Матрёна ждала ребенка: пятый месяц, живот уже был заметен. Свое, долгожданное дитя. Что она ответила, когда ей предложили провести полторы тысячи чужих детей через лесную топь, под бомбами и пулями гитлеровцев?

Конечно, согласилась. Ведь чужих детей не бывает.

Деревня Задириха... Ныне этот маленький населенный пункт в Смоленской губернии уже исчез, слился с Булгаковским сельским поселением.

Оно и до революции Задириха была деревенькой малолюдной - жили здесь всего несколько крестьянских семей. Самой бедной считалась многодетная семья батрака Исая. Детей полно, а земли - с гулькин нос. Жили, впрочем, дружно, несмотря на трудности.

В семье Исая и родилась 6 ноября 1919 года девочка, которой дали простое крестьянское имя - Матрёна.

Когда настала пора девочке идти в школу, оказалось, что ни обуть, ни надеть ей нечего. Пришлось с получением начального образования повременить.

В результате Матрёна окончила начальную школу лишь в 1934 году в возрасте 15 лет, затем училась в семилетней школе соседнего села Басино.

Матрёна была прилежной ученицей, много читала, любила книги. После окончания семилетки ей предложили остаться в школе на должности библиотекаря.

Библиотекарем Матрёна проработала около года, затем поступила на заочное отделение Дорогобужского педагогического техникума и устроилась на работу в Басинскую школу учительницей начальных классов.

В 1941 году в возрасте 22 лет Матрёна вышла замуж за коллегу, учителя математики Михаила Архиповича Вольского.

Дорогобужский педагогический техникум молодая учительница окончила в июне 41-го, а уже через несколько дней после этого очень радостного для крестьянской девушки события началась война - гитлеровские полчища вероломно напали на Советский Союз.

Немцы продвигались стремительно, и уже через месяц село Басино оказалось занято врагом.

Матрёна и Михаил Вольские ушли в подполье сразу после оккупации. Учителя собирали оружие для партизан, прятали военных-окруженцев, помогали беженцам, распространяли антифашистские листовки.

Вольские ходили по лезвию бритвы - в любой момент к ним могли придти гестаповцы. Однако Матрёну и Михаила было трудно запугать. Так, в сентябре 1941 года учителя предоставили свой дом под конспиративную квартиру секретаря Духовщинского райкома П.Ф. Цуранова, который руководил всей подпольной сетью района. Матрёна Вольская стала связным Цуранова, с постоянным риском для жизни выполняла сложнейшие поручения.

В ноябре гестаповцы близко подобрались к подпольщикам, после чего супругам Вольским вместе с другими членами их группы пришлось уйти в леса, к партизанам.

На Смоленщине в те годы действовало крупное партизанское объединение "Батя", состоящее из более чем двадцати отрядов.

"Батя" - это опытнейший партизан Никифор Захарович Коляда, который занимался организацией партизанского движения еще в Гражданскую войну.

Молодые партизаны и партизанки считали "Батю" своим отцом: многим Никифор Захарович спас жизнь.

Соединение "Батя" доставляло немцам множество хлопот. К лету 1942 года отряды Никифора Коляды освободили от оккупантов более 230 деревень и сел, что позволило создать Северо-Западный партизанский край, занимающий территорию в 3600 квадратных километров. По сути дела, это было советское государство внутри зоны немецкой оккупации.

В партизанском краю на Смоленщине работали райкомы и ВЛКСМ, сельсоветы, колхозы, дети ходили в школы. Печаталась особая, партизанская версия газеты "Комсомольская правда". Все это было возможно исключительно благодаря наличию собственной "армии" - партизанского объединения "Батя".

Матрёна Вольская стала связной одного из отрядов "Бати". Молодая учительница принимала участие в боевых действиях.

5 марта 1942 года Матрёна особо отличилась в бою у деревни Закуп, за что была представлена к награде.

В июне 1942 года Вольскую перевели в отряд Духовщинского райкома, где она стала инструктором районо.

Летом 1942 года смоленским партизанам стало известно о подготовке немцами масштабной карательной операции по угону в Германию населения, прежде всего, детей и подростков. Операция должна была пройти в ходе вторичной оккупации районов, контролировавшихся партизанами.

Детей и подростков планировалось отправить в Рейх для использования в качестве работников, для содержания в заложниках, а также для медицинских опытов.

"Батя", посовещавшись со своими командирами, принял решение об эвакуации детей в советский тыл.

Был разработан маршрут колонны с расположенными на нем пунктами питания и отдыха. Операция была согласована с командованием 4-ой ударной армии, но - вот беда! - вести колонну детей было некому.

В том районе находились лишь три молодые женщины: учительница Варвара Полякова, медсестра Екатерина Громова и учительница-подпольщица Матрёна Вольская, находившаяся на пятом месяце беременности. Ни одной из женщин не исполнилось и двадцати пяти лет, а количество детей, которых нужно было эвакуировать, превышало полторы тысячи.

Но иного выхода не было: Матрена, Варвара и Екатерина начали готовиться к сложнейшей операции в их жизни - операции "Дети".

Они вышли темной ночью с 22 на 23 июля из деревни Елисеевичи. Полторы тысячи ребятишек в возрасте от 10 до 17 лет, мальчиков и девочек.

Матрёне, Варваре и Екатерине предстояло провести колонну 200-километровым маршрутом, затерявшимся в лесах и болотах, скованным минными полями: из Елисеевичей до железнодорожной станции Торопец Калининской области, освобожденной Красной Армией в январе.

Женщины разбили колонну на отряды по 40-50 человек, во главе каждого отряда поставили ребят постарше. Матрёна заранее назначила связных, и это было важнейшим решением - очень скоро колонна растянулась на несколько километров, и без связных дети бы просто потерялись.

Беременной Матрёне было очень тяжело, но она упрямо вела детей вперед.

На первой ночевке Вольской стало известно через связного, что немцы разбомбили лежневку - дорогу через болото, сделанную из настланных бревен. Матрёне пришлось вести детей по обходному маршруту, прямо через топь. К счастью, женщинам помогали партизаны-проводники, попадавшиеся в пути.

В некоторых местах детям приходилось самим "строить" дорогу из елового лапника, валежника и упавших деревьев.

Все - и взрослые, и дети, - проявляли чудеса стойкости и выдержки.

Когда дети отдыхали на привале, Матрёна Вольская отправлялась в разведку, проверяла безопасность пути. В прифронтовой полосе повсюду можно было наткнуться на отряды немцев, и те не пощадили бы детей.

25 июля колонна дошла до деревни Жируны, где был запланирован привал и пополнение запасов питьевой воды. Увы, колодцы в Жирунах оказались отравлены, а немцы находились отсюда всего в десяти километрах.

Несмотря на смертельную усталость, колонне пришлось немедленно уходить в лес.

К ночи было найдено место для привала. Оставив Варвару и Екатерину с детьми, беременная Матрёна, не отдохнув, отправилась на разведку. В тот тяжелый день она прошла вперед еще 25 километров, разведывая путь, отыскивая броды через реки Межа и Ельша.

На обратном пути Матрёну подобрал солдат на автомашине: часть пути она проехала, успев немного поспать. К лагерю Вольская пришла пешком, преодолев еще десять километров по лесу.

По наступлению ночи колонна снова выдвинулась в путь.

27 июля добрались до села Ильино, где был запланирован отдых, питание и получение продуктов. Уже на подходе к деревне стало ясно: план провалился. Село жестоко бомбили немцы. Женщины снова увели детей в лес.

Колонна детей становилась больше с каждым перегоном: ребята из окрестных деревень, захваченных фашистами, пополняли группу. На третий день после выхода колонны из Елисеевичей в ней насчитывалось уже больше двух тысяч детей.

Продукты, которые брали с собой, закончились очень быстро, путникам пришлось питаться "подножным" кормом. Дети искали ягоды, щавель. Ели также подорожник, заячью капусту и одуванчики.

Немцы отравили почти все колодцы и источники, которые встречались колонне в пути, поэтому детей и взрослых мучала постоянная жажда.

28 июля колонна добралась до Западной Двины, - воду из реки можно было пить, предварительно вскипятив. Однако немецкие истребители обнаружили группу и начали жестокий обстрел. Одна из девочек получила ранение.

На следующий день партизанам удалось отправить навстречу колонне четыре грузовика. Матрёна погрузила на автомобили раненую девочку и самых ослабленных детей.

Остальным нужно было пройти еще шестьдесят километров.

Лишь 2 августа, через три три дня, измученные, голодные дети и сопровождавшие их женщины пришли на станцию Торопец.

Здесь - новая проблема. Под постоянными обстрелами немцев эвакуационный состав подготовить вовремя не удалось.

Погрузка началась лишь 5 августа. В эшелон было погружено 3240 детей, тогда как из Елисеевичей вышло полторы тысячи.

Было запланировано везти детей до Урала. Однако быстро стало понятно, что задача эта не менее тяжелая, чем путь через лесную топь. Продуктов в поезде и на станциях по пути следования было припасено гораздо меньше, чем было необходимо.

Так, на станции Бологое эшелон получил лишь 500 кг. хлеба: каждый ребенок получил по 150 граммов. А ведь дети были не только голодны, многие из них в пути заболели.

Матрёна поняла, что ей не довезти до Урала всех детей живыми. Это было мучительное открытие, с которым мужественная женщина не готова была смириться.

Вольская начала отправлять отчаянные телеграммы в города по пути следования: объясняла ситуацию, умоляла принять больных детей. Ответ пришел из Горького: принимаем!

14 августа во время стоянки в Горьком к поезду были подогнаны кареты скорой помощи, забравшие больных ребятишек. Многие не могли идти сами, их несли на носилках.

Детей принимали и другие города. Наконец, эшелон прибыл на Урал. Дети были распределены по больницам и детским домам.

Операция "Дети", первая и самая крупная за время ВОВ, завершилась успешно. И благодарить за это нужно было трех потрясающих, нечеловечески сильных женщин - Варвару Полякову, Екатерину Громову, и, конечно, Матрёну Вольскую.

Женщины опухли от недоедания, на ногах у них были отеки и язвы, но они справились с задачей, которую, казалось, невозможно было выполнить.

После того, как дети были спасены, Матрёна получила назначение в Городецкий район Нижегородской области, где стала учительницей начальных классов.

В Городце Вольская родила сына: роды были очень тяжелыми, но мальчик родился здоровым.

Матрёна Исаевна проработала в школе много лет. После войны к ней приехал муж Михаил Архипович, который с боями дошел до Берлина, был награжден медалями и орденами.

В семье родилось еще трое детей.

Удивительно, но Матрёна, Екатерина и Варвара не считали свой поступок подвигом и не считали нужным о нем всем рассказывать.

Лишь в 1975 году выросшие участники похода обратились на Центральное телевидение и рассказали об уникальной операции по их спасению, ключевым звеном которой стали три молодые женщины, одна из которых была беременна.

Журналисты немедленно отправились к Матрене Исаевне, с ней было записано интервью, однако, на ЦТ оно не вышло: материалов с ветеранами тогда было очень много и редакторы сочли другие истории более важными. Вскоре к Вольской приехала большая группа ее "детей", участников похода.

В 1978 году на Горьковском телевидении стали готовить передачу о подвиге Матрены, Варвары и Екатерины.

59-летняя Матрена Исаевна была больна эмфиземой легких, и практически не говорила: записать интервью у журналистов не получилось. Зато были записаны рассказы многих участников перехода.

Передача была показана по Горьковскому телевидению 18 декабря 1978 года. По воспоминанием родственников. Матрёна Исаевна смотрела передачу и плакала. 23 декабря 1978 года этой удивительной женщины-героини не стало.

Передача Горьковского телевидения произвела сильный эффект. В редакцию стало приходить множество писем от жителей области, в том числе, от выросших "детей Вольской".

После выхода в 1986 году книги Л. К. Новикова и Н.М. Дроздовой "Операция "Дети" история Матрёны, Варвары, Екатерины и их "детей" стала известна во всем Советском Союзе.

Горьковский краевед Л.К. Новиков, автор нашумевшей книги, в 1988 году выдвинул идею установки памятника Матрёны Вольской:

"Это будет памятник русскому учителю, жертвовавшему своей жизнью ради детей. Таких памятников ещё нет в стране".

К сожалению, во времена Перестройки, затем в 90-е, памятник так и не удалось создать.

Лишь 1 сентября 2020 года в Городце был открыт памятник работы местного скульптора Сергея Молькова.

Это был памятник невероятно сильным женщинам Матрене Вольской, Варваре Поляковой и Екатерине Громовой.

Памятник детям, проявившим в походе поразительное, взрослое, мужество.

Памятник Учителю, готовому погибнуть ради детей.

И это был памятник Русской Женщине, для которой все дети - нечужие.

Дорогие читатели! В издательстве АСТ вышла моя вторая книга. Называется она "Узницы любви: "От гарема до монастыря. Женщина в Средние века на Западе и на Востоке".

Должен предупредить: это жесткая книга, в которой встречается насилие, инцест и другие извращения. Я отказался от присущей многим авторам романтизации Средних веков и постарался показать их такими, какими они были на самом деле: миром, где насилие было нормой жизни. Миру насилия противостоят вечные ценности - дружба, благородство и, конечно же, Любовь. В конечном итоге, это книга о Любви.

Тем временем, моя книга о русских женщинах в истории получила дополнительный тираж, что очень радует!

Прошу Вас подписаться на мой телеграм, там много интересных рассказов об истории, мои размышления о жизни, искусстве, книгах https://t.me/istoriazhen

Всегда ваш.

Василий Грусть.

ПС: Буду благодарен за донаты, работы у меня сейчас нет, а донат, чего греха таить, очень радует и мотивирует писать.

Письма к тетеньке (1881—1882)
...Представим себе, что мы получили дар компетентности по части устранения насущных злоб дня и приступаем к выполнению нашей задачи. Разумеется, первый вопрос, с которым придется нам встретиться на этом поприще, будет следующий: живы ли мы, в силу чего мы живы, и все ли вокруг нас благополучно? И еще более разумеется, что ежели мы люди добросовестные, то, не особенно долго думая, ответим на этот вопрос так: живы-то мы живы, но в силу чего — не знаем и назвать благополучием то, что вокруг нас происходит,— не можем.
Отсюда второй вопрос: как поступить, чтоб окружающее нас злополучие обратилось в благополучие? от кого получить полезные на этот счет сведения и указания? В былые времена ответ на этот вопрос был бы вполне определенный: предписать Сквознику-Дмухановскому; но нынче в магическую силу чиновничества уже изверились. Во-первых, оно прозевало краеугольные камни, а во-вторых, не приняло соответствующих мер к ограждению основ. Каких еще более разительных фактов бессилия и ротозейства нужно, чтоб убедиться, что на Сквозника-Дмухановского надежда плоха?
Существует ли, однако ж, среда, помимо чиновничества, от которой бы можно было получить ответы на тревожащие нас вопросы? Да, говорят нам, такая среда существует. Это среда свежих, непочатых и неиспорченных сил, к которым никогда еще не пробовали обращаться, но у которых, наверное, на все про все трезвенное слово готово. Некоторые называют эту среду народом, другие — обществом, третьи — земством. А околоточные и городовые называют «публикой» («надо же для публики удовольствие сделать», говорят они). Вот к этой-то непорченой среде и следует обратиться с требованием содействия. Что ж, коли так, то лучшего и желать нельзя! Нуте, господа непочатые! распоясывайтесь! содействуйте! признавайтесь, какие такие за вами трезвенные слова состоят!

...и надобно жить! В этом-то и заключается горечь современного положения, что жить обязательно. А как жить — ответа на этот вопрос ниоткуда нет. Чиновники только предписания посылают да донесений ждут; а излюбленные люди — изрекают истрепанные дореформенные слова да рукава засучивают...

...Одним только утешаюсь: лет через тридцать я всю эту историю, во всех подробностях, на страницах «Русской старины» прочту. Я-то, впрочем, пожалуй, и не успею прочитать, так все равно дети прочтут. Только любопытно, насколько они поймут ее и с какой точки зрения она интересовать их будет?
Впрочем, дети еще туда-сюда: для них устные рассказы старожилов подспорьем послужат; но внуки — те положительно ничему в этой истории не поверят. Просто скажут: ничего в этой чепухе интересного нет.
Сообразите же теперь, какое горькое чувство, ввиду такой перспективы, должен испытывать современный бытописатель этих волшебств и загадочных превращений. Уже современники читают его не иначе, как угадывая смысл и цель его писаний и комментируя и то и другое каждый по-своему; детям же и внукам и подавно без комментариев шагу ступить будет нельзя. Все в этих писаниях будет им казаться невозможным и неестественным, да и самый бытописатель представится человеком назойливым и без нужды неясным. Кому какое дело до того, что описываемая смута понятий й действий разливала кругом страдание, что она останавливала естественный ход жизни и что, стало быть, равнодушно присутствовать при ней представлялось не только неправильным, но даже постыдным? И что при сем ясность, яко несвоевременная и т. д. Не легче ли разрешить все эти вопросы так: вот странный человек! всю жизнь описывал чепуху да еще предлагает нам читать свои описания... с комментариями!
Вот когда вы войдете в кожу такого бытописателя, тогда вы и поймете, какая злая ирония звучит в этих немногих словах: надо жить!

...Ничто так не располагает нас к человеку, как выражаемое им нам доверие. Иногда мы и сами понимаем, что это доверие нимало не выводит нас из затруднения и ровно никаких указаний не дает, но все-таки не можем не сохранить доброго воспоминания о характере доверяющего.

...А Ноздрев, с тех пор, как удачный донос сделал, только о том и мечтает, как бы местечко смотрителя или эконома получить, особливо ежели при сем и должность казначея в одном лице сопрягается. Получив эту должность, он годик-другой будет оправдывать доверие, а потом цапнет куш тысяч в триста, да и спрячет его в потаенном месте. Разумеется, его куда следует ушлют, а он там будет жить да поживать, да процентики получать.
Вот он нынче каков стал: всё только солидные мысли на уме. Сибири не боится, об казне говорит: у казны-матушки денег много, и вдобавок сам себя патриотом называет. И физиономия у него сделалась такая, что не всякий сразу разберет, приложимо ли к ней «оскорбление действием» или не приложимо.

...В том заведении, где я воспитывался, несмотря на то, что оно принадлежало к числу чистокровнейших, карцер представлял собою нечто вполне омерзительное. Он был устроен в четвертом этаже, занятом дортуарами, в которые, в течение дня, никто не захаживал. Самое помещение занимало темную и крохотную трехугольную впадину в капитальной стене; на полу этой впадины был брошен набитый соломой тюфяк, около которого была поставлена деревянная табуретка. Двигаться в этой конуре было невозможно, да, по-видимому, и не полагалось нужным. В обыкновенное время сюда складывались старые вонючие одеяла, которыми наделяли воспитанников на ночь, потому что хорошие одеяла постилали только днем, напоказ. Вследствие этого, в карцере пахло отчасти потом, отчасти мышами.
Вот в эту-то вонючую дыру и заключали преступного школяра, причем не давали ему свечи, а вместо пищи назначали в день три куска черного хлеба и воды a discretion *. Затем, заперев дверь на ключ, приставляли к ней кустодию, в виде солдата Аники, того самого, об котором я в прошлом письме вам писал, что генерал Бритый назначил его к наказанию кошками, но, быв уволен от службы, не выполнил своего намерения. Но так как Аника знал, что распоряжение Бритого надлежащим образом не отменено и потому с часу на час ожидал его осуществления, то понятно, с каким остервенением он прислуживался к начальству, отгоняя от дверей карцера всякого сострадательного товарища, прибегавшего с целью хоть сколько-нибудь усладить горе заключенного.
Многие будущие министры (заведение было с тем и основано, чтоб быть рассадником министров) сиживали в этом карцере; а так как обо мне как-то сразу сделалось зараньше известным, что я министром не буду, то, натурально, я попадал туда чаще других. И угадайте, за что? — за стихи! В отрочестве я имел неудержимую страсть к стихотворному парению, а школьное начальство находило эту страсть предосудительною. Сижу, бывало, в классе и ничего не вижу и не слышу, всё стихи сочиняю. Отвечаю невпопад, а когда, бывало, мне скажут: станьте в угол носом! — я, словно сонный, спрашиваю: а? что? Долгое время начальство ничего не понимало, а, может быть, даже думало, что я обдумываю какую-нибудь крамолу, но наконец-то меня поймали. И с тех пор начали ловить неустанно. Тщетно я прятал стихи в рукав куртки, в голенище сапога — везде их находили. Пробовал я, в виде смягчающего обстоятельства, перелагать в стихи псалмы, но и этого начальство не одобрило. Поймают один раз — в угол носом! поймают в другой — без обеда! поймают в третий — в карцер! Вот, голубушка, с которых пор начался мой литературный мартиролог.
* сколько угодно.

...Вы, конечно, удивитесь, с какой стати я всю эту отжившую канитель вспомнил? Да так, голубушка, подошел к окну, взглянул на улицу — и вспомнил. Есть память, есть воображение— отчего же и не попользоваться ими? Я нынче все та́к, спроста́, поступаю. Посмотрю в окно, вспомню, а потом и еще что-нибудь вспомню — и вдруг выйдет картина. Выводов не делаю, и хорошо ли у меня выходит, дурно ли — ничего не знаю. Весь этот процесс чисто стихийный, и ежели кто вздумает меня подсидеть вопросом: а зачем же ты к окну подходил, и не было ли в том поступке предвзятого намерения? — тому я отвечу: к окну я подошел, потому что это законами не воспрещается, а что касается до того, что это был с моей стороны «поступок» и якобы даже нечуждый «намерения», то уверяю по совести, что я давным-давно и слова-то сии позабыл. Живу без поступков и без намерений, и тетеньке так жить советую.
Но ежели мне даже и в такой форме вопрос предложат: а почему из слов твоих выходит как бы сопоставление? почему «кажется», что все мы и доднесь словно в карцере пребываем?— то я на это отвечу: не знаю, должно быть, как-нибудь сам собой такой силлогизм вышел. А дабы не было в том никакого сомнения, то я готов ко всему написанному добавить еще следующее: «а что́ по зачеркнутому, сверх строк написано: не кажется — тому верить». Надеюсь, что этой припиской я совсем себя обелил!

Из примечаний
...чиновничество... прозевало краеугольные камни... не приняло соответствующих мер к ограждению основ — Намек на возникшие после 1 марта в некоторых правительственных и реакционно-славянофильских кругах теории о несостоятельности государственного аппарата самодержавия, в первую очередь полицейского, «прозевавшего» нарастание революционного движения и выполнение приговора «Народной воли» над Александром II. На созванном новым императором Александром III 8 марта 1881 г. заседании Совета министров, государственный контролер Сольскпй «высказал смелую мысль, что армия чиновников составляет менее твердую опору самодержавия, чем представители всех сословий населения» («Дневник Д. А. Милютина», т. 4, стр. 35). Об этом же говорилось в записке об антиправительственных настроениях, представленной Александру III гр. Игнатьевым, вскоре после его назначения на пост министра внутренних дел. По его мнению, «редкий современный русский чиновник не осуждает правительство и начальство...». На этом основании министр заявлял о существовании «чиновничьей крамолы» и ставил вопрос об очищении государственного аппарата от неблагонадежных чиновников (П. А. 3айончковский, Кризис самодержавия на рубеже 1870—1880 годов, М. 1964, стр. 393—394).
Губернатор, который... блеснул было на минуту на горизонте, но чего-то не предусмотрел и был за это уволен.— Намек на «ех-диктатора» — бывшего харьковского генерал-губернатора Лорис-Меликова, «не предусмотревшего» событий 1 марта и за это уволенного.

из вариантов рукописного текста
...Страшно слышать старика, который говорит: я все радовался, что семья есть, а на последях выходит, что лучше, если б ее не было. А такие старики не в редкость.
И что всего страшнее — это то, что на дне этого горького горя лежит сознание самой непроходимой глупости. Когда старики вопияли, видя, как дети их погибают жертвою фанатизма,— это было зрелище ужасное; но стократ ужаснее зрелище вопиющего при виде чада, утопающего в бездне глупости. Старики, ежели они не окончательно искалечены рабством и не вполне выжили из ума, инстинктом чувствуют позор глупости. Встречаются даже такие, которые, будучи уже тронуты рабством, при этом виде приходят в себя и чувствуют нравственное перерождение. Нет ничего унизительнее пошлости уже по тому одному, что она несовместима с подвигом.