А если копнуть глубже, то там не только публикация, но и неповиновение, которое конечно же зафиксировано. А там еще целый ворох админок ранее наложенных тянется, в том числе за появление в пьяном виде. Но никого не интересует, что подобных индивидов и держат в партии, для вот таких перфомансов и инфоповода.
Присяга генерала Хорхе Рафаэля Виделы на посту президента Аргентины. 29 марта 1976 года
Проживая свою стремительно южнеющую жизнь, я наблюдаю, как многое сегодня оттаивает и обретает странную текучесть. Вообще мы живем в очень текучие времена. Реальность дала кажущуюся непоправимой течь. Считавшееся незыблемым плавится как мороженое на южном солнце. На нашем дворе забил фонтан текучей современности. Текучими стали и люди, превратившись в людей-номад, которые из наших мест начинают свой экзистенциальный транзит в «куда-то туда», в какое-то манящее и многообещающее «нездесь».
Нетвердость нынешних времен лишает нас возможности опереться «на», лишает нас права на усталость. Суетные подвижность и ненадежность, прикидывающиеся развитием, заставляют нас пристальнее всматриваться в грядущее, в которое мы стремительно утекаем. И поможет ли нам всеобщая расплавленность достойно встретить тревожное будущее, это царство Другого и победившей инаковости? А может стоит воспользоваться шансом, который нам дает текущая текучая переходность, и размять пластилин сейчасного и наличного на предмет его готовности превратиться в упругий миф, который поможет смело встретить грядущее, немилосердное к людям переходным, к людям треснутым, обезображенным шрамами-швами между разными эпохами.
Нам нужно очень фундаментально, очень крепко и надежно запомнить «север», свою генетическую «северность», не утратить особенную чувствительность к животворящему и формообразующему «холоду». Нам необходимо поиграть в дизайн и архитектуру уютной портативной идентичности, которую можно взять с собой в будущее. Северной идентичности, идентичности Севера. И даже если наши ледники превратятся в цветущие долины, а побережье Северного Ледовитого океана будет усеяно множеством фешенебельных и демократических пляжей, нам необходимо оберегать в себе этот карманный, хорошо упакованный «север», который когда-то сделал нас способными к великим свершениям.
Пока же современная массовая культура очевидно тяготеет к Югу. Бушует старый новый, появившийся в результате Великой сексуальной революции, подправленный фитнесом/диетами/пластической хирургией культ телесности. Культ раздетости, условной или частичной одетости, зияющей прорехами, которые уже перестают быть прорехами из-за утраты целостности, из-за превращения множества прорех в одну огромную неприкрытость, одну большую дыру - одним словом, сегодняшний телесный проект, сочиненный инженерами "стиля", тяготеет к Югу (широко понимаемому Югу). Носить собственное тело, быть одетым в собственное тело гораздо сподручнее в жарком климате. Современная поп-культура югоцентрична. И только летом Север прикидывается Югом. Иногда.
Югоцентрична и пока еще не выдохшаяся офисная культура. Офисный быт во главу угла ставит "отпуск", "каникулы". Неведомый Кто-то как бы отпускает офисному пролетариату северные грехи, разрешая недолго погреться на чаемом «Юге», который становится наградой, воздаянием за тягучие дни интерьерного существования. «Юг» превращается в эдакий светский, проницаемый рай.
Не стоит забывать, что именно Юг стал средоточием ментальных усилий Западной цивилизации по обретению настоящести: так уж получилось, что "неиспорченные", "чистые" дикари проживают в местности с мягким и ровным климатом. Юг стал занятной конструкцией комфортной настоящести, которая вроде бы и есть, и об нее можно расшибить лоб или споткнуться, но которая все же благоприятна климатически. И именно на Юге Запад хочет поселить свой "Золотой век".
Мы живем во времена разоблаченных и обесчещенных столпов ментального «севера» - работы, труда, повседневности, дома, семьи, как наиважнейшей партикулярной работы и сделки. Их замещает какой-то странный и подозрительно пахнущий, беспричинный праздник с усыпанным блестками южным ассоциативным рядом.
Душная политкорректность, все более практикуемая сегодня на Севере и мешающая проникновению в наши цивилизационные комнаты северной трезвости, свежего воздуха северной честности, также в чем-то является торжеством ментального Юга.
Присвоенное когда-то Севером пасхальное христианство, родившееся на Юге, в море света под вечно ясным средиземноморским небом, и трансформированное в рождественское, сегодня тоже ускользает из наших душ. Наши души перестают быть цепкими, отучиваются от техник ментального тела, когда-то позволявших нам безошибочно распознавать добро и зло.
Сбой погодных ритмов неумолимой смены времен года отучивает «север» от историчности, способности заморозить и сохранить прошлое. Мы утрачиваем способность к ритмичному и регулярному весеннему пробуждению.
Нам необходимо подобрать слова для точного описания северной идентичности. Для меня это кажется важным, т.к. на смену очень культурной, придуманной, проектной, очень христианской и домашней нашей дихотомии Восток/Запад, в которой не находилось места для огромного числа других народов, приходит гораздо более фундаментальное и жесткое противостояние Север/Юг. Нам необходимо распознать, разоблачить подступающий Юг.
И мы способны к этой работе, т.к. Северу присуща некая символическая емкость, большая душевная вместительность. Именно Северу присущи "сны о чем-то большем". Север, как среда, так навсегда и остался непокоренным. Нам, северянам, когда-то пришлось подспудно смириться с принципиальной непокоряемостью среды. Признав это, мы с головой погрузились в процесс ее покорения. Однако всегда в нашем мире оставалось место для воображения, попыток представить непредставимое. Северный проект - какой-то имманентно незавершенный, а значит чреватый развитием. В нас еще достаточно места, чтобы понять и принять новые противопоставления, мы готовы перестроить нашу бинарность, нам по силам сыграть в новые яркие, звучные, чистоцветные дихотомии.
А еще Север, как экзистенциальный жанр, абсолютно не предполагает смирения. Само существование в северных широтах - подобие гордыни. Само сочетание "северное христианство" звучит довольно абсурдно. Однако именно Север стал оплотом, форпостом христианства. Почему? Север - царство жалости, но не жалкости. Один каролингский король пожалел, что не оказался в окрестностях Голгофы в день, когда распинали Христа: "Уж я бы им...". Смирение - идеал деятельных, агрессивных, активных. Только неутомимые северяне могут мечтать о смирении.
Север имеет дело с необозримыми пространствами. Северяне вынуждены как-то справляться, управляться, "что-то делать" с пространством. В людях Севера сидит инстинкт заполнения пространства. Мы заполняем пустые места. Люди Севера не терпят пустоты. Когда нам не хватает самих себя для заполнения пространства, мы населяем его знанием о нем, памятью о нем, вещностью о нем.
Северная вещность - особая история. Наша способность к вещности - условие нашего выживания. Наша вещность не обязательно избыточна. Наша вещность обязательно избыточно заряжена целью. Наша вещность стремительна, в нее заложена наша энергетика существования. Наша вещность дарит нам жизнь. Наша северная вещность быстрее и вернее разит врага. Мы доигрались до того, что можем вообще выключить мир, как свет в комнате.
Наши мысли текут по руслам доставшихся нам рек. На Север. Мы умеем созидать тепло. Наши траты обильны. Наши приобретения огромны. Наше будущее чревато вызовами, но мы победим.
Смешно, для чего? Чтобы общаться с хохлами и ограниченными обиженками?
В преддверии...
"Все великие искусства, в том числе искусство власти, только тогда велики, когда независимы от мнений общества, когда "умелое использование" случайной моды не входит в их расчет."
М.О. Меньшиков, 1907 год.
Prolegomena (1868)
...Русский призрак, использованный после 1848 года Донозо Кортесом в интересах католицизма, возрождается с новой силой в противостоящем лагере *. Опять готовы прикрыть завесой позабытые «права человека» и отменить уже несуществующую свободу, дабы бдительно охранять «Блага цивилизации», подвергающиеся угрозе, и — отбросить подрастающих Аттил и будущих Аларихов за Волгу и за Урал. Опасность так велика, что решились предложить Австрии протянуть единственную оставшуюся у нее руку Пруссии, которая уже ампутировала у нее другую руку ** ... что посоветовали всем государствам вступить в священный союз военного деспотизма против империи царей. Пишутся книги, статьи, брошюры на французском, немецком, английском языках; произносятся речи, начищается до блеска оружие... и упускается лишь одно — серьезное изучение России. Ограничиваются рвением, горячностью, возвышенностью чувств. Полагают, что проявление жалости к Польше равносильно знанию России.
* Герцен имеет в виду антирусские выступления в иностранной, в частности французской, прессе, усилившиеся после польского восстания 1863 г. Об использовании русского призрака Донозо Кортесом см. в наст, томе ст. VIII «С того берега» и примечания к ней.
** В результате поражения в австро-прусской войне 1866 г. Австрия потеряла Венецию и вынуждена была согласиться с образованием Северогерманского союза, конституция которого юридически закрепляла гегемонию Пруссии в Германии.
...Немного есть на свете зрелищ, более печальных и душераздирающих, чем старческое упрямство, которое отворачивается от истины — вследствие умственной усталости, вследствие боязни изменить уже сложившееся мнение. Гёте заметил, что старые ученые теряют с годами чутье реального, наблюдательность и не любят возвращаться к первоосновам своей теории. У них уже сформировались устойчивые понятия, вопрос уже разрешен ими, и они не хотят к нему возвращаться.
Мы говорили десять лет тому назад *: «Трудно себе представить, до какой степени наглухо замкнут круг, в котором движется и бьется большая часть людей на Западе. Новый факт сбивает их с толку, мысль, находящаяся вне рамки, рубрики,— тревожит их. Большая часть поденщиков гласности располагает для ежедневного обихода запасом общих мест, великодушия, негодования, восторгов и прилагательных слов, применяемых ко всем событиям. Они их немножко изменяют, переделывают, подкрашивают местным колоритом — и все в порядке... Трафареты необычайно облегчают труд, и без вмешательства непокорного факта колесо катится своей дорогой; и с какой же плохо скрытой злобой встречают этих незваных гостей, как стараются не замечать их, выпроводить за дверь; а если они не уходят, то как стараются оклеветать их...»
* «Россия и старый мир». Русское изд[ание], опуб[ликованное] в Лондоне, 1858.
...Один факт заключается в том, что польская Польша не погибла; другой — в том, что русское движение не приостановлено. Это факт чрезвычайно важный, и мы требуем лишь расследования, чтоб установить нашу ошибку или же признать нашу правоту. Вместо этого испускают вопли, исполненные тревоги и ожесточения, изобретают этнографические оскорбления, осыпают Россию ударами фальшивой филологии. Ее изгоняют из Европы, ее изгоняют из семьи иранцев *. Ну серьезно ли все это?
Наши храбрые враги не знают даже того, что мы с этой стороны весьма мало уязвимы; мы выше зоологической щепетильности и весьма безразличны к расовой чистоте; это нисколько не мешает нам быть вполне славянами. Мы довольны тем, что в наших жилах течет финская и монгольская кровь; это ставит нас в родственные, братские отношения с теми расами-париями, о которых человеколюбивая демократия Европы не может упомянуть без презрения и оскорблений. Нам не приходится также жаловаться на туранский элемент. Мы добились несколько большего, чем чистокровные славяне Болгарии, Сербии и т. п.
Нас изгоняют из Европы — подобно тому как господь бог изгнал из рая Адама. Но есть ли полная уверенность в том, что мы принимаем Европу за Эдем и звание европейца — за почетное звание? В этом иногда сильно ошибаются. Мы не краснеем от того, что происходим из Азии, и не имеем ни малейшей необходимости присоединяться к кому бы то ни было справа или слева. Ни в ком мы не нуждаемся, мы — часть света между Америкой и Европой, и этого для нас достаточно. Быть может, петербургские немцы сильно скандализованы утратой своего чистого славянства, своего яфетического иранства, и глубоко оскорблены тем, что их не желают признавать в Европе.— Быть может, московские одержимые, для довершения смешного, ввяжутся в ученую борьбу — нас это нисколько не касается.
Имеется в виду лженаучная «теория» неславянского (монгольского, «туранского») происхождения русского народа, выдвинутая польским реакционным историком Ф. Духинским.—503.
...Ведя борьбу, Реформация и Революция сделали колоссальный шаг вперед и затронули принципы совершенно справедливые, но неосуществимые при данном состоянии государства. Краеугольные камни, глыбы старых стен, принесенные ими в их новый град, стесняли каждый шаг. Они теряли всю свою энергию в неразрешимых противоречиях, в безысходной борьбе.
Права юридического лица.
Права человека.
Права разума.
Свобода, Равенство, Братство.
Радуга, преисполненная обещаний, обоими концами касающаяся земли, не пуская в нее корней.
Неприкосновенность личности вступала в столкновение с безоговорочным покровительством, которое государство оказывало собственности. Право человека сталкивалось с римским правом. Право разума отрицалось вооруженной религией. И так далее. Свобода была несовместима с сильным государством, с государственной церковью и государственной же армией. Не существует равенства при неравенстве развития, между верхами, залитыми светом, и массами, погруженными во мрак. Нет братства между хозяином, который пользуется и злоупотребляет своим правом имущего, и работником, который используется и подвергается злоупотреблениям потому, что он неимущий. Кто же тот гений, который сумел бы объединить в одной гармоничной формуле, разрешить посредством одного уравнения, выразить понятным образом связь и взаимодействие великих противоречивых сил, разнородных факторов, взаимно раздираемых и в то же время продолжающих оставаться основами современного общества?
...Вас мучают угрызения совести, и, чтобы оправдаться в собственных глазах, вы повторяете старую песню об опасностях, угрожающих нравственности, порядку, семье, в особенности религий. А у вас-то самих ее нет, если не считать худосочного деизма, бессильного и бесплодного. Религия в вашем представлении — это только крепкая узда для масс, самое страшное пугало для простаков, высокая ширма, которая мешает народу ясно видеть то, что происходит на земле, заставляя его возводить взор к небесам.
Нравственность, семья. Какая нравственность?
Нравственность порядка, существующего порядка, нравственность почитания властей и собственности; все остальное — фиоритуры, орнаменты, декорации, сентиментализм и реторика.
И когда ж это революция была безнравственной? Революция всегда сурова, доблестна по обязанности, чиста по необходимости; она всегда — самопожертвование, ибо она всегда — опасность, гибель личностей во имя всеобщего. Разве были безнравственны первые христиане? или гугеноты, или пуритане, или якобинцы? Вот вооруженные заговоры, государственные перевороты — те и вправду не слишком-то непорочны, но ведь это ретроволюции. Что же касается религии, то революция в ней не нуждается, она сама — религия.
"Отречемся от старого мира", - орут молодые невежды. Как не отречься! Раз вы не знаете китайского языка, вам поневоле приходится отречься от него. Если бы вы знали немножко старый мир, вы непременно любили бы его и не отреклись бы. Если бы хоть одним ноготком, хоть одной трудовой привычкой юноша завяз в старом мире, он не отряхнул бы с такой грацией "прах с своих ног" .
В самом деле, если школа в течение десяти лет только и оставляет на юноше, что прах на его подошвах, - дуновение ветра - и нет его.
Юноша болтается в пространстве, вне общества, вне родины, вне истории. Десятки и сотни тысяч таких деклассированных, сорванных с корня молодых людей ежегодно приготовляются самим государством, и последнее простодушно изумляется, видя в этой ходячей анархии своего врага. Но каким образом бездельные молодые люди, не втянутые ни в какую профессию, не зацепившиеся в обществе ни за один серьезный интерес, сочтут себя в родном обществе дома?
М.О. Меньшиков, 1907 год.
"Ненависть к настоящему, предпочтение ему мечты считается признаком умственной силы, но в действительности это признак опасной дряблости ума."
М.О. Меньшиков, 1907 год.
Вдумайтесь в нашу культурную связь с Западом, вы увидите, что она обходится России недешево, что она едва ли возвращает народу то, что берет с него. И все-таки добровольно разорвать эту разорительную связь мы не в силах. Европа - наш очаровательный порок, мы оправдываем его всеми силами души, мы ищем и придумываем тысячи выгод, будто бы извлекаемых нами из общения с Европой, мы, - чтобы отстоять это общение, не задумаемся поставить на карту имущество народа, его человеческое достоинство, его независимость. Но, помимо наших желаний, мир, кажется, идет к тому, чтобы вырвать нас из объятий Запада, или по крайней мере сильно их ослабить. Вопреки величайшим усилиям нашим упрочить вывоз, отстоять свое звание "житницы Европы", - нас вытесняют со всех рынков, и очень возможно, что совсем вытеснят.
М.О. Меньшиков, 1902 год.
