Коррупция бессмертна! Алкоголизм?
Если я усну и проснусь через сто лет и меня спросят, что сейчас происходит в России, я отвечу: пьют и воруют ©.
Показать полностью
1
0 просмотренных постов скрыто
Кара-Мурза С. Г. (1939—2025) После перестройки. Интеллигенция на пепелище родной страны. М., 1995
Постулат пятый. Революция означает переход к более высоким интеллектуальным стандартам общественной жизни
Бесспорны некоторые методологические характеристики нового политического мышления, которые с очевидностью выявляют его тождественность с научным мышлением.
А.Бовин ("Иного не дано")
...Это отключение от рациональных критериев стало в среде интеллигенции общим явлением. Так, в общем, интеллигенция поддержала удушение колхозов как якобы неэффективной формы производства. И ей не показалось странным: в 1992 г. правительство Гайдара купило у российского села 21 млн. т. зерна по 12 тыс. руб. (около 10 долл) за тонну, а у западных фермеров 24,3 млн. т. по 100 долл за тонну. Почему же "неэффективен" хозяин, поставляющий тебе товар в десять раз дешевле "эффективного"? То же с молоком. Себестоимость его в колхозах была 330 руб. за тонну, а у фермеров США 331 долл — при фантастических дотациях на фуражное зерно, 8,8 млрд долл в год (136 долл на каждую тонну молока)!
...Одним из нарушений логики была очень частая подмена предмета спора, что сразу лишает смысла все аргументы. Вспомним, как интенсивно и целенаправленно высмеивался в ходе перестройки афоризм Ленина о том, что "кухарка может и должна управлять государством". Уже забывшие о социальных антагонизмах советские люди доверились этому, и в советы всех уровней были избраны почти исключительно интеллигенты. Люди поверили, что "государством должен управлять ученый". Для доказательства проблема была перенесена в социальную плоскость и связана с именем Ленина. На деле же проблема философская и касается самой сущности власти, поставлена она была задолго до Ленина — Платоном, который и сформулировал принципы "грамматократии", власти образованных людей, ученых.
Дилемма "кухарка — ученый" формулирует проблему соответствия функций власти и типов мышления. "Кухарка" символизирует обыденное мышление, а "ученый" — специфическую научную рациональность. Создание в общественном сознании образа глупой неграмотной женщины в грязном переднике как альтернативы элегантному и умному депутату-ученому — элементарный подлог, о нем даже не стоит много говорить. А проблема в том, что принимать политические решения должен человек, обладающий именно обыденным сознанием, а не ученый. Обыденное сознание целостно, системно, оно воспринимает реальность со всеми ее неформализуемыми и неизмерямыми сторонами. Ученый же моделирует реальность, отвлекается от факторов, второстепенных с точки зрения процесса познания, но важных с точки зрения решения проблем. Весь пафос "кухарки" — прокормить семью с имеющимися средствами, обеспечить воспроизводство жизни. "Ученый" же нацелен на познание, на эксперимент. Тот объект, который находится в его власти, сам по себе не представляет для него самостоятельной ценности, а есть лишь носитель информации о целом классе подобных объектов. И ученый ради эксперимента не останавливается перед тем, чтобы вскрыть и сломать объект. Это свойство в ученом доведено до такой степени, что совершенно нормальным в науке явлением была постановка эксперимента на себе самом! Даже личность самого ученого в его глазах не представляет существенной ценности по сравнению с той информацией, которая может быть получена при ее разрушении. Наконец, вся деятельность "кухарки" сопряжена с любовью, она вся пронизана нравственными ценностями. "Ученый" же по определению должен быть беспристрастным и объективным, его решения свободны от моральных ценностей. Потому-то в западной социальной философии общепринято, что ученый по своему типу мышления не должен быть политиком, его роль — быть экспертом. Все это — банальные, прекрасно известные философам вещи. Архитекторы перестройки совершенно сознательно их скрыли.
Важным условием для возможности подлогов и подмен предмета утверждений было отключение исторической памяти интеллигенции. В результате всякая проблема представлялась вне реального контекста, и обсуждение, даже если бы оно было, теряло рациональные черты. Но никакого обсуждения и не было — возмутившись каким-нибудь вопросом до истерики, интеллигенция тут же забывала о нем начисто. Вот кампания с "фермерством" как механизм расшатывания села. Судя по опросам, интеллигенция была обеими руками за фермерство против колхозов. Но знает ли она, чем кончилось дело? Нет, уже не интересуется. А ведь отрезали фермерам 11 млн. га угодий, огромный клин. Товарность у фермеров нулевая — они заняли почти 10% площадей, а продукции дают менее 1,5%. Прикиньте в уме: что, если бы сбылась мечта Черниченко и в 1992 г. все колхозы были бы распущены, а вся земля отдана фермерам? Ведь 10% земли — это уже вполне надежный эксперимент.
Я уж не говорю о том, что забыта вся "экономическая" аргументация против колхозов. А ведь интеллигент поверил, что колхозы были сплошь убыточны и запускали руку в карман налогоплательщика. Хотя реальные данные были доступны каждому. Вот последний стабильный год — 1989. В СССР было 24720 колхозов. Они дали 21 млрд руб. прибыли. Убыточных было 275 колхозов (1%), и все их убытки составили 49 млн. руб, 0,2% от прибыли — смехотворная величина. В целом рентабельность колхозов составила 38,7%. Колхозы и совхозы вовсе не "висели камнем на шее государства" — напротив, в отличие от Запада наше село субсидировало город. Говоря об огромных якобы дотациях, академики и журналисты сознательно лгали. Именно на Западе сельское хозяйство — это не рыночная, а бюджетная отрасль, сидящая на дотациях. В среднем по 24 развитым странам бюджетные дотации составляют 50% стоимости сельхозпродукции (а в Японии и Финляндии — до 80%). Около 30 тыс. долларов в год на одного фермера! В 1986 г. бюджетные ассигнования на сельское хозяйство США составили 58,7 млрд долл., и дотации постоянно повышаются. А все бюджетные ассигнования российскому селу на 1993 г. были предусмотрены в 1477 млрд руб. — чуть больше 1 млрд долл. Так ведь это — предусмотрено, а дать-то не дали и половины.
...Впрочем, требование изложить критерии подобия сопряжено хоть с какой-то интеллектуальной изощренностью, а наша публика легко принимает даже такие вульгарные подтасовки в силлогизмах идеологов, как т.н. "бабий аргумент". Это — предложение ложных, абсурдных альтернатив (вот классический пример спора: "Вы несправедливы к N" — "Что же, я на него молиться должна?"). Ведь на протяжении семи лет мы видим, как любому критику проекта перестройки или реформ Гайдара рот затыкают именно таким аргументом: "А, так вы, значит, хотите вернуться к сталинским репрессиям!"
...Подлог — во всех ссылках на Запад как на последний аргумент, которому все должны безоговорочно верить (не будем даже придираться к тому, что и сама западная действительность при этом представлена ложно). Выше мы привели рассуждение о том, что СССР не должен производить стали больше, чем США. Смешно даже говорить о каких-то критериях подобия, дающих основание для привлечения США в качестве образца. Или, вспомним, мы слышали и слышим такое: "Британская Империя распалась — значит, и СССР должен был распасться!". И никаких обоснований. А почему сравнивают с Британской империей, а не с Китаем и не с Соединенными Штатами? Или и они должны распасться и именно сегодня? А главное, из тезиса о правомерности распада СССР с неизбежностью следует, что и Российская Федерация должна распасться — она точно такая же империя, какой был СССР. И ведь людям с такой логикой (а она бывает или у мошенников, или у непроходимых глупцов) вручены сегодня рычаги власти.
...Критерии подобия нарушаются во всех смыслах — и когда в качестве аналогии привлекают совершенно несопоставимые явления, и когда с разными мерками подходят к событиям одного порядка. Огромное значение для подрыва СССР имели события в Тбилиси в 1989 г. Предположим даже, что они не были провокацией и что действительно кто-то погиб от саперных лопаток десантников, которым приказали очистить площадь от митингующих. Возмущение либеральной интеллигенции просто не имело предела — армию заклеймили до всякого разбирательства. И вот организаторы того митинга, как бесстрастно сообщает ТВ, "наносят ракетно-бомбовые удары по городу Гагра". Ракетно-бомбовые! По курорту, жемчужине Кавказа! По площадям, не надеясь попасть конкретно в своих врагов-абхазов, а просто уничтожая все живое и систему жизнеобеспечения города. И никакой реакции со стороны интеллигентов-демократов! И что поразительно — сопоставляя сегодня бомбардировку Гагры с событиями в Тбилиси, интеллигент опять искренне уверен, что разгон митинга был несравненно более тяжким преступлением (так и говорил А.Н.Яковлев в беседе с Карауловым в августе 1996 г.).
Кара-Мурза С. Г. (1939—2025) После перестройки. Интеллигенция на пепелище родной страны. М., 1995
Постулат шестой. Революция имеет целью создать взамен порочной плановой системы эффективную экономику
На Руси никогда не было нормальной, вольной частной собственности… Частная собственность — материя и дух цивилизации
А.Н.Яковлев
Горе — думается мне — тому граду, в котором и улица, и кабаки безнужно скулят о том, что собственность священна! наверное, в граде сем имеет произойти неслыханнейшее воровство!
М.Е.Салтыков-Щедрин
...Перестройка средствами идеологического воздействия опорочила в общественном сознании образ прошлого (многократно преувеличив его дефекты) и пообещала взамен обеспечить народу благоденствие. Интеллигенция приложила огромные усилия, чтобы эта идея "овладела массами", и она добилась своего. И при этом сразу же проявилась родовая болезнь русской интеллигенции — в своих философско-экономических воззрениях она придает гипертрофированное значение распределению в ущерб производству.
Фетишизация рынка (механизма распределения) началась с 1988 года, но уже и раньше состоялась философская атака на саму идею жизнеобеспечения как единой производительно-распределительной системы. Мы уже упоминали идею "тектонического сдвига всего нашего хозяйства в сторону продуктов потребления". Было оказано сильнейшее давление на остатки планирования. Например, были резко уменьшены все капиталовложения в энергетику, хотя специалисты с отчаянием доказывали, что сокращение подачи энергии и тепла в города Севера и Сибири просто приведет к исчезновению "потребителей". За 1988-91 годы было подорвано воспроизводство основных фондов базовых отраслей промышленности, на которых основывается вся нормальная жизнедеятельность людей, включая потребление. Сейчас страна "проедает" остатки промышленной инфраструктуры, созданной советским режимом.
Мы помним, что весь пафос в сфере экономики начиная с 1988 года был сосредоточен на сломе "ненормальной" административно-командной системы. "На то и революция, чтобы ломать отжившее, застойное, все то, что мешает быстрому движению вперед. Без ломки не расчистишь площадку для нового строительства. Вот и перестройка означает решительную, крутую ломку…", — говорил М.С.Горбачев. *
Каков же был тот чудодейственный аргумент, который убедил интеллигентов поддержать слом экономической системы, на которой было основано все жизнеобеспечение страны? Ведь не шуточное же дело было предложено. Аргументом была экономическая неэффективность плановой системы. Это было как заклинание. Люди, привыкшие рационально мыслить в своей сфере, поразительным образом приняли на веру, как некое божественное откровение, разрушительную идею, воплощение которой потрясало весь образ жизни огромной страны. Никто даже не спросил, по какому критерию оценивается эффективность.
* C точностью патологоанатома отразил это мироощущение в "Этике нигилизма" С.Л.Франк. Для радикальной интеллигенции "работа над устроением человеческого счастья… сводится к расчистке, устранению помех, т.е. к разрушению. Эта теория — которая, кстати сказать, обыкновенно не формулируется отчетливо, а живет в умах как бессознательная, самоочевидная и молчаливо подразумеваемая истина, предполагает, что прогресс не требует собственно никакого творчества или положительного построения, а требует лишь ломки, разрушения противодействующих внешних преград".
Показать полностью
Ни одного доброго слова. Михаил Салтыков-Щедрин о коллегах
Несмотря на эзопов язык повестей и романов, который не раз спасал жизнь и свободу одному из самых скандальных русских авторов XIX века, в оценке литературного творчества Салтыков-Щедрин терпеть не мог недомолвок. Резкие высказывания даже в сторону тех писателей, талант которых признавал сам автор, ожесточали против него коллег по цеху и подтверждали репутацию «ругающегося вице-губернатора».
«В критике необходимо предельное обнаружение сути резким словом, без никаких смягчений вежливости»
Онлайн-журнал
Статьи
Салтыков-Щедрин: самый суровый литературный критик XIX в...
27 января, 2017
Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин (1826 — 1889) был не только талантливым писателем, но и въедливым критиком. И если уж брался за чье-нибудь произведение, то, будьте уверены, не оставлял на нем камня на камне.
Его едкие замечания доводили несчастных авторов до исступления, а читателей смешили до слез, так что друзей у Щедрина было мало, и звание «ругающегося губернатора» он заслужил в полной мере.
О стихотворениях Афанасия Фета
В семье второстепенных русских поэтов г. Фету, бесспорно, принадлежит одно из видных мест. Большая половина его стихотворений дышит самою искреннею свежестью, а романсы его распевает чуть ли не вся Россия, благодаря услужливым композиторам, которые, впрочем, всегда выбирали пьески наименее удавшиеся, как, например, «На заре ты ее не буди» и «Не отходи от меня».
<...>
Поэтическую трапезу г. Фета, за весьма редкими исключениями, составляют: вечер весенний, вечер летний, вечер зимний, утро весеннее, утро летнее, утро зимнее; затем: кончик ножки, душистый локон и прекрасные плечи. Понятно, что такими кушаньями не объешься, какие бы соусы к ним ни придумывались; понятно тоже, что придумыванье соусов представляет работу тяжкую и притом до того ослабляющую воображение, что последнее под конец даже вовсе отказывается от всяких придумываний, а просто-напросто довольствуется некоторыми слабыми и притом не всегда впопад делаемыми изменениями в старых рецептах. Вот в эти-то горькие минуты и пишутся стихотворения, подобные выписанному нами «Колокольчику».
О творчестве Алексея Кольцова
В произведениях своих Кольцов является выразителем исключительно народных инстинктов и стремлений. Инстинкты эти могут быть общи всем народам, принимая здесь слово «народ» в смысле массы, в смысле коренного и основного населения известной страны. Главный характер их заключается в стремлении к матерьяльному благосостоянию, стремлении весьма естественном, потому что довольством матерьяльным обеспечивается довольство духовное, потому что первое служит источником всякой независимости, без которой нет ни сознания собственного достоинства, ни уважения к своей человеческой личности. Оттого-то в народных, или, лучше сказать, простонародных песнях, всего чаще слышатся отголоски той будничной жизни, которая со всех сторон охватывает простолюдина.
О романе «Обломов» Ивана Гончарова
Г-н Гончаров до сих пор воздерживался от ясного заявления каких-либо политических или социальных взглядов на современность, и, сознаемся откровенно, мы видели в этом признак того такта, который всегда отличал этого писателя. В «Обломове» усматриваются скорее даже зачатки мысли, побуждающей вперед, зачатки, правда, очень неопределенные, но, во всяком случае, не заключающие в себе ничего противоречащего преданиям сороковых годов. Но теперь, очевидно, предания кончились; «Обломов» может служить для будущего историка русской литературы только уликой того, как непрочны бывают всякие начинания и как легко они сводятся на нет.
О романе «Новые места» Григория Данилевского
Воображение г. Данилевского не отличается ни силой полета, ни разнообразием и колоритностью картин. Нельзя сказать, чтоб фабула его романа «Новые места» была недостаточно сложна; но вместе с тем она страдает такою вялостью в рисовке картин, такою неясностью в изложении фактов, что критика самая добросовестная должна отказаться от попытки передать ее содержание. Как человек трудолюбивый, автор очень старательно нанизывает одно происшествие за другим, но из множества отдельных эпизодов, которыми обилует его рассказ, нет ни одного настолько занимательного, чтобы можно было вспомнить о нем даже немедленно по прочтении романа. Бог знает, чего тут нет: и степи, и суслики, и аисты, и исправники, и колонисты, и разбойники, и делатели фальшивых ассигнаций; но ни одному из этих элементов действия не отведено определенного места, все они до того сбиты и спутаны, что читатель не может даже дать себе отчета, суслики ли поймали фальшивых монетчиков или наоборот, или же и тех, и других накрыл деятельный исправник Капканчиков.
О редакторах «Современника» и издании «Полного собрания сочинений Г. Гейне в русском переводе»
О собственном поэтическом таланте г. Ф. Берга читатели «Современника» знают по его песне о птицах, которая была однажды цитирована в нашем журнале и которая начинается стихами:
Из-за моря птицы прилетали.
Прилетали, в роще толковали...
Теперь г. Ф. Берг пробует свои силы на издательском поприще и для первого опыта предположил познакомить русскую публику с Гейне, в переводах различных русских писателей. В вышедшем ныне томе помещены переводы самого издателя, гг. Страхова, Вс. Костомарова и Аверкиева. О достоинстве переводов можно сказать следующее: прозаические сочинения переведены добросовестно, хотя и довольно бесцветно; что же касается до стихотворных переводов, то их нельзя назвать иначе, как систематическим претворением Гейне в гг. «Скорбного поэта», Адамантова и Монументова
О Льве Толстом
«Толстой говорит о вселюбии, а у самого 30 тысяч рублей доходу, живет для показу в каморке и шьет себе сапоги, а в передней — лакей в белом галстуке, это, дескать, не я, а жена. А Михайловскому, Скабинечеву и иным есть нечего. Особливо последнему. Обиднее всего, что ни Некрасов, ни Тургенев ни обола Литературному фонду не оставили, а от Толстого и ждать нечего…»
«…Теория Толстого — самосовершенствования для самосовершенствования — есть именно продолжение баловства.
Всего обиднее тут ссылка на народ; народ вовсе не думает о самосовершенствовании — об этом разговаривают Сусляевы, Толстые, Успенские, Достоевские, — а просто верует. <…>
По моему мнению, Толстой не только балуется, но, может быть, и кобенится…»
«И ведь какой хитрый этот Толстой: на прежнюю свою деятельность литературную, как пес на блевотину, смотрит, а деньги за издание этой блевотины берет хорошие».
Об Иване Лажечникове
«…Г[осподин] Лажечников человек уже не молодой, действующий в литературе с лишком тридцать лет…
Несмотря на такой многолетний период времени, несмотря на то, что в течение этого периода много воды утекло, г. Лажечников всегда оставался верен самому себе, верен тем чистым и честным убеждениям, которые проходят сквозь всю его литературную деятельность. Пылкий и восприимчивый юноша двадцатых годов, восторженными красками изображавший любовь пламенного старца Волынского к цыганке Мариорице, он сделался пылким и восприимчивым старцем, восторженными красками изображающим радость по поводу разных предпринимаемых правительством мер для блага Отечества».
Об Тургеневе
«Певец патоки с имбирем…»
«Типичный литературный барин и умелый литературный болтунище».
«…Тургенев первый провозгласил идею прекрасной помещицы, ожидающей под кустом прекрасного помещика…»
Об Александре Островском
«Вот Островский так счастливец. Только лавры и розы обвивают его чело, а с тех пор, как брат его сделался министром, он и сам стал благообразнее. <…> Квас перестал пить, потому что производит ветра, а к брату царедворцы ездят…»
О Василии Авенариусе
«Господин Авенариус писатель молодой, но положительно ничего не обещающий в будущем. Клубницизм новейшего времени взрастил два цветка на своей почве: г[оспод] Стебницкого и Авенариуса; но если первый из них веселит глаза радужными колоритами и утешает обоняние пряными запахами, то последний, напротив того, поражает вялостью и линючестью колоритов; благоуханий же решительно никаких: ни приятных, ни неприятных, не испускает».
О романе Петра Боборыкина «Китай-город»
«Опять, черт возьми, он набоборыкал роман… Это просто-напросто каталог вещей, а вовсе не роман!»
О романе Алексея Толстого «Князь Серебряный»
«Первая глава начинается тем, что к деревне Медведевке, верст за тридцать от Москвы, подъезжает двадцатипятилетний князь Никита Романович Серебряный, возвращающийся из Литвы, куда он был послан царем Иваном Васильевичем для подписания мира. Удачное начало! Героя своего талантливый граф описывает простодушным, вспыльчивым, правдивым и имеющим соответственную сим качествам наружность. Наружность сия простосердечна и откровенна; роста он среднего, широк в плечах, тонок в поясе. Вообще, описание сие можно бы назвать мастерским, если бы не вкралась в оное некоторая непоследовательность, а именно, на стр. 12-й есть указание на некоторую косую складку, находившуюся между бровями и означающую, по мнению автора (весьма остроумному), беспорядочность и непоследовательность в мыслях, и вслед за тем говорится, что рот героя выражал ничем непоколебимую твердость. Из этого выходит, что рот в соединении с складкою выражал твердость непоследовательную и беспорядочную или же твердую беспорядочность, что, всеконечно, не входило в расчеты дееписателя; но зато все прочее в сей главе превосходно».
Показать полностью
Опись градоначальникамв в разное время в город Глупов от вышнего начальства поставленным(1731 — 1826)
1) Клементий, Амадей Мануйлович. Вывезен из Италии Бироном, герцогом Курляндским, за искусную стряпню макарон; потом, будучи внезапно произведен в надлежащий чин, прислан градоначальником. Прибыв в Глупов, не только не оставил занятия макаронами, но даже многих усильно к тому принуждал, чем себя и воспрославил. За измену бит в 1734 году кнутом и, по вырвании ноздрей, сослан в Березов.
2) Ферапонтов, Фотий Петрович, бригадир. Бывый брадобрей оного же герцога Курляндского. Многократно делал походы против недоимщиков и столь был охоч до зрелищ, что никому без себя сечь не доверял. В 1738 году, быв в лесу, растерзан собаками.
3) Великанов, Иван Матвеевич. Обложил в свою пользу жителей данью по три копейки с души, предварительно утопив в реке экономии директора. Перебил в кровь многих капитан-исправников. В 1740 году, в царствование кроткия Елисавет, быв уличен в любовной связи с Авдотьей Лопухиной, бит кнутом и, по урезании языка, сослан в заточение в чердынский острог.
4) Урус-Кугуш-Кильдибаев, Маныл Самылович, капитан-поручик из лейб-кампанцев. Отличался безумной отвагой, и даже брал однажды приступом город Глупов. По доведении о сем до сведения, похвалы не получил и в 1745 году уволен с распубликованием.
5) Ламврокакис, беглый грек, без имени и отчества, и даже без чина, пойманный графом Кирилою Разумовским в Нежине, на базаре. Торговал греческим мылом, губкою и орехами; сверх того, был сторонником классического образования. В 1756 году был найден в постели, заеденный клопами.
6) Баклан, Иван Матвеевич, бригадир. Был роста трех аршин и трех вершков, и кичился тем, что происходит по прямой линии от Ивана Великого (известная в Москве колокольня). Переломлен пополам во время бури, свирепствовавшей в 1761 году.
7) Пфейфер, Богдан Богданович, гвардии сержант, голштинский выходец. Ничего не свершив, сменен в 1762 году за невежество.
8) Брудастый, Дементий Варламович. Назначен был впопыхах и имел в голове некоторое особливое устройство, за что и прозван был «Органчиком». Это не мешало ему, впрочем, привести в порядок недоимки, запущенные его предместником. Во время сего правления произошло пагубное безначалие, продолжавшееся семь дней, как о том будет повествуемо ниже.
9) Двоекуров, Семен Константиныч, штатский советник и кавалер. Вымостил Большую и Дворянскую улицы, завел пивоварение и медоварение, ввел в употребление горчицу и лавровый лист, собрал недоимки, покровительствовал наукам и ходатайствовал о заведении в Глупове академии. Написал сочинение: «Жизнеописания замечательнейших обезьян». Будучи крепкого телосложения, имел последовательно восемь амант. Супруга его, Лукерья Терентьевна, тоже была весьма снисходительна, и тем много способствовала блеску сего правления. Умер в 1770 году своею смертью.
10) Маркиз де Санглот, Антон Протасьевич, французский выходец и друг Дидерота. Отличался легкомыслием и любил петь непристойные песни. Летал по воздуху в городском саду, и чуть было не улетел совсем, как зацепился фалдами за шпиц, и оттуда с превеликим трудом снят. За эту затею уволен в 1772 году, а в следующем же году, не уныв духом, давал представления у Излера на минеральных водах 1.
11) Фердыщенко, Петр Петрович, бригадир. Бывший денщик князя Потемкина. При не весьма обширном уме, был косноязычен. Недоимки запустил; любил есть буженину и гуся с капустой. Во время его градоначальствования город подвергся голоду и пожару. Умер в 1779 году от объедения.
12) Бородавкин, Василиск Семенович. Градоначальничество сие было самое продолжительное и самое блестящее. Предводительствовал в кампании против недоимщиков, причем спалил тридцать три деревни и, с помощью сих мер, взыскал недоимок два рубля с полтиною. Ввел в употребление игру ламуш и прованское масло; замостил базарную площадь и засадил березками улицу, ведущую к присутственным местам; вновь ходатайствовал о заведении в Глупове академии, но, получив отказ, построил съезжий дом. Умер в 1798 году, на экзекуции, напутствуемый капитан-исправником.
13) Негодяев, Онуфрий Иванович, бывый гатчинский истопник. Размостил вымощенные предместниками его улицы и из добытого камня настроил монументов. Сменен в 1802 году за несогласие с Новосильцевым, Чарторыйским и Строгоновым (знаменитый в свое время триумвират) насчет конституций, в чем его и оправдали последствия.
14) Микаладзе, князь Ксаверий Георгиевич, черкашенин, потомок сладострастной княгини Тамары. Имел обольстительную наружность, и был столь охоч до женского пола, что увеличил глуповское народонаселение почти вдвое. Оставил полезное по сему предмету руководство. Умер в 1814 году от истощения сил.
15) Беневоленский, Феофилакт Иринархович, статский советник, товарищ Сперанского по семинарии. Был мудр и оказывал склонность к законодательству. Предсказал гласные суды и земство. Имел любовную связь с купчихою Распоповою, у которой, по субботам, едал пироги с начинкой. В свободное от занятий время сочинял для городских попов проповеди и переводил с латинского сочинения Фомы Кемпийского. Вновь ввел в употребление, яко полезные, горчицу, лавровый лист и прованское масло. Первый обложил данью откуп, от коего и получал три тысячи рублей в год. В 1811 году, за потворство Бонапарту, был призван к ответу и сослан в заточение.
16) Прыщ, майор, Иван Пантелеич. Оказался с фаршированной головой, в чем и уличен местным предводителем дворянства.
17) Иванов, статский советник, Никодим Осипович. Был столь малого роста, что не мог вмещать пространных законов. Умер в 1819 году от натуги, усиливаясь постичь некоторый сенатский указ.
18) Дю Шарио, виконт, Ангел Дорофеевич, французский выходец. Любил рядиться в женское платье и лакомился лягушками. По рассмотрении, оказался девицею. Выслан в 1821 году за границу.
20) Грустилов, Эраст Андреевич, статский советник. Друг Карамзина. Отличался нежностью и чувствительностью сердца, любил пить чай в городской роще, и не мог без слез видеть, как токуют тетерева. Оставил после себя несколько сочинений идиллического содержания и умер от меланхолии в 1825 году. Дань с откупа возвысил до пяти тысяч рублей в год.
21) Угрюм-Бурчеев, бывый прохвост. Разрушил старый город и построил другой на новом месте.
22) Перехват-Залихватский, Архистратиг Стратилатович, майор. О сем умолчу. Въехал в Глупов на белом коне, сжег гимназию и упразднил науки.
Показать полностью
История одного чиновника — о жизни и творчестве Михаила Салтыкова-Щедрина
27 января исполнилось 200 лет со дня рождения русского писателя Михаила Салтыкова-Щедрина, классика, чьи книги до сих пор остаются на редкость актуальными.
Бюрократический эпос «Оно» (1989) Режиссер Сергей Овчаров, по роману Салтыкова-Щедрина «История одного города»
Причиной тому не только вполне современный язык и тонкое чувство юмора автора, но и сама российская действительность, многие скверные черты которой остаются прежними на протяжении десятилетий и даже веков. Салтыков-Щедрин был не просто литератором, а государственным чиновником высокого ранга, что придавало его острой социально-политической сатире особый вес.
Воспоминания о розгах
Двойная фамилия, под которой прославился наш герой, – это комбинация его настоящей фамилии и литературного псевдонима. По отцу, Евграфу Салтыкову, писатель был дворянского происхождения, а его мать Ольга была из рода московских купцов Забелиных. Михаил – шестой ребенок в большой семье Салтыковых, где чадолюбие сочеталось с практикой частой порки розгами. Именно розги, как утверждал писатель, стали его первым детским воспоминанием.
Евграф Салтыков не был типичным помещиком. В молодости во время военной службы в Петербурге он стал кавалером Мальтийского ордена. Зная множество языков, работал переводчиком в Государственной коллегии иностранных дел, написал трехтомный труд «Полный курс всей военной архитектуры, или Легчайший способ изучиться инженерному искусству, собранный из лучших иностранных авторов и на российский язык переведенный». Судя по сохранившимся письмам детям, был остер на язык.
Жили Салтыковы в имении отца семейства в селе Спас-Угол недалеко от Талдома. Тогда это была Тверская губерния, а ныне – самый север Московской области. Лето проводили в принадлежавшем матери селе Заозерье под Угличем, которое писатель позже вывел в «Пошехонской старине» под названием Заболотье.
Многие произведения Салтыкова-Щедрина основаны на его личном опыте, но пропорцию этого опыта и художественного вымысла в них установить непросто. Нередко биографы недооценивают богатое воображение писателя и, замечая параллели между сюжетами щедринских книг и его жизнью, цитируют эти книги, словно автобиографию.
Сам писатель просил не отождествлять его с, например, Никанором Затрапезным из «Пошехонской старины», хотя многие детали жизни автора и героя романа совпадают. Принято считать, что помещица Арина Головлёва из «Господ Головлевых» – это вылитая мать Салтыкова-Щедрина. На это племянница писателя Ольга Зубова говорила: «Была Ольга Михайловна в самом деле барыня-самодурка, крикливая и несдержанная, допускавшая иногда в своих поступках несправедливость и пристрастность, но не жестокая, не злобная и никогда никого не загубившая», – и вслед за дядей просила не делать однозначных выводов, не смешивать художественный мир с документалистикой.
При этом в частных разговорах наш герой не скупился на нелестные реплики в адрес родителей, так что знавшим его людям было непросто поверить, что материал для сатирического описания помещичьих нравов почерпнут не в родной семье.
«Мрачный лицеист»
Как бы то ни было, живя в удалении от больших городов, юный Миша смог получить столь хорошее домашнее образование, что в 10 лет без труда поступил в Московский дворянский институт, закрытое учебное заведение. А оттуда через полтора года, в 1838-м, за блестящие успехи его перевели в знаменитый Царскосельский лицей, причем на казеннокоштное, то есть бесплатное, обучение.
За год до этого погиб Пушкин, служивший ролевой моделью для лицеистов многих поколений. Несмотря на то, что при Николае I лицей стал напоминать скорее казарму, чем место, где растут поэты, пример Пушкина продолжал вдохновлять молодежь к творчеству.
Писал стихи и Миша Салтыков. Ориентировался он, правда, не на Пушкина, а на Лермонтова и настолько проникся его романтическим байронизмом, что получил от сокурсников прозвище «мрачный лицеист», вышедшее и за пределы лицея. Он сумел опубликовать свои сочинения в журналах «Библиотека для чтения» и «Современник», но все же со временем понял, что в поэзии слабоват, и перешел на прозу, в которой сразу почувствовал себя уверенно.
Стихи ему в итоге вышли боком. Он мог бы получить по окончании лицея чин титулярного советника, который присваивался успешным ученикам, а Салтыков и был таковым. Но из-за плохого поведения, одним из главных признаков которого, по мнению руководства, было стихотворчество, ему дали более низкий чин коллежского секретаря.
Как казеннокоштный ученик, Салтыков должен был отработать шесть лет в государственном ведомстве. Михаил смог устроиться в Военное министерство, но только заштатным сотрудником на небольшую зарплату.
Противоречия начинаются
Скучную жизнь мелкого чиновника скрашивали вечерние походы в театр, которым Салтыков увлекся настолько, что нередко тратил на билеты деньги, отложенные на еду.
Помимо театра, молодого Салтыкова можно было часто встретить в кружке Михаила Петрашевского, философа и переводчика в Министерстве иностранных дел. В доме Петрашевского интеллектуалы обсуждали идеи утопического социализма. На свое счастье, Салтыков довольно быстро отошел от этой компании и вместе с экономистом Владимиром Милютиным образовал собственный дискуссионный кружок. А Петрашевский и связанные с ним люди, в том числе и будущий классик Фёдор Достоевский, в 1849 году были арестованы и приговорены к казни, замененной каторгой.
Начав писать для журнала «Отечественные записки» книжные рецензии, Салтыков понял, что волновавшие его вопросы современности можно высказывать не только на дружеских собраниях, но и в художественной литературе. Его дебют состоялся в 1847-м, когда Салтыков опубликовал повесть «Противоречия», не очень внятную, но серьезную по тону.
Однако, как и в лицее, в Военном министерстве творчество вскоре обернулось для молодого Салтыкова проблемами. Едва его карьера пошла в гору – после двух лет за штатом Михаилу наконец дали официальное место помощника секретаря, – как он угодил в немилость к начальству до такой степени, что военный министр Чернышёв хотел отправить начинающего писателя рядовым на Кавказ.
Скандал вызвала вторая повесть Салтыкова (тогда он еще не взял псевдоним) «Запутанное дело» о злоключениях «маленького человека», мыкающегося в столице в поисках работы и от отчаяния начинающего грезить о бунте. Несмотря на то, что здесь уже стал проявляться фирменный салтыковский сарказм («Россия – государство обширное, обильное и богатое; да человек-то глуп, мрёт себе с голоду в обильном государстве»), повесть, скорее всего, осталась бы малозамеченной (сам писатель впоследствии называл «Запутанное дело» ерундой), если бы не время ее публикации.
Случившиеся в 1848 году в нескольких европейских странах революции, вошедшие в историю как «Весна народов», весьма обеспокоили Николая I, и в российском обществе в качестве профилактики начали закручивать гайки, хотя они и без того были затянуты довольно туго. Созданный по поручению самодержца секретный комитет выявлял вольнодумцев в публицистике и литературе, так под горячую руку попался и чиновник Салтыков. Император попенял военному министру, что сотрудник его ведомства позволяет себе лишнее, но, узнав, что нашего героя собираются покарать, забрив в солдаты, посоветовал Чернышёву не усердствовать сверх меры. В итоге Салтыков оказался в Вятке, где провел в мягкой ссылке семь лет.
«Сделался вполне деловым человеком»
Но нет худа без добра: то, что поначалу казалось строгим наказанием, обернулось немалым благом. Если бы не Вятка, Салтыков, быть может, и не состоялся бы как большой и оригинальный писатель, будучи ограничен опытом клерка в столичном министерстве. В вятский же период Михаилу Евграфовичу пришлось по служебным надобностям изрядно поколесить по российской провинции, набравшись бесценных впечатлений и знаний, которые помогли создать его лучшие книги.
В карьерном плане дела у Салтыкова в Вятке шли очень неплохо. Устроившись сначала младшим чиновником, фактически писарем, он благодаря своему уму и опыту, приобретенному в Петербурге, уже через полгода стал чиновником для особых поручений, а через два года получил пост советника Вятского губернского правления, оказавшись в 24 года фактически третьим по влиятельности лицом в губернии.
«Если бы ты увидал меня теперь, то, конечно, изумился бы моей перемене. Я сделался вполне деловым человеком, и едва ли в целой губернии найдется другой чиновник, которого служебная деятельность была бы для нее полезнее. Это я говорю по совести и без хвастовства, и всем этим я вполне обязан Середе (вятскому губернатору. – "Профиль"), который поселил во мне ту живую заботливость, то постоянное беспокойство о делах службы, которое ставит их для меня гораздо выше моих собственных», – писал Салтыков брату Дмитрию.
Одним из условий мягкой ссылки был запрет на литературную деятельность, и Салтыков, по-видимому, держал слово, всю энергию пуская на служебные дела. «Помощников у меня решительно нет, ибо всякий старается сбыть дело с рук. Весьма замечательно, что я менее всех нахожусь на службе и более всех понимаю дело, несмотря на то, что у меня есть подчиненные, которые по 15 лет обращаются с делами», – рассказывал он брату.
«Щедрый на критику»
Салтыков решал хозяйственные вопросы губернии, собирал статистические данные, принимал отчеты подчиненных. Занимаясь делом старообрядцев, инициированным будущим знаменитым бытописателем Мельниковым-Печерским, а в те годы тоже чиновником по особым поручениям, наш герой побывал в Пермской, Казанской, Ярославской, Владимирской губерниях. Его трудовой энтузиазм был в том числе и формой бегства от тоски провинциальной жизни. «Ты не поверишь, какая меня одолевает скука в Вятке, – сетовал он в письме брату. – Здесь беспрерывно возникают такие сплетни, такое устроено шпионство и гадости, что подлинно рта нельзя раскрыть, чтобы не рассказали о тебе самые нелепые небылицы».
Одним из немногих мест, где Салтыков чувствовал себя уютно, был дом вятского вице-губернатора Аполлона Болтина. У Болтина подрастали две дочери-близняшки, в одну из которых, Елизавету, Михаил влюбился и просил ее руки. Но Лизе было только 15, и ее отец предложил отложить сватовство хотя бы на год. За этот срок произошли значительные перемены: Болтина с семьей перевели во Владимир, а Салтыкову разрешили вернуться в столицу, где он получил должность чиновника по особым поручениям в Министерстве внутренних дел. Одним из первых его дел была проверка губернских комитетов ополчения, массово создававшихся с началом Крымской войны. Там Салтыков насмотрелся немало поучительного в плане хищения бюджета и прочих бюрократических махинаций.
Еще в Вятке у него собралось много материала для сатирических заметок о нравах провинциальных властей, и, вернувшись в Петербург, он использовал его при сочинении «Губернских очерков», произведения, прославившего его как писателя. «Очерки» с большим успехом публиковались в 1856-м в журнале «Русский вестник», а на следующий год вышли отдельной книгой. Чиновник Салтыков на этот раз предусмотрительно печатал их под псевдонимом Николай Щедрин, хотя вычислить настоящее имя автора было нетрудно.
«Очерки» – блестящая и тонкая сатира, наследующая гоголевскому «смеху сквозь слезы». У Салтыкова-Щедрина сразу появилась репутация обличителя пороков властей предержащих, и эта репутация порой мешала увидеть нежную, лирическую, сострадательную сторону писателя. Даже его псевдоним объясняли тем, что он-де «щедр на критику».
Можно сказать, что сам жизненный опыт повернул Салтыкова к сатире: наблюдая за нравами вятских чиновников, он убедился, что поступки этих людей по своей нелепости порой превосходят самую смешную выдумку.
Иван Тургенев вспоминал: «Я видел, как слушатели корчились от смеха при чтении некоторых очерков Салтыкова. Было что-то почти страшное в этом смехе, потому что публика, смеясь, в то же время чувствовала, как бич хлещет её самоё».
Запутанное дело
Наладилась и личная жизнь Салтыкова, по крайней мере, так казалось поначалу. Он женился на своей возлюбленной Елизавете Болтиной, дождавшись ее совершеннолетия, но это был довольно странный брак. Муж и жена оказались людьми абсолютно несхожих интересов, и вряд ли Салтыков не замечал этого до свадьбы. И это был не тот случай, когда противоположности притягиваются, дополняя друг друга.
С присущей ему откровенностью Салтыков писал своему приятелю правоведу и поэту Александру Боровиковскому: «У жены моей идеалы не весьма требовательные. Часть дня (большую) в магазине просидеть, потом домой с гостями прийти, и чтоб дома в одной комнате много-много изюма, в другой – много-много винных ягод, в третьей – много-много конфет, а в четвертой – чай и кофе. И она ходит по комнатам и всех потчует, а по временам заходит в будуар и переодевается».
Елизавета, кажется, не испытывала к своему мужу сильных чувств. После нескольких лет совместной жизни она презрительно называла писателя неудачником, а его книги – глупостями, хотя знала, что живет на гонорары от этих глупостей.
Небогатые Болтины не дали Елизавете почти никакого приданого. Для матери писателя, купеческой дочери и помещицы, это было хуже оскорбления. Благословлять такой брак она не стала и на венчание не приехала, запретив ехать и всем остальным Салтыковым. От многочисленной семьи писателя на церемонию в виде исключения был командирован лишь младший брат Илья. Отозвала мать и всякую материальную поддержку непослушного сына. Так что литературная плодовитость нашего героя не в последнюю очередь была обусловлена необходимостью зарабатывать: в последние годы жизни Салтыков стремился накопить как можно больше средств, чтобы оставить их жене и детям.
Детей у супругов не было целых 16 лет, и, когда Елизавета наконец родила сына Костю, а сразу за ним дочь Лизу, поползли слухи, что они не от Салтыкова. Но писатель терпел всё, хотя и называл свою семейную жизнь адом. Впрочем, и сам он не был ангелом. В мемуарах Софьи, дочери друга Салтыкова адвоката Алексея Унковского, наш герой показан человеком ворчливым и вспыльчивым, не скупившимся в адрес жены на выражения вроде «змея проклятая».
«Я никогда не видела Салтыкова спокойным; он всегда был раздражен на что-нибудь или на кого-нибудь», – вспоминала Авдотья Панаева, жена Некрасова. Тургенев писал поэту Якову Полонскому о Салтыкове: «Этому человеку даже как-то неприлично не ругаться. Самый голос его на то природой устроен: ты только послушай».
Справедливости ради надо заметить: были и люди, видевшие другую сторону нашего героя. Публицист Виктор Буренин говорил, что «в обращении Михаил Евграфович был прост и добродушен». О добродушии писателя, скрывавшемся за внешней грубоватостью, писал и хорошо знавший его критик Николай Михайловский.
Между властью и литературой
Семейная жизнь складывалась непросто, зато на литературном и карьерном поприщах дела Салтыкова шли довольно гладко. Случай едва ли не уникальный: чиновник высокого ранга писал сатирические книги, обличающие недостатки государственного строя. Такие чудеса были возможны благодаря временной либерализации российских порядков в начале царствования Александра II. Общество ждало реформ, перемен, жило надеждами.
В 1858-м Салтыкова назначили рязанским вице-губернатором («Пусть едет служить да делает сам так, как пишет», – сказал император), а через два года перевели на такую же должность в Тверь. «Сведущ, деятелен, бескорыстен, требователен относительно сотрудников, взыскателен относительно подчиненных; этими качествами приобрел особенное доверие и внимание начальника губернии», – говорилось о нем в жандармском донесении.
Но престижные должности не были пределом мечтаний Салтыкова. В 1862-м в возрасте 34 лет он вышел в отставку в чине статского советника. И, что характерно, был едва ли не единственным человеком в столь высоком чине, не имевшим ни одного ордена, что, скорее всего, говорит о том, что Салтыков был неудобным для своего начальства. Причиной тому и его далеко не самый мягкий характер, и принципиальность, нежелание перенимать такие вековые традиции бюрократии, как мздоимство, приписки, кляузы. Все это делало его очень ненадежным элементом системы, которая, как считали ее охранители, худо-бедно, но все-таки функционировала. Не мог Салтыков мириться и с тем, как реформы Александра II тихо саботируются, сводятся на нет различными представителями государственного аппарата.
Выйдя в отставку и отпустив свою знаменитую бороду (она тогда считалась «либеральным украшением» и чиновникам не полагалась), Салтыков хотел было основать собственный литературный журнал, но это не удалось, и он принял предложение возглавлявшего журнал «Современник» Николая Некрасова присоединиться к его редакции. Здесь, как и в административной работе, хватало проблем: среди сотрудников не было единомыслия, а снаружи журнал давила цензура.
Неуживчивость Салтыкова проявлялась и в литературной среде. К Тургеневу он относился насмешливо, а с Достоевским одно время враждовал, считая того плохим писателем, который художественность подменяет болезненной истерикой.
Автор «Записок из подполья» не оставался в долгу, говоря: «Все содержание сатиры Салтыкова заключается в том, что где-то существует квартальный, который наблюдает за ним и мешает ему жить». Правда, позже Салтыков высоко оценил «Идиота», а Достоевский в «Дневнике писателя» назвал нашего героя «большим художником».
Решив, что он поторопился бросать государственную службу, Салтыков принял предложение возглавить Пензенскую казенную палату, а затем переходил на аналогичные должности в Туле и Рязани. В эти годы он практически ничего не писал. Можно было решить, что он разочаровался в литературе, но самые главные его произведения были впереди.
Живой журнал
В 1868-м Некрасов стал главным редактором «Отечественных записок», журнала, еще более прославленного, чем основанный Пушкиным «Современник», и опять предложил Салтыкову-Щедрину присоединиться к своей команде. Салтыков снова подал в отставку и больше уже на госслужбу не возвращался. В отставку он вышел в еще более высоком чине, чем прежде, – действительного статского советника. В армейской табели это генерал-майор.
С «Отечественными записками» связана почти вся дальнейшая жизнь Салтыкова-Щедрина. В этом журнале публиковались все его значительные вещи, прежде чем быть изданными отдельными книгами: «История одного города», «Помпадуры и помпадурши», «Господа ташкентцы», «Дневник провинциала в Петербурге», «Господа Головлёвы», «Убежище Монрепо», сказки «Премудрый пискарь», «Карась-идеалист», «Самоотверженный заяц», «Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил» и другие. В 1878-м после смерти Некрасова он стал главным редактором издания.
На век Салтыкова пришлось и уничтожение одного из главных толстых журналов в истории русской литературы. «Записки» регулярно имели проблемы с цензурой, а майский номер 1874 года вообще был уничтожен. Отношения с властью ухудшились в 1880-х, когда императором стал Александр III. В 1884-м «Записки» были закрыты личным распоряжением главного цензора империи Евгения Феоктистова. Примечательно, что, до того как получить эту должность, Феоктистов сам работал в «Записках» и слыл либералом, а много позже, выйдя в отставку с поста цензора, написал разоблачительные мемуары, критикующие монархию и чиновников (напечатали их только при большевиках). Такой вот разносторонний человек.
Салтыков тяжело переживал закрытие журнала. Он писал: «Я лишен возможности ежемесячно беседовать с читателем. При моей старости и недугах это только утешение и оставалось мне. Живу я совершенным нелюдимом, почти никого не вижу, никуда не выезжаю, чувствуя, что я везде буду в тягость. Один ресурс у меня оставался – это читатель. Признаться сказать, едва ли не его одного я искренно и горячо любил, с ним одним не стеснялся».
Писатель пережил «Отечественные записки» лишь на пять лет. Поздние крупные произведения, в частности роман «Пошехонская старина», ему приходилось печатать в идейно неблизком ему «Вестнике Европы», жалуясь при этом: «Нет ничего ужаснее, как чувствовать себя иностранцем в журнале, в котором участвуешь».
Всю вторую половину жизни Салтыков жаловался на многочисленные болезни, а последние несколько лет прожил в ожидании скорой кончины, не забывая в своем стиле шутить с друзьями и посетителями, говоря: «Извините, я занят – умираю». Лечился у знаменитого доктора Боткина, а когда почувствовал, что момент перехода на тот свет уже близок, согласился на предложение супруги пригласить о. Иоанна Сергиева (Кронштадтского), чтобы тот помолился о нем, хотя и был далеким от религии человеком.
Несмотря на слабое здоровье и приступы уныния, Салтыков работал до последних дней. Незадолго до смерти начал трудиться над повестью «Забытые слова». Умер он 10 мая 1889-го от инсульта на 64-м году жизни.
Вечная заноза
Новость о его уходе кое-кто из цензоров и других «государственных мужей» встретил со вздохом облегчения: одной головной болью стало меньше. Вряд ли кому-нибудь пришло в голову, что этого писателя-занозу, от которого они наконец избавились, будут читать и полтора века спустя кто с восторгом, а кто с опаской, настолько актуальной останется его сатира. Большинство литераторов-обличителей XIX века сегодня выглядят архаично, но не Салтыков-Щедрин.
Поначалу его главным героем был маленький человек – любимый персонаж русской классической литературы, но вскоре объектом прозы Салтыкова-Щедрина стало то, что практически никто из отечественных писателей в качестве объекта не рассматривал: государственная власть и ее представители, особенно, что называется, «на местах». Такое делал разве что Гоголь в «Ревизоре». Щедрин же посвятил этой теме множество произведений, главным из которых стала «История одного города».
Фактически это учебник по анатомии российской власти, слегка замаскированный под историческую хронику вымышленного города Глупова. Пользуясь приемом сатирической фантастики, Щедрин дал себе волю, точно и язвительно описав все типы представителей «начальства» и их психологию.
Получилось пугающе реалистично. Градоначальники бесконечно перекладывают мостовые, уничтожают цивилизации, «приняв их в нетрезвом виде за бунт», а самый долгий правитель Глупова Бородавкин втихомолку пишет устав «о нестеснении градоначальников законами».
Сегодня по Сети гуляют сборники метких фраз Салтыкова-Щедрина. Некоторые из них действительно принадлежат ему, например: «Когда и какой бюрократ не был убежден, что Россия есть пирог, к которому можно свободно подходить и закусывать?» А некоторые, например «Строгость российских законов смягчается необязательностью их исполнения», приписываются ему ошибочно. Так бывает с хорошей литературой: сначала она подражает жизни, а потом жизнь начинает подражать ей.
Показать полностью
8
Продолжение поста «Задержан начальник продовольственного обеспечения МО РФ»26
Анатомия самооправдания - как воровали по закону Природы от Древней Греции до наших дней
В продолжение Темы о чиновниках, ролексах и попытках подвести биологическую базу под обычное крысятничество из бюджета.
Дискуссия под прошлым Постом подкинула столько шикарного материала от читателей, что стало очевидно, что софистика бессильна перед здравым смыслом.
Однако сама попытка объявить вредительство внутри своей же группы естественным законом далеко не нова.
Если кинуть ретроспективный взгляд в биологию, математику рисков и историю, мы увидим, что этой уловке тысячи лет и она давно разложена по полочкам.
1. Уровень приматов (биологический дефект)
Биологи зафиксировали поведение стареющих вожаков в стаях обезьян, которые сознательно уводили группу в места с худшими условиями и нехваткой еды. Зачем? Чтобы молодые конкуренты слабели от изнурительных поисков и физически не могли оспорить власть вожака, пока сам он по праву статуса забирал себе лучшие остатки ресурсов.
Оппоненты могут сказать: "Ну вот, раз у обезьян так, значит, воровство чиновников это природный закон!" Нет. Это пример тупиковой деструктивной стратегии. Если стая из-за такого вожака вымрет , то Природа просто утилизирует группу, которая не смогла вовремя избавиться от паразита. Человек потому и построил цивилизацию, что создал Законы, суды и Мораль ровно для того, чтобы не жить как эти макаки.
2. Математика рисков (мировая бизнес-практика)
В сфере предотвращения потерь в банках и ритейле по всему Миру успешно используется прикладная модель Правило 20-20-60 (или 10-10-80).
Статистика безопасности доказывает, что патологических воров, которые будут воровать при любых условиях всего 10-20%.
Железобетонно честных людей, которые не украдут никогда , тоже 10-20%.
Поведение абсолютного большинства (60–80%) целиком зависит от среды и контроля.
Если контроля нет и "все вокруг тащат" , то они поддаются соблазну.
Если контроль жесткий и неотвратимый - они остаются честными.
То есть честность общества - не врожденная биология и не устройство мозга, а исключительно вопрос неотвратимости наказания, контроля и Правил.
3. Исторические софизмы
Прикрывать фиговым листком объективной неизбежности банальную личную жадность жулики научились еще на заре цивилизации. Менялись только декорации:
Античность: В Древней Греции софисты авторитетно задвигали, что "справедливость это то, что пригодно сильнейшему". Мол, сильный по праву Природы забирает у слабого всё, а законы полиса выдумка.
Заканчивалось это всегда одинаково - уставшие от естественного Права граждане отправляли таких хищников на плаху или в изгнание.
Средневековый Восток: Пока на Западе казнокрады прикрывались религиозным фатализмом, на Востоке великие умы уже тысячу лет назад ставили точный диагноз этой софистике.
Великий Омар Хайям (1048–1131) писал:
"Я знаю этот мир. В нем вор сидит на воре
Мудрец с глупцом проигрывает в споре
Бесчестный честного стыдит
А капля счастья тонет в море горя".
Новое время и наши дни:
В XIX веке жулики оправдывали себя социал-дарвинизмом (что гениально высмеивал Салтыков-Щедрин в «Диком помещике»), а в XXI веке прикрываются терминами из поп-психологии про особое устройство мозга психопатов.
Что делать честному человеку? В комментариях справедливо вспомнили христианское:
"Спасись сам, и вокруг тебя спасутся тысячи"
Но давайте помнить, что жить по Совести вовсе не значит безвольно опустить голову и молчать, потому что "все равно прикопают".
Жить по Совести это в том числе иметь смелость называть вещи своими именами. Не поддаваться на софистику казнокрадов, не считать их эффективными хищниками или особыми психопатами.
Слово тоже действие. И когда мы открыто говорим, что вор это просто паразит, нарушивший правила человеческого общежития, мы делаем шаг к тому, чтобы наше Общество взрослело.
Никакая эпоха и никакая наука не смогли превратить уголовщину и вредительство в доблесть, сколько красивых слов под неё ни подводили.
Спасибо всем, кто сохраняет историческую память, делится фактами в комментариях и включает критическое мышление!
P.S. В противовес всей этой гнилой теме с казнокрадами из МО,
я написал Пост-ответ про своего соседа-инженера.
Он в гараже создаёт крутейший радиоуправляемый гусеничный трактор.
Но самое дикое - его Творение пытались использовать тендерные шаромыжники-прохиндеи.
Ссылка на Пост-ответ здесь.
Показать полностью
Ответ на пост «Задержан начальник продовольственного обеспечения МО РФ»26
О биологическом воровстве и ролексах вместо татуировок
В комментариях к новостям о задержаниях очередных чиновников из Минобороны часто всплывает одна и та же глубокая философия.
Звучит она примерно так: "Да ладно вам, такова Природа человека. Даже на биологическом уровне мы выживаем, лишь поедая другие организмы, то есть воруя чужую жизнь. Государство та же банда, просто вместо татух у них ролексы. А законы Природы единственная реальность".
Давайте разберем эту "базу", которой так удобно оправдывать банальный грабеж и воровство.
1. Биология это не воровство, а кооперация
Сводить биологию к воровству и пожиранию друг друга - уровень троечника.
Живая природа держится на балансе и симбиозе.
Волк, съедая зайца, не складывает излишки в сейф.
В природе нет концепции Собственности, а значит, там физически невозможно украсть.
Человек как вид выжил и построил цивилизацию вообще вопреки закону джунглей , лишь благодаря кооперации и Доверию.
Законы государства - не выдумка, а защитный механизм нашего вида.
Если каждый начнет тащить у соседа, Общество распадется и мы вернемся в пещеры.
2. Привет от Салтыкова-Щедрина
Попытка подвести философскую базу под обычное воровство стара как Мир. Наш классик Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин в "Истории одного города" описал таких философОв еще 150 лет назад.
Вспомните глуповского градоначальника Клементия, который пришел исправлять недоимки - "...взглянул на обывателей и воскликнул: "Ба! да у вас тут целые груды золота лежат, а вы притворяетесь!" и, воскликнув это, немедленно приступил к взысканию".
Нынешние деятели действуют точно так же, но с поправкой на XXI век. Салтыков-Щедрин гениально описал суть государственного чиновника, потерявшего берега: "Для того чтобы воровать с успехом, нужно обладать только проворством и жадностью. Жадность в особенности необходима, потому что за малую добычу можно в Сибирь угодить".
Когда масштаб воровства доходит до миллионов и миллиардов, вору жизненно необходимо объявить себя не банальным жуликом, а крупным хищником, действующим по Законам Природы.
3. Подмена понятий как способ самооправдания
Зачем же люди с должностями и не только продвигают философию "все вокруг волки и воры"? Это обычная психологическая защита.
Очень тяжело жить, признавая: "Я предал свою страну, я обворовал солдат, я паразит на теле Общества".
Намного приятнее думать: "Я просто живу по законам Природы, я сильный хищник в мире, где Система это банда". На самом деле это попытка заменить уголовщину и отсутствие совести естественным отбором.
Как писал всё тот же Салтыков-Щедрин:"У нас нет середины - либо в рыло, либо ручку пожалуйте!"
Когда их ловят, они сразу вспоминают про Законы, Права и адвокатов (ручку пожалуйте), но пока сидят на тёплых местах , то живут по принципу "в рыло", прикрываясь социал-дарвинизмом.
Не нужно путать эволюцию с деградацией, тот, кто ворует у своей страны на госзакупках и снабжении не "реалист, познавший законы природы", а просто паразит, нарушивший Правила кооперации, благодаря которым эта страна вообще существует.
В общем, если в следующий раз вам начнут задвигать телеги про Законы Природы и то, что все мы биологические воры, знайте, что перед вами не ницшеанец и не глубокий мыслитель., а обычный кандидат на конфискацию имущества, который просто очень хочет казаться себе благородным тигром, будучи обычной бельевой вошью.
Давайте поможем этим дитЯм Природы стать ближе к их Идеалам.
Раз уж законы государства это выдумка, а ролексы лишь атрибут банды, то и следственный изолятор - не более чем человеческая иллюзия.
Пусть посидят там, в тишине и покое, наедине со своими глубокими биологическими процессами. Заодно и от пагубного влияния выдуманной цивилизации отдохнут.
P.S. Наблюдение автора.
Пост набрал приличный охват (7к просмотров), уверенные плюсы от нормальных людей и… гробовую тишину в комментариях. Плюс два сиротливых, анонимных минуса.
P.S. Пока пост предсказуемо набирал плюсы от нормальных людей, в общую копилку тихонько приползли два сиротливых минуса. Видимо, триггернуло кого-то знатно ( и я даже знаю кого😊 ).
То ли персонажи напряглись, что их уютную философию раскатали аргументами, то ли у них случился классический приступ луддизма от тега Контент нейросетей. Куда проще озлобленно и молча кликнуть мышкой, чем признать очевидное, что нейросеть в правильных руках - отличный инструмент. Мысли в посте мои, концепция моя, классика подобрана мной, а ИИ лишь помог филигранно облечь это в форму. Технологиями надо уметь пользоваться это развивает кругозор и экономит время.
А для тех, кто до сих пор пытается бороться со здравым смыслом или прикрывать банальное крысятничество естественными законами, у Салтыкова-Щедрина есть точнейший диагноз из «Дикого помещика»:
«И был он дикий. Весь оброс волосами... а ногти у него стали как железные. И всё он ходил на четвереньках... и только диву давался, как это он прежде не догадался, что эта жизнь — самая лучшая».
Вот и минусаторы, кажется, искренне мечтают вернуться на четвереньки в дикую природу, где нет ни законов, ни совести, ни нейросетей , а только Инстинкт сцапать чужое и ролексы на лапах.
Но прелесть в том, что людей, способных отличать эволюцию от деградации, а прогресс от дремучести, на Пикабу всегда большинство.
Продолжение и глубокий разбор фактов из комментариев оформил в отдельный Пост-ответ "Анатомия самооправдания - как воровали по закону Природы от Древней Греции до наших дней"
UPD:
В противовес всей этой гнилой теме с казнокрадами из МО,
я написал Пост-ответ про своего соседа-инженера.
Он в гараже создаёт крутейший радиоуправляемый гусеничный трактор.
Но самое дикое - его Творение пытались использовать тендерные шаромыжники-прохиндеи.
Ссылка на Пост-ответ здесь.
Показать полностью
Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин (1826—1889) Сс в 20-ти томах. Том 12. М., 1971 г
В среде умеренности и аккуратности. 1874-1877
Господа Молчалины
...
Начать с того, что в словах «ни в чем не замечен» уже заключается целая репутация, которая никак не позволит человеку бесследно погрузиться в пучину абсолютной безвестности. Ни в чем не замечен — это значит: послушлив, благонадежен, исполнителен и, стало быть, может быть пристроен к какому угодно делу. А коль скоро человек «пристроен к делу», коль скоро он надел на себя вещественный знак этого пристройства (чиновничий вицмундир или приказчичью чуйку — это все равно), так тотчас же он сделался человеком «нужным», а следовательно, и известным. Но это именно та безобидная, тихая, почти безвестная известность, которая никого не затрогивает, никому не бьет в глаза, не прибегает к «малороссийскому борщу» *, но и не огорчает начальства, утверждая, что земля вертится. Одним словом, известность, которая освещает и согревает кротким своим светом только существование своего скромного обладателя, известность, не переступающая пределы той устричной скалы, к которой прикреплены раковины, скрывающие Молчалиных... Я знаю, есть люди из категории «беспокойных», которые, быть может, сочли бы себя оскорбленными, если бы им предложили такого рода известность, но думаю, что в этом случае прозорливость и благоразумие не на их стороне, а на стороне Молчалиных. Только последние вполне ясно понимают, что вместе с безвестной известностью открывается целый мир не блестящих, но прочных благополучий, которые в глазах солидного человека гораздо ценнее всяких апофеоз. Тут все: и верный кусок пирога, и благосклонная улыбка «нужного человека», и спокойный послеобеденный сон, и чувство обеспеченности от риска сломать себе шею, провалиться сквозь землю или иным образом пропасть... Чего еще надобно!
* деликатная замена слова «розги».
...
Тем не менее такое решение было бы справедливо лишь в том случае, если бы речь шла о той абсолютной безвестности, которою пользуется человек лебеды и при которой, действительно, бытие равняется небытию. Но Молчалин не хочет такой безвестности и не соглашается умереть. Его претензию составляет область умеренности и аккуратности, которая не только не исключает живучести, но даже деятельным образом поддерживает ее. Понятное дело, что существование подобной претензии не может обойтись без усилий и жертв и что в этом виде задача Молчалина уже принимает размеры сложного и вовсе не шуточного предприятия.
Бессилие, забитость, приниженность и робость — плохие помощники в деле жизнестроительства, но они в замечательной степени изощряют в человеке одну способность: исключительно, почти болезненно сосредоточиваться на мелочах своего личного я. Это маленькое, вечно ноющее я, окрепнувшее в суровой школе угнетения, делается для своего обладателя центром, к которому приурочивается жизнь целой вселенной. Пускай кровь льется потоками, пусть человечество погрязает в пучине духовной и нравственной нищеты — ни до чего нет дела этому я, до тех пор, пока привычная обстановка остается неприкосновенною, пока не затронуты те интересы, которых совокупность составляет область умеренности и аккуратности. Это интересы серенькие, но необыкновенно цепкие. Дешевизна или дороговизна квартир, съестных припасов и других незатейливых жизненных удобств, возможность или невозможность оставаться при однажды принятом образе жизни и привычках — вот обыкновенная их канва. Но в них заключено все внутреннее содержание забитого человека, и потому в его глазах они представляют единственное мерило для оценки великих и малых событий, совершающихся на всемирной арене. Для защиты их неприкосновенности считаются возможными и законными все средства: унижение, злоба, предательство, месть...
Вот этим-то ноющим я в высшей степени обладает Молчалин.
...
Остановимся же на сейчас названных свойствах субъекта и попробуем указать, что требуется, чтоб смягчить их и придать им по возможности безопасный характер. Начнем с непредвиденных движений души.
Человек, обуреваемый непредвиденными движениями души, может быть уподоблен грозной и неприступной крепости, без надобности поставленной в такой местности, где царствует полная тишина и безмятежное спокойствие, где никто слыхом не слыхал ни о внешних ни о внутренних врагах и где, следовательно, необходимости в стрельбе не настоит. Но так как крепость выстроена и вооружена пушками, то весьма естественно, что она обязана выполнить свое назначение. И вот она стрельнет и опять замолчит, потом опять стрельнет и опять замолчит, и опять, и опять. Без порядка, без системы, без руководящей мысли, потому что сама крепость непутевая, построенная, так сказать, в забвении чувств, как бы для того единственно, чтоб напоминать миру, что человек смертей.
Понятно, что если подобные сооружения существуют во множестве, то совокупное их действие может иметь в результате народное бедствие. Положим, что орудие в действительности никого не убивает, но непрерывным гулом своим оно все-таки производит известное болезненное раздражение, которое тоже немало способствует умалению обывательского благополучия. Чтоб освободиться от этого раздражения, окрестным обывателям ничего другого не остается, как выбрать из своей среды излюбленного ходока (рискуя даже быть обвиненными в «скопе» и «измене»), которому поручить утруждать высшее начальство нижайшею просьбой: 1) дабы во множестве настроенные в благополучных местах крепости стреляли лишь холостыми зарядами или же пускали свои снаряды в твердь небесную, так как последняя, от такого немилостивого стреляния, ни расколоться, ниже закоптеть не может; и 2) а так как сие их ходатайство, всеконечно, имеет быть признано непомерным и затейливым, то распорядиться, по крайней мере, чтоб стрельба с упомянутых выше крепостей производилась в определенные часы, в продолжение которых вольно было бы обывателям избегать опасной ходьбы мимо крепостей и тем избавлять себя от безвинного и немилостивого расстреляния.
И так как начальство благодушно и просвещенно, то несомненно, что оно благоприятным оком взглянет на подобную просьбу и даже не посадит излюбленного ходока в острог. А последствием такого снисходительного мероприятия будет: а) что крепости останутся на своих местах, по-прежнему внушая страх, но уже никого не пугая; б) что в определенные часы небесная твердь будет неупустительно расстреливаема, но без малейшего для нее вреда; и в) что обывательские животы будут навсегда обеспечены от напрасной смерти или внезапного членовредительства, при твердой, однако ж, уверенности, что таковая обеспеченность во всякое время может быть обращена в необеспеченность.
Вот эту-то самую роль, которую должен бы был играть воображаемый ходок относительно воображаемых крепостей, — играет Молчалин относительно человека норова и непредвиденных движений души. А именно: он обязывается устроить так, чтоб человек этот палил в небо, а обывателям внушал лишь страх, но членовредительств не причинял.
Вопрос: как достигнуть этого?
...
Я помню, начальник у нас в то время был необыкновенно деятельный. Это был какой-то дервиш в вицмундире, который с утра до ночи кружился и что-то выкрикивал. Всякая входящая бумага получала в его глазах характер вопиющего преступления, которое надлежало преследовать немедленно, по горячим следам. Каждая была испещрена его надписями: «нужное», «весьма нужное», «самонужнейшее», «завтра же», «сегодня же», «сейчас же». На каждую он как бы роптал, что она попала к нему в руки сегодня, а не вчера, не месяц, не год тому назад. Это было что-то ужасное. В урочный час начиналось судорожное слоняние из угла в угол, и горе, бывало, тому чиновнику, который попадался на этом скорбном пути. Мы, молодежь, знали это и заранее забивались в одну из боковых комнат и уже оттуда прислушивались к стонам. Но Молчалину спрятаться было невозможно и некуда. Его должность именно в том и состояла, чтоб всегда находиться на самом скорбном пути и, так сказать, на лету уловлять малейшую судорогу восторженного дервиша.
...Нас встретил пожилой господин, на лице которого действительно ничего не было написано, кроме неудержимой страсти к правописанию.
Показать полностью