стен, угрожающих обрушением, и десяток проломов в кладке.

Монферран не «плохо адаптировался». Он накапливал слои хаотично, и когда пришла пора использовать его заново, не было никакого понимания, что именно сохранять и в каком виде. Вилянув менялся в рамках одной логики — резиденция с историей, которая пристраивается по бокам. Монферран менялся в рамках разных логик, и в итоге остался без логики вообще.

Фактор пятый: наличие «держателя», для которого здание не обуза

У Вилянув всегда был кто-то, кто хотел его сохранить. Сначала просто жили, потом Потоцкий открыл музей, в XX веке музей стал государственным.

Сравним с замком Мансфельд в Люксембурге. Его построил граф Пьер-Эрнест де Мансфельд в XVI веке как одну из важнейших резиденций Ренессанса в Бенилюксе. Но граф был в долгах как в шелках и не имел наследника, способного продолжить его образ жизни. Он был вынужден завещать замок королю Испании Филиппу III. Дальше — испанцы содержали его плохо, солдаты Людовика XIV бомбардировали, австрийцы забросили, революционная Франция продала с аукциона.

Этот фактор можно назвать «институциональной привязанностью». Дворец, который стал музеем, университетом, ратушей или резиденцией епископа, получает постоянный источник финансирования и организованный уход. Дворец, который остается «просто памятником», зависит от доброй воли, которая нередко оказывается кратковременной.

Фактор шестой: способность генерировать доход

Это следующий шаг после «обитаемости». Жить в доме — хорошо. Но если дом требует больше, чем приносит, он становится ловушкой.

Замок Бежглово (Bierzgłowo) в Польше — тевтонский замок, который после Второй мировой войны использовался как дом отдыха и дом престарелых. Потом вернулся к Торуньской епархии. В 2001 году там открыли Диоцезальный культурный центр, который сочетает религиозные ретриты, культурные мероприятия, экскурсии и гостиничные услуги.

Сравним с замком Далькухарран в Шотландии, о котором написано выше, с которого даже крышу сняли, чтобы неподъемные налоги не платить. Объект, который только потребляет, рано или поздно становится жертвой «оптимизации».

Фактор седьмой: способность быть «многофункциональным»

Вилянув был резиденцией, потом музеем, потом снова резиденцией, потом снова музеем. Он не был привязан к одной функции, и это давало ему гибкость.

Замок Райнбек в Германии — позднеренессансный замок, который после реставрации стал культурным центром: музей, вечерняя школа, классы, игровые комнаты для молодежи и пожилых, муниципальный архив, помещение для городского оркестра, ресторан. Два соседних здания XIX века были включены в общий проект.

Сравним с замком Фалькенбург в Тевтобургском лесу. Он был построен в конце XII века, пережил средневековые конфликты, но после 1523 года был заброшен. В 1802 году использовался как каменоломня для дорог и зданий.

Фалькенбург не «плохо адаптировался». Он был привязан к одной функции — военной — и когда эта функция исчезла, здание стало источником стройматериала. Больше оно ни на что в те времена не годилось.

Фактор восьмой: попасть в момент, когда общество начало ценить наследие

Это самый несправедливый фактор. Некоторые здания исчезли не потому, что были плохими, а потому что общество осознало их ценность слишком поздно.

В Люксембурге, по данным Института архитектурного наследия, под Жаном Слепым (1310–1346) было не менее 109 замков. Многие из них «превратлись в руины или полностью исчезали». После 1815 года многие владельцы больше не имели финансовых средств для содержания этих построек. Некоторые здания были разделены между наследниками, другие разобраны или просто оставлены. Только к 1960-м годам произошло общее осознание важности сохранения феодального наследия, и начались работы по консервации и поиску новых функций.

Это значит, что столетие между 1815 и 1960 годами было «смертельным окном» для многих замков. Те, кто пережил его, получили второй шанс. Те, кто не пережил, исчезли.

Что это дает моему исследованию

Если объединить все факторы, получается не «три причины выживания», а система из двух групп:

Внутренние ресурсы здания:

1. Быть витриной статуса (а не только крепостью или хозяйственной постройкой).

2. Быть обитаемым (соразмерным человеку).

3. Иметь встроенную музейную ценность (что хранить).

4. Иметь непротиворечивые слои (что можно восстановить, не разрушая).

Внешние условия:

1. Наличие «держателя» — институции или человека, для которого здание является задачей.

2. Способность генерировать доход.

3. Многофункциональность.

4. Timing — попадание в окно, когда общество начинает ценить наследие.

Здание, у которого есть все восемь, наверняка сохраняется и почти неизбежно развивается. Здание, у которого нет ни одного, исчезает так, что от него остаются только записи в летописях. Большинство, конечно, где-то между этими полюсами.

В Урбино стоит дворец, который затеяли в порядке перестройки старого родового замка, а завершили как один из главных памятников итальянского Ренессанса. Его заказал Федерико да Монтефельтро — наёмный военачальник, незаконнорождённый сын, человек с выбитым на турнире глазом и, по совместительству, один из самых эффективных HR-менеджеров XV века.

Человек, которого не ждали

Федерико родился в 1422 году в Губбио вне брака. Когда у отца появился законный наследник, мальчика фактически убрали с горизонта, отдав на воспитание Джовании Алидози, вдове Бартоломео Бранкалеоне, и рано помолвили с её дочерью Джентиле. То есть будущий герцог вырос не в родном доме, а в доме будущей тёщи.

Служил папе, служил Неаполю, служил Милану, служил Флоренции. Воевал за деньги — но при этом заслужил такую репутацию, что его нанимали не только за силу, но и за надёжность.

В 1450 году, на турнире в честь провозглашения Франческо Сфорцы герцогом Миланским, осколок копья попал Федерико в правый глаз и сломал переносицу. Ему было 28. По распространённой версии, он приказал удалить часть переносицы, чтобы она не мешала видеть левым глазом (современное исследование останков показало, что операции не было, и все повреждения были результатом единственного удара).

Однако Федерико сделал из увечья узнаваемый образ: официальные портреты писали только в левый профиль, включая знаменитый портрет работы Пьеро делла Франческа (фото см. ниже).

Дворец как бизнес-модель

В 1444 году Федерико получил власть над Урбино. Он не стал сносить родовое гнездо: старая резиденция Монтефельтро, «квартира Джоле», была перестроена и расширена. С 1459 года начался большой этап работ, превративший скромный замок в дворцово-крепостной комплекс.

Над проектом работали архитекторы разных школ:

Главная идея Федерико была не «построить красивый дом», а создать среду, куда захотят приезжать художники, учёные и книжники. Дворец стал инфраструктурой для талантов.

Студиоло: кабинет-манифест

Самая известная комната дворца — студиоло Федерико, созданный около 1476 года. Это небольшой кабинет, стены которого покрыты деревянной интарсией: на «полках» изображены книги, музыкальные инструменты, научные приборы и даже доспехи хозяина.

Нижнюю часть стен полностью покрывает деревянная интарсия — наборные изображения из десятков пород дерева. Мастерская Бенедетто и Джулиано да Майано, с участием Баччо Понтелли, создала иллюзию открытых шкафов, ниш и полок, будто пространство комнаты продолжается вглубь стены.

На этих «полках» изображены:

• книги и письменные принадлежности;

• астрономические и математические инструменты;

• музыкальные инструменты;

• оружие и доспехи;

• песочные часы, эмблемы и геральдические знаки Монтефельтро.

Смысл не в украшательстве.

Над интарсией когда-то размещался цикл из 28 портретов «знаменитых мужей» — философов, богословов, поэтов и учёных. Идея простая: правитель в одиночестве должен быть окружён не лестью, а знанием.

Женщины Федерико

С «интересными любовницами» у Федерико, вопреки ожиданиям, всё обстояло довольно скучно: источники упоминают нескольких внебрачных детей, но почти ничего не сообщают об их матерях. Зато обе его жены — сильные фигуры.

• Джентиле Бранкалеоне, первая жена с 1437 года. Брак был политическим и принёс Федерико важные земли Меркателло. Джентиле была старше, бесплодна, страдала тучностью, но воспитывала его шестерых внебрачных детей как своих. Он женился повторно только через 2 года после её смерти (она умерла в 1457 году).

• Баттиста Сфорца, вторая жена с 1459 года. Ей было 13, ему 37. Несмотря на династическую подоплёку, источники описывают союз как счастливый. Баттиста была образованной женщиной занималась латинской литературой и государственными делами, но в 1472 году в 26 лет умерла вскоре после рождения наследника Гвидобальдо.

После её смерти Федерико заказал «Алтарь Монтефельтро», где изображён коленопреклонённым перед Мадонной. Не в доспехах, не триумфатором, а на коленях.

Двор, из которого вышел Рафаэль

При дворе работали Пьеро делла Франческа, Педро Берругете, Фра Карневале и Джованни Санти — отец Рафаэля. Рафаэль родился в Урбино в 1483 году, через год после смерти Федерико, и вырос в городе, который тот превратил в один из центров Ренессанса. Искусство, книги и разговоры были здесь жизнью, а не фрагментом. В этом смысле его главное произведение — не фасад и не студиоло, а творческая среда. Кастильоне в «Придворном» описывает двор Урбино как место, где ведутся разговоры, а не плетутся интриги.

Наполеон: «все возьму, сказало злато»

Дворец не мог «героически выстоять» при Наполеоне, это не крепость. Он был взят французскими войсками и разграблен. В конце XVIII — начале XIX века французская оккупация и последующие переделы коллекций стоили Урбино значительной части художественного наследия. История студиоло — наглядный пример: половина портретов «знаменитых мужей» в итоге оказалась в Лувре.

Вторая мировая: подвалы, в которых спаслись картины

А вот здесь сюжет действительно кинематографичный. С 1940 года в Палаццо Дукале и других относительно безопасных местах Центральной Италии прятали сотни шедевров из крупных итальянских музеев. В подвалах дворца и башне-торричине укрыли 107 произведений — картины, скульптуры, рельефы и интарсии.

Когда в 1943 году немецкая оккупация сделала хранилище потенциально опасным, группа хранителей и историков искусства организовала вывоз коллекции в Ватикан. Грузы везли на арендованных и «одолженных» грузовиках, через контрольно-пропускные пункты и под угрозой бомбёжек. Операция удалась.

Сам дворец не бомбили: на крыше нарисовали большой красный крест, а отступающие немецкие войска, по распространённому рассказу, пытались заминировать город, но местные сапёры часть зарядов не заложили, часть обезвредили. Подвалы, где когда-то хранили вино и припасы, стали укрытием для итальянского искусства.

Что осталось

Федерико умер в 1482 году. Герцогство позже перешло к делла Ровере, затем к Папской области, а в 1912 году во дворце открыли Национальную галерею Марке. Сегодня там выставлены Пьеро делла Франческа, Рафаэль, Тициан, Лоренцо Лотто и другие мастера (много фотографий галереи и ее экспонатов здесь); исторический центр Урбино включён в список Всемирного наследия ЮНЕСКО с 1998 года.

Федерико не был ни самым богатым, ни самым знатным, ни самым везучим. Но он понял вещь, которая хорошо работает и в XV, и в XXI веке: настоящий результат — не то, что ты накопил при жизни, а то, что продолжает работать после тебя. Дворец, библиотека, художественная среда и город, до сих пор живущий его именем, — всё это осталось. Спасибо ему за это.

Я аспирант-философ. Тема моей диссертации — «понятие ragione [разума] в городской культуре позднего Средневековья». Руководитель сказал: возьми один памятник и покажи через него целое. Я выбрал Палаццо делла Раджоне в Падуе. «Дворец Разума». Красиво же. Разум, философия, я — всё сходится.

Но все оказалось не так.

Ragione в Падуе XIII века означало не «разум». Оно означало суд, закон и умение вести городские дела без мордобоя. То есть я три недели писал заявку на «дворец, где думают», а приехал во «дворец, где судят». Первое из моих заблуждений. Оказалось, не последнее.

Зал, который не влезает в голову

Зал — 82 метра в длину, 27 в ширину, 24 в высоту. Без единой колонны посередине.

В 1306–1308 годах это придумал монах-августинец Джованни дельи Эремитани, когда снёс стены между тремя залами и сказал: «Пусть будет одно большое».

Я готовился к готике. К аркам, к контрфорсам, к тому, что в моей заявке называлось «вертикальностью устремлений». А увидел деревянную крышу. Огромную. Которая до сих пор работает.

А внизу — рынок.

Один из старейших действующих крытых рынков Европы. Верх — суд, низ — торговля. Дворец стоит между Пьяцца делле Эрбе (Травяная площадь) и Пьяцца делла Фрутта (Фруктовая площадь), и всё это вместе — один ансамбль. В моей голове суд и рынок не соединяются. В голове человека XIII века они соединялись настолько легко, что он построил для них одно здание и не заподозрил проблемы.

Фрески, которые оказались не тем

Две тысячи квадратных метров фресок. Триста панелей.

Я ждал святых. Ну, знаете, мученики, чудеса, вот это вот всё. А увидел светскую астрологическую энциклопедию. Джотто с мастерской расписал это около 1306–1309 годов — редкая для него светская комиссия. Потом, 2 февраля 1420 года, пожар съел крышу, архив семьи Каррара и фрески Джотто.

Программа восходит к Пьетро д’Абано — врачу, философу и астрологу. В его трактате De imaginibus описаны 360 образов, по одному на каждый градус зодиака. Это и отражено в росписях.

То есть человек, который лечил людей, считал, что лечение связано с положением звёзд. И город доверил ему программу росписи своего суда. Я стоял под зодиаком и думал: ладно. Это не «предрассудок». Это система. Просто она не моя. И другого времени.

Камень позора

В центре зала — Пьетра дель Витуперио, «камень публичного позора».

Позже это стало одним из прообразов публичного объявления о банкротстве.

Я стоял у камня и улыбался. Вот она, ragione. Не абстрактный разум, а реальная процедура. Трижды. При ста свидетелях. Отказ от имущества. Публичное унижение, ритуал превращения человека в банкрота. И происходит он в том же зале, где над головой висит карта неба.

Звёзды говорят о судьбе. Камень говорит о долге. Оба — о том, как человек встроен в порядок. Только один порядок небесный, а другой — с долгами и свидетелями.

Конь, маятник и солнечные часы

В зале стоит деревянный конь высотой почти 6 метров.

Коня часто считают ренессансной репликой памятника Гаттамелате работы Донателло.

Я стоял рядом с маятником Фуко и считал в уме: средневековая астрология на стенах, ренессансный конь на полу, физика Нового времени над головой. Солнечные часы снаружи. И рынок внизу, где люди покупают сыр, любуются красивейшей росписью потолков и не думают о том, что над ними висит энциклопедия позднесредневекового космоса.

Предки не были глупыми. Они строили мир, в котором суд, рынок, звёзды и публичное унижение должника — части одного здания, потому что так видели мир.

Что я понял

Руководитель сказал: возьми один памятник и покажи через него целое. Я взял Палаццо делла Раджоне, потому что повелся на название. Оказалось, это ловушка. «Дворец Разума» — это не про разум. Это про суд, закон и умение вести городские дела.

Можно сказать, составили компанию Капелле Скровеньи, дворцу Каррара, баптистерию и другим достопримечательностям Падуи.

Я не знаю, напишу ли диссертацию. Но тема меня зацепила. Она про то, как город упорядочивает свою жизнь сразу несколькими способами — законом, звёздами, торговлей и публичным унижением — и не видит в этом противоречия.