Проблема была ещё в том, что пациент плохо слышал, ни слова не говорил и не понимал по-русски, а в ответ на просьбу надуть живот, тужился и пускал такие вонючие пуки, что хирург чуть ли не падал, «отравленный», под операционный стол. С грехом пополам он разобрался в топографии пахового канала и сделал пластику передней стенки, но потом его стали одолевать сомнения – а косая ли это была грыжа? – поскольку грыжевой мешок, как и бабай, был маленький и худенький, к тому же пустой. Теперь, после повторного прочтения учебников по оперативной хирургии и топографической анатомии Кованова, Островерхова и Шевкуненко, все сомнения рассеялись. На радостях доктор сделал слишком большой глоток чая и поперхнулся. Откашлялся, закурил и, отколупав пальцем кусочек льдышки со стекла, стал смотреть на белую мглу за окном.

…Вот уже почти год как он работает хирургом в этой дыре – Богом забытой глухой российской глубинке на границе трёх автономных республик. Окончив в самом начале восьмидесятых мединститут, врач, в поисках острых ощущений, вместе с нескольким сокурсниками, рванул на «дальние берега», где они почти полгода по ночам мёрзли в армейских палатках у подножия гор. Неделями их иссушал сухой пекущий ветер под названием «кара буран» и каждый день был риск получить от далёкого невидимого снайпера пулю в голову. Назад их вернулось меньше, чем уехало… Зачем, зачем они поехали в эту «братскую» страну, где тебя ненавидят все – от мáла до велúка и какой, к чёртовой матери, интернациональный долг может быть перед этими пещерными аборигенами вообще?

Старая деревянная двухэтажная центральная районная больница одновременно служила доктору и местом работы, и пространством для жительства «в лице» физиотерапевтического кабинета. Всего два хирурга на огромный район, да плюс ещё «соседские» больные, которые в своих регионах не могли получить, вообще, никакой специализированной медицинской помощи. Тут не то что скучать, а просто по нужде лишний раз сходить было непостижимой роскошью. Когда дороги высыхали от непролазной грязи или замерзали, народ валил валом и врач принимал в поликлинике десятки человек в день - с шести утра и до полуночи, непосредственно на месте делая многие операции.

В самой же больнице располагалось хирургическое отделение на тридцать коек, где он с заведующим оперировал плановых и экстренных больных. Неотложка была круглосуточной и порой изматывающей, но врач не боялся работы и умудрялся ещё систематически читать литературу по специальности. Он хотел стать не только хорошим хирургом, но и грамотным, думающим и квалифицированным врачом, и считал, что работа в районе, как первая ступень профессиональной деятельности, ему в этом очень поможет. Совсем, как в одной из песен Юрия Визбора:

Ну, а будь у меня десять жизней подряд,

Я бы доктором стал в районной больнице.

И не ждал б ничего, а лечил бы ребят

И учил бы крестьян, как им не простудиться.

Под моею рукой чьи-то жизни лежат,

Я их новая мать, я их снова рожаю,

И в затылок мне дышит старик Гиппократ,

И меня в отпуска всё село провожает.

…В эти выходные он остался в больнице единственным дежурным врачом на все отделения, что по тем временам было явлением обычным. Заведующий хирургией уехал в столицу, два терапевта – на свадьбу родственника, невролог – к больной тёще и даже акушер-гинеколог смылся куда-то на «срочное бужирование». Все оставили номера своих телефонов, мол, «если что – звони», но хирург знал, что это абсолютно бесполезно и если что-нибудь случится – расхлёбывать придётся одному. От судьбы не уйдёшь, а потому сейчас он спокойно сидел в своём физиотерапевтическом кабинете, пил чай и перечитывал институтские учебники по хирургии. Надеяться оставалось только на себя самого.

…От лёгкой полудрёмы его отвлёк внезапно возникший шум во дворе. Кто-то из дежуривших медсестёр пробежал по больничному коридору, рывком открыл дверь кабинета и крикнул: «Доктор, тяжёлого больного привезли!». Врач моментально вскочил и рванул в приёмный покой. Твою мать! Это было то, чего он боялся больше всего на свете. Одиннадцатилетний мальчик без сознания. На санях доставлен прямо с катка, где играл с друзьями в хоккей, упал и сильно ударился головой об лёд. Со слов сопровождающих друзей, рвоты на месте получения травмы не было, в сознание по дороге не приходил. Рядом стоят молодая рыдающая мать подростка: «Спасите, спасите…», растерянные мальчишки…

Доктор скомандовал медсёстрам: «Очень осторожно снимаем верхнюю одежду и обувь, остальным - покинуть помещение!». Объективно: состояние тяжёлое. Данных за острую патологию живота и грудной клетки, а также переломы конечностей нет. Кожные покровы бледные. Зрачки расширены, на свет не реагируют, «плавают». Реакция на боль и уколы, а также сухожильные рефлексы отсутствуют, мышцы атоничны. Артериальное давление – восемьдесят три на пятьдесят шесть миллиметров ртутного столба, пульс – пятьдесят четыре в минуту, слабого наполнения и напряжения. Тоны сердца глухие; дыхание редкое, поверхностное, хрипов нет. Живот мягкий. Status localis: на левой височной области - кровоточащая ссадина с небольшой подкожной гематомой, имеющей неровные края. Целостность височной кости определить невозможно.

Из всех тех знаний, что он когда-то получил в институте на циклах по нейрохирургии и неврологии, хирург заключил: ушиб головного мозга, мозговая кома, внутричерепная гематома. Хорошо бы сюда невролога и рентгеновский снимок черепа, но первого нет, а рентгеновский аппарат в ЦРБ «везут» уже года три. А мальчик тем временем «уходит»… Надо делать срочную операцию – трепанацию черепа, которую врач видел всего лишь один раз ещё студентом. Но было понятно, что ждать дальше нельзя ни минуты.

Доктор повернулся к матери мальчика: «Состояние вашего сына крайне тяжёлое, нужна срочная операция. Это даст хотя бы небольшой шанс на спасение. Если не оперировать - умрёт». Мать уже не могла даже плакать, просто отрешённо кивнула головой. Забегали медсёстры, ставя многоразовую капельницу с оранжевыми резиновыми трубками и готовя операционную. Врач быстро помыл руки с мылом в умывальнике с ножной педалью, «прополоскал» их в «муравьинке» и обработал спиртом. Мальчик к тому времени уже лежал на операционном столе с выбритым и обработанным антисептиками левым виском. Операция. Классическая височная костно-пластическая трепанация черепа. Паутинообразные трещины на левой височной кости. Мозговые оболочки интактны. Гематомы нет.

Для хирурга это было ударом. Он ожидал чего угодно, но только не этого.

Менее чем через час после операции, несмотря на интенсивную терапию, уже в палате, мальчик умер.

Реанимационные мероприятия успеха не имели.

Мать подростка в истерике стучала кулаками по груди доктора и рвала его халат. Медсёстры с трудом «отодрали» её от хирурга и увели в другую комнату.

По местным обычаям мальчика следовало похоронить на следующий день, но с утра пораньше в стационар заявился прокурор района и потребовал провести вскрытие. Врач на четверть ставки исполнял обязанности патологоанатома больницы и нередко проводил вскрытия в судебно-медицинских, неясных или спорных случаях.

На аутопсии: большая субдуральная гематома с правой стороны. Стекловидная пластинка треснувшей височной кости, словно шрапнелью, изрешетила своими осколками прилежащие участки головного мозга и сосуды. Таким образом, шансов выжить у мальчика не было практически никаких, даже если бы врач выполнил трепанацию с противоположной стороны. Но.

Мать мальчика оказалась дальней родственницей первого секретаря райкома партии. Начались разбирательства, комиссии и прочая «мышиная возня». По райцентру поползли грязные слухи и сплетни, а местные жители, всегда приветливо здоровавшиеся с доктором на улице, стали откровенно его игнорировать или провожать недружелюбными взглядами. Работники кухни больницы, где хирург столовался, уже не были так дружелюбны и не подкладывали ему вкусные кусочки, а коллеги старались с ним лишний раз не общаться. Жить и работать в таких условиях было не просто невыносимо, а невозможно. В коне концов врач, собрав в чемодан свои нехитрые пожитки, навсегда уехал в столицу.

И всем было глубоко наплевать, что доктор старался изо всех сил, пахал день и ночь ради их же блага и здоровья, недоедал, недосыпал, не получал полагающиеся ему сверхурочные за ночную работу. И даже ни разу толком не помылся в местной общественной бане, откуда его прямо в мыле нередко «вытаскивали» на очередную срочную операцию. И сейчас, спустя много лет, он не может понять причину этой стадной ненависти к человеку, который всегда делал людям только добро и, по мере своих скромных возможностей, спасал их жизни.

…Пусть буду я сто лет гореть в огне,

Не страшен ад, приснившийся во сне;

Мне страшен хор невежд неблагодарных, -

Беседа с ними хуже смерти мне.

Омар Хайям.

источник