Маски Скорби: Европа — Азия. Эрнст Неизвестный, Борис Демидов. На месте расстрела 21 тыс человек. 12 километр Московского тракта - Екатеринбург
Сегодня в России - 30 октября отмечается день памяти жертв политических репрессий
Истоки дня памяти восходят к инициативе советских диссидентов и политических заключённых Кронида Любарского и Алексея Мурженко а также других заключённых впервые отметившим этот день 30 октября 1974 года устроив голодовку и выдвижением требований к руководству колоний
В среде политических заключённых и диссидентов с этого времени 30 октября стало памятной датой
В 1991 году, Верховный Совет СССР принял закон "О реабилитации жертв политических репрессий" вместе с тем официально установив 30 октября как официальный день памяти жертв политических репрессий
В этот день наиболее важно посетить мемориалы и памятники жертвам политических репрессий, которые есть почти в каждом крупном и среднем городе России или если такой возможности не имеется почтить память сохранением и возвращением имён репрессированных
В те годы, когда образовалась эта группа, Мы были слишком молоды — всё казалось большим, а любая песня могла стать саундтреком к целой эпохе. Их рассвет пришёлся на нашу юность и взросление: в этих треках было столько злости, искренности и энергии, что они моментально становились своими. Их музыка кочевала по компьютерам и первым кнопочным телефонам — перекидывали друг другу по ИК‑порту, хранили в папках с непонятными названиями, ставили на повтор, пока батарея не садилась. В ней было что‑то, чего не было у других, — то, чего не делал никто на отечественной сцене.
Музыка Tracktor Bowling сочетала тяжёлый гитарный грув с резкими перепадами динамики: то оглушала, то вдруг становилась почти тихой, заставляя вслушиваться. В текстах личные переживания часто соседствовали с социальной злобой — будто кто‑то вслух произносил то, о чём ты только думал. Одна из «фишек» группы — сочетание преобладающего женского вокала с жёсткими гитарными партиями: контраст получался настолько ярким, что запоминался с первого раза.
Эта группа образовалась в 1996 году, а первый полноценный альбом «Напролом» выпустили в 2002‑м — путь от первых концертов до большой пластинки занял несколько лет, но ожидание того стоило. Дальше был концертный тур, растущая аудитория и всё больше площадок, где группу ждали.
В 2006 году вышел альбом «Шаги по стеклу». В том же году группа получила премию RAMP как лучшая российская альтернативная группа — это было не просто признание, а подтверждение, что они нашли свой путь. В 2007 году появились двойной акустический альбом «Полгода до весны…» и концертный Vol. 1: так группа показала, что умеет звучать по‑разному — и мощно, и тонко. Сингл «Время» вошёл в саундтрек фильма Игоря Волошина «Нирвана» и тоже получил награду RAMP как лучший саундтрек — ещё одно доказательство, что их музыка находила отклик далеко за пределами привычной сцены.
История об играх с памятью. Парень просыпается в больнице, ничего не помня. У него амнезия. Неожиданно появляется девушка, которая утверждает, что в больницу он попал из-за нее. Взамен она предлагает свою помощь. А где то на улицах происходят убийства.
Выкладываю сначала, но уже с артом, созданным в нейросети. если понравится, то так и продолжу выкладывать. Приятного чтения.
Полутёмный и грязный парк. Когда идёт дождь, осыпанные дорожки превращаются в унылую мокрую субстанцию. Более того, их размывает напрочь — чтобы не замарать обувь, остаётся разве что научиться летать. Почти всегда неприятно попадать в дождь, но сегодня он поможет скрыть то, что скрыть необходимо. Следы. Кровь.
Стоя под кроной дерева, защищенный от капель, он глубоко вдыхал влажный воздух. Прошло уже… десять, может, двадцать минут, а её всё нет. Сердце колотится, как при первом свидании. Кажется, если бы не шум ветра и листьев, можно было бы услышать учащенное сердцебиение.
Он нащупал во внутреннем кармане куртки нож — остриё прорезало ткань. Лезвие рвётся наружу, чтобы утолить жажду хозяина. От этой мысли по коже пробежали мурашки. Приятные мурашки. Он невольно улыбнулся, смакуя предвкушение.
Послышались шаги. Сначала приглушённые, они постепенно становились чётче. Она. Она приближается. Ещё пара минут — и покажется из-за поворота, лавируя между луж и грязи. Задержалась на работе, спешит домой. Возможно, её кто-то ждёт в тёплой квартире с горячим ужином. Но у него на неё совсем другие планы.
Удивительная штука, подумал он. Столько всего может быть запланировано на будущее, и никто даже не предполагает, хотя бы на секунду, что хрупкая, как ножка бокала, жизнь способна так внезапно треснуть.
Он сделал два шага назад, в гущу деревьев, растворившись в полумраке.
Глава 1. Неизвестность
Никогда ещё я не думал о том, как бывает тяжело иногда открыть глаза. Веки, будто прилипшие — верхнее к нижнему, до последнего отказывались подчиняться. Я чувствовал их тяжесть, словно кто-то положил на глаза по маленькой свинцовой монетке.
Жёлтый свет, несмотря на свою тусклость, всё равно ударил по глазам, заставив зажмуриться. Даже от такого света голова заныла тупой, тяжёлой болью. Она пульсировала где-то в затылке, отдавая в виски и переносицу. Я ощутил тошноту. Ком подкрадывался всё ближе к горлу, подкатывал кислой волной. Где тут туалет или раковина? Я сглотнул, пытаясь унять позывы. Это помогло буквально на пару секунд. Зажмурился, собрался с мыслями. Нет, раковина пока не требуется.
Снова приоткрыл глаза, пытаясь разглядеть, где нахожусь. Свет уже не бил так сильно — яркость «настроилась». Впрочем, по запаху я догадывался давно и вряд ли спутал бы его с чем-то другим. Пахло тут по больничному. Этот запах с годами въелся в стены, в бельё, загустел в воздухе. Хлорка, лекарства, стерильность и ещё что-то кисловатое.
Беглый осмотр подтвердил мои мысли: я в больнице. В палате, на твёрдой, неудобной кушетке, которая наверняка создана специально для того, чтобы на ней было невозможно расслабиться. Пружины впивались в спину даже через тонкий матрас.
За маленьким окном с замызганными стёклами, судя по всему, была ночь. Глубокая, безнадёжная, без единого просвета, без единого фонаря. Я попытался вспомнить, как тут оказался. Напряг память, ожидая, что сейчас всплывут картинки — дорога, люди, какие-то события. Но в голове было пусто, как в выпотрошенной копилке. Ни монетки, ни даже пыли на дне.
Кто я?
Я с трудом поднялся с койки. Каждое движение отзывалось ноющей болью во всём теле — каждая мышца, каждая косточка ныла и протестовала. Ноги дрожали, как после долгого кросса, но я всё равно упрямо сделал несколько шагов к окну. Когда босые ступни коснулись холодного кафеля, то по коже рассыпались мурашки.
Коридор был пуст и освещен лишь редкими тусклыми лампами под потолком. Они горели через одну, создавая причудливую игру света и тени. Пахло здесь ещё сильнее, резче. К хлорке примешивался запах болезни. По бокам расположились палаты, и некоторые из дверей были открыты. Они зазывали, манили в них войти, хотя бы заглянуть.
Из одной такой донёсся протяжный стон. Звук заставил меня вздрогнуть — таким жалобным, таким безнадёжным он был, что захотелось заткнуть уши. Потом что-то упало, издав звон. Эхо разнеслось по пространству, многократно отражаясь от стен. Я замер, прислушиваясь к обстановке. В рассыпавшейся тишине слышалось собственное учащённое дыхание.
Неожиданно я кое-что заметил. Взгляд мой уставился в конец коридора. Туда, где лестница вела на первый этаж. Там, на мгновение, скользнула тень. Я напряг зрение, пытаясь разглядеть, но тень быстро растворилась во мраке палат.
Показалось? Показалось ведь?
— Вам нельзя здесь находиться.
Резко возникший женский голос за спиной заставил меня вздрогнуть так, что сердце ушло в пятки. Я даже не услышал её шагов. Я обернулся.
Передо мной стояла медсестра в белом халате. Ее лицо выглядело усталым и недовольным. Такие физиономии обычно у людей, которых разбудили среди ночи. Фонарик в её руке слепил глаза, и я зажмурился, прикрываясь ладонью.
— Вам предписан постельный режим, — сказала она мягче, заметив мою растерянность. — Пойдёмте, я провожу вас в палату.
Она взяла меня под руку — властно, но осторожно. Я не сопротивлялся. Ноги всё время подкашивались, и поддержка медсестры была кстати. Уже вдвоём шли обратно по коридору и шаги гулко отдавались в тишине. Мои босые ступни шлёпали по кафелю, её мягкие тапочки ступали почти бесшумно. Все мысли были лишь о том, кто же я на самом деле.
— Как я здесь оказался? — спросил я, когда мы приблизились к палате.
Медсестра вздохнула. Тяжёлый, усталый вздох сигнализировал о том, что этот вопрос она слышала уже не один десяток раз.
— Вас привезли два дня назад. Нашли без сознания в парке. Сотрясение мозга, несколько ушибов. Врачи опасались, что вы не придёте в себя.
— Два дня? — переспросил я. — Я пролежал тут два дня?
— Да. — Она открыла дверь и жестом указала на кровать. — Но сейчас вы очнулись, и это главное.
Я сделал шаг внутрь, но остановился на пороге.
— А... А кто я? Паспорт есть мой?
Медсестра на мгновение замерла. В её взгляде читалась жалость? Сочувствие? — но она быстро взяла себя в руки.
— Документов при вас не было. Но не волнуйтесь, память постепенно вернётся. Сейчас вам нужно отдыхать. А с утра вас осмотрит доктор. Спокойной ночи.
Она вышла, закрыв за собой дверь. Щелчок замка ударил по мозгам, разбившись болью во всей голове
Я остался один в полутемной палате. Медленно дошагал до кровати и сел на неё, прислушиваясь к тиканью часов на стене. Где-то в глубине больницы заскрипели колёса каталки. За окном ветер шевелил ветки деревьев. Они царапали стекло, стучались, словно просились внутрь. И на секунду вдруг мне снова привиделось, что в дальнем тёмном углу кто-то стоит. Пригляделся. Никого. Никого там нет.
Я улёгся на кушетку. Тело ныло и болело в нескольких местах, голова просто раскалывалась — по ощущениям, её сдавливают в тисках, не иначе. Сил терпеть не осталось.
Закрыл глаза, на удивление быстро провалившись в спасительный сон.
Сначала была только темнота. Густая, вязкая, как патока. Но потом в ней появилось пятно света — размытое, как старое фото. Оно росло, пульсировало, пока не превратилось в узкий переулок, зажатый между высокими кирпичными стенами.
Я стоял и оглядывался по сторонам, не понимая, как тут оказался. Где-то капала вода — мерно, убаюкивающе и одновременно тревожно. Под ногами хрустели осколки стекла. Они впивались в подошвы, но боли не было, лишь странное, ледяное спокойствие. Впереди, метрах в десяти, стояла девушка. Спиной ко мне. В жёлтом платье. Солнечном, лёгком, таком неуместно ярком в этом мрачном месте. Оно почти светилось в полумраке, притягивая взгляд. Каштановые волосы перехвачены белой лентой.
— Подожди… — прохрипел я, не узнав свой голос.
Она обернулась. Ее лицо было скрыто за тенью, и сколько бы я ни всматривался, я не узнал девушку, хотя она казалась мне такой знакомой. И тут вдруг на жёлтом платье начали проступать бордово-тёмные пятна, а затем полоски. Они струились вниз, растекались по ткани. Кровь. Через полминуты уже и руки девушки были в крови. Она подняла одну руку, показывая указательным пальцем на меня. Потом приложила кровавый палец к губам, прошептав "тсс".
И в этот же миг всё снова погрузилось во тьму.
Я проснулся, вцепившись пальцами в простыню. Сердце колотилось, готовое пробить грудину и улететь прочь. Простыня, такая холодная и мокрая от пота, прилипала к коже.
Огляделся и вспомнил, где нахожусь. Палата. Кушетка. Тусклый свет.
За окном уже светало — серый, безнадёжный рассвет едва пробивался сквозь мутные стёкла. Город просыпался, но это не приносило облегчения.
На тумбочке лежал телефон. Странно, почему ночью я его не заметил. Чёрный, с трещиной на экране, в дешёвом силиконовом чехле.
Я схватил смартфон, нажал на кнопку. Экран ожил. На заставке — пальма и пляж. Яркое солнце, бирюзовая вода, белый песок. Чужой мир, чужое счастье. Провёл пальцем по экрану — смартфон запросил пароль.
"Пароль... вспомнить бы его ещё" — прошептал я.
Попробовал стандартные комбинации: один, два, три, четыре, четыре нуля, четыре единицы и так далее. Потом вспоминал дату своего рождения наугад. Бесполезно. После всех манипуляций с телефоном на экране высветилось уведомление: «Заряд батареи двадцать процентов».
"Чёрт, — выругался я и отложил телефон. — Потом ещё попробую".
Через час пришёл мужчина в белом халате. Представился лечащим врачом — полный, лысоватый, с глазами человека, который видел слишком много боли. На мой вопрос "как я тут оказался?" врач рассказал то же самое, что ночью говорила медсестра.
Ничего нового.
— Понимаете, в чём дело. Физически вы почти полностью здоровы, — сказал врач, листая карту. — Если осложнений с психологическим здоровьем не будет, через пару дней вам придётся искать родственников. Держать за вами койку долго не получится. Понимаете меня?
— Я понимаю. А если воспоминания за два дня не вернутся? — спросил я. — Куда мне идти? Какие-то документы при мне хоть были?
Врач развёл руками:
— Ни документов, ничего. При вас был только телефон. Мы пытались разблокировать, но безуспешно.
— И что мне делать?
— Память должна вернуться. А пока... — врач замялся. — У вас замечательная девушка. Уже второй раз приходит. Она о вас позаботится.
— Девушка? — переспросил я. — У меня есть девушка?
— Видимо, да. — Врач пожал плечами, улыбнулся и вышел.
Я остался один, переваривая новую информацию. Девушка. Значит, у меня есть девушка. Кто-то, кто обо мне что-то знает.
После завтрака — честно говоря, отвратительного на вкус — я решил немного подремать. Организм требовал отдыха, хотя голова гудела от мыслей и отказывалась проваливаться в сон. Когда уже почти накатило, приглушённо послышался стук в дверь. Звук вернул меня в реальность.
— Доброе утро, — раздался мягкий голос.
В палату вошла девушка. Не медсестра — она была в джинсах и свободной белой блузке, поверх которой небрежно накинут медицинский халат. Тёмные волосы, карие глаза, тёплая улыбка. В руках она держала пакет с фруктами и одноразовый стаканчик с кофе.
— Я так рада, что ты наконец пришёл в себя, — сказала она, садясь на стул рядом с дверью.
Я смотрел на неё и испытывал только пустоту чувств. Красивая. Добрая. Но абсолютно чужая сейчас.
— Вы... знаете меня?
— Конечно, — она рассмеялась, и это звучало так естественно. — Хотя сейчас, наверное, правильнее представиться. Я Лиза. Я виновница того, что ты здесь оказался.
— Что со мной случилось? — спросил я, чувствуя, как в висках снова начинает стучать.
Лиза вздохнула. Отвела взгляд, начала теребить на правом запястье бинтовую повязку.
— Ты не помнишь? Ты спас меня. Это было позавчера... вроде бы позавчера вечером. Я возвращалась домой через парк, и на меня напали... — Она замолчала, будто не решаясь продолжать. — Двое. Они... я не знаю, что они хотели со мной сделать, но я очень испугалась... Если бы не ты...
— Что случилось потом?
— Ты появился из ниоткуда и бросился на них. Откинул одного, но второй сзади ударил тебя чем-то тяжёлым по голове... ты упал... — её голос дрогнул. — Я думала, они убьют тебя. Я громко закричала, откуда-то прибежали ещё двое мужчин, и эти бандиты убежали.
Я попытался представить услышанное. Парк. Крики. Боль. Но в голове была только тьма, перемешанная с обрывками сна — жёлтое платье, кровь, девушка.
До меня донёсся запах её парфюма. Пахло каким-то цитрусом — свежестью и сладостью. Апельсин? Грейпфрут? Что-то лёгкое, летнее.
— Врачи сказали, это временно. Сотрясение, стресс... — она внезапно улыбнулась. — Но главное, что ты в порядке. Я не могла просто оставить тебя здесь одного. Я тут захватила тебе кофе, если пьёшь. Больничный кофе — полный отстой.
— Спасибо, — пробормотал я, улыбнувшись в ответ. Впервые за всё время в больнице.
— Не за что! — Она встала. — Я зайду позже, хорошо? Мне нужно на пару часов в клинику — у меня там приём.
Она направилась к двери, но остановилась на пороге:
— Но ещё увидимся, мой герой!
Дверь закрылась.
Герой вновь остался один. Смотрел на пакет с фруктами, на стаканчик с кофе, на пустой стул, на котором только что сидела эта девушка.
Лиза.
Имя отозвалось где-то внутри — слабым, едва уловимым эхом.
Я взял кофе, сделал глоток. Горько, горячо, то что нужно. "Кто тут герой? Я тут герой", — улыбнувшись, пробубнил я.
За окном накрапывал дождь.
ГЛАВА 2. Красные туфли.
Костя сидел в своем кабинете, на диване, провалив все попытки заснуть. Он часто ночевал на работе, но намного реже спал. Последние полгода его мучала бессонница. С тех пор, как дочь начала гулять по ночам и не отвечать на звонки. С тех пор, как отстранили от расследования убийства собственной жены. Не мог он долго находиться дома. Каждый скрип половиц в старой квартире, каждый звук заставлял сердце проваливаться куда-то в живот, в ледяную пустошь. Все напоминало об умершей жене. Обычно Костя не спал сутками, но стоило наконец задремать, как сам же себя и будил собственным криком. Снилось всегда одно: дочь идёт по тёмному лесу, а он не может её догнать. Она все дальше, дальше, и вскоре мрак съедает ее окончательно. Он начинает звать ее, постепенно переходя в запыхающийся крик.
Тревожные мысли оборвал противный звонок телефона. Костя взял трубку.
— Труп в парке, — сказал дежурный в телефоне. По голосу Костя узнал ее. Это самая молоденькая сотрудница из отделения. Голос уже равнодушный, привыкший к подобным сообщениям, словно не о смерти сообщает а о погоде за окном.
Костя буркнул что-то сквозь зубы, натянул джинсы, футболку, набросил и застегнул на себе плащ, и через десять минут езды по пустым ночным дорогам на своем форде уже стоял у оградительной ленты.
Парк встретил мокрой травой и туманкой, окутавшей стволы деревьев. Дождь только что кончился, и всё вокруг блестело в свете фонарей, покрытое тонкой плёнкой воды. Пахло сырой землёй, прелыми листьями и чем-то ещё — тем, от чего у Кости всегда сжималось внутри. Озоном? Или просто страхом, который завис в воздухе и окутывал, как и этот туман вокруг.
Эксперт уже работал вовсю — возился в свете переносной лампы, что-то помечал, фотографировал. Женя, его слегка простоватый напарник, курил в стороне, привалившись к дереву. Увидел Костю, кивнул и махнул рукой — мол, иди сюда. Костя испытал жуткое желание развернуться и уехать подальше отсюда. Куда нибудь на море.
Девушка лежала на мокрой траве, почти у самой дорожки. Молодая, лет двадцать пять — двадцать семь. Тёмные волосы, собранные в хвост, смешались с грязью и мелкими веточками. Глаза открыты, остекленевшие, смотрят в никуда. Или в свинцовое небо, которое для неё уже никогда не прояснится.
Красные туфли. Валяются в стороне от убитой. Ее ноги босые. Странно. И это платье. Жёлтое. Оно будто было единственным пятном цвета в чёрно-белом мире ночного парка. На жёлтом — тёмные, почти чёрные разводы. Кровь. “Красное на жёлтом”, — почему-то пришло в голову следователю.
— Горло, — коротко сказал эксперт, даже не оборачиваясь. — Один удар. Чисто, но не профессионально — рука не набита.
Костя присел на корточки. Удар ножом в шею. В голове резануло воспоминаниями. Убита так-же. Неужели…?
— Документы? — сухо поинтересовался он.
— В сумочке пусто. Может, ограбление? — вмешался в разговор Женя.
Следователь поднялся. Огляделся. Парк как парк — обычное место для вечерних прогулок. Рядом остановка, через дорогу жилые дома. И как обычно никто ничего не видел и не слышал.
— Дождь, — сказал Женя, подходя ближе к телу. — Смыл все улики. Ни отпечатков, ни следов. Чисто, как в операционной.
Костя кивнул. Он это понял по приезду.
— Время смерти?
— Часа три-четыре назад. Где-то около двенадцати ночи.
Костя посмотрел на небо. Оно затянуто плотными тучами. Дождь прошёл час назад, но три часа назад ещё буквально лил. Или это удачное стечение обстоятельств для грабителя, или убийца специально орудовал в непогоду, чтобы не оставить следов. А значит, преднамеренное убийство.
Следователь достал сигарету, хотя бросил курить год назад. Точнее пытался бросить. Пачку всегда держал при себе на тяжёлый случай. Сигарету в рот, Щёлчок зажигалкой, до автоматизма. Затянулся, глядя на тело. Голова работала как надо - чётко, холодно, но внутри, в груди, разрасталось нечто не спокойное..
— Как бы к нам серийного не занесло, — сказал Костя, ни к кому не обращаясь.
— Думаешь, серийный? — шёпотом спросил Женя. — Может, семейная ссора? Или просто стечение обстоятельств?
Костя не ответил. Он снова осмотрел место преступления, запоминая детали, и замер, разглядывая жёлтое пятно на траве. Оно скоро навсегда исчезнет в черном мешке. Где-то вдалеке надрывно лаяла собака, она, наверное, учуяла смерть. Но город ещё спал и не знал, что произошло этой ночью.
— Увозите, как закончите. — сказал Костя экспертам. — К утру подготовьте отчёт и полную экспертизу. Всё, что можно.
Следователь развернулся и пошёл к машине. Ботинки чавкали по грязи, оставляя глубокие следы. Это он удачно выбрал обувь.
— Ты куда, капитан? — окликнул Женя.
— В отдел. Может, удастся поспать перед сложным днём.
Костя сел в машину, но не завёл. Мысли в голове устроили митинг — одна перекрикивала другую. Среди них одна явно выделялась.
Лишь бы не серийный.
Он достал телефон. Набрал номер дочери. Длинные гудки резали тишину салона. На четвёртом она ответила — сонным, недовольным голосом:
— Пап? Ты чего? Четыре утра.
— Ты где?
— Дома, пап. Сплю. Зачем ты меня разбудил?
Он выдохнул. Медленно, с облегчением.
— Спи дальше. Я просто проверял.
— Пап, ты со своими проверками достал. Зачем ночью-то?
— Разговоры прекратить. Спокойной ночи.
Она что-то пробормотала в ответ и отключилась.
Костя убрал телефон, некоторое время смотрел на погасший экран, думая об убийстве. Затем завёл машину и поехал в отдел. Он ближе чем дом, и с утра не придется тратить время на то, чтоб добраться до работы. Да и домой ехать совсем не хочется.
Продолжение следует …
Буду рад поддержке монетой!! Спасибо за понимание!
Все-таки недаром говорят что запахи и вкус запоминаются надолго и создают очень устойчивые ассоциации с событием.
Сегодня я съел всего одну ягодку винограда "Лидия", и как наяву увидел себя осенью 79-го года, когда я впервые попробовал это виноград этого сорта.
Аромат и вкус одной ягоды моментально телепортировали меня на 47 лет назад. Я вспомнил все - с кем был, где был, свои слова, свои впечатления. А впечатления были не самые лучшие. В том смысле, что виноград этот мне жутко не понравился. Я был просто в шоке от этого вкуса, и искренне недоумевал - как ЭТО можно есть?
Я вырос в Узбекистане и по сравнению с тем, какой виноград я все детство ел там, "Лидия" (а еще популярная на Кубани и в Адыгее "Изабелла") была вообще чем-то крайне странным и непонятным. В моем понимании "правильный" виноград не мог иметь такой запах и такой вкус.
Прошло 47 лет. Но я так и не привык к этому вкусу. Хотя, конечно, сейчас я уже воспринимаю его куда более сдержанно, терпимо так сказать. Но для меня это по-прежнему - не виноград (в лучшем смысле этого слова). Я его не ем.
И не пью вино, сделанное из этого винограда, хотя на юге России это очень распространенная штука (в сельской местности). Сейчас, наверное, меньше, а вот в советское время и в 90х на селе не было ни одного дома, где бы не делали вино из "Изабеллы" (да и в городах тоже, ибо в южных городах в частном секторе "Изабелла" росла практически в каждом дворе).
Впрочем, дело ведь совсем не в винограде...
Удивительно, насколько же порой сильны ассоциативные цепочки, когда запах и вкус всего лишь одной ягодки смогли так глубоко разворошить воспоминания почти 50-летней давности.
Царёвка (Țareuca) находится в Резинском районе Республики Молдова, примерно в 8 км от города Резина. Село является административным центром коммуны, в которую также входит село Цахноуцы.
История Царёвки насчитывает несколько столетий. Первое документальное упоминание относится к 1468 году. По местному историческому преданию, основание села связано с господарём Штефаном III Великим, который наделил землёй трёх воинов — Лефтера, Дойбаня и Стэвилэ.
В XIX веке село постепенно росло. В 1835 году здесь насчитывалось 103 дома и 529 жителей, а в 1870 году население достигло 907 человек. В конце XIX века местные жители располагали собственными землями, водяной мельницей и 13 ветряными мельницами.
В начале XX века в Царёвке открылась начальная школа. В 1906 году в ней обучались 132 ученика.
В советское время многие жители выращивали кукурузу и делали из неё мётлы на продажу. Так за селом закрепилось прозвище «село метельщиков».
По переписи 2004 года, в Царёвке проживали 1663 человека.
Среди памятных мест села — мемориал односельчанам, погибшим во Второй мировой войне, установленный в 1988 году.
Это было в 1955-м году. Мне было 7 с половиной лет. Я учился в первом классе. Жили мы в бараке на улице Победы. В бараке было 4 секции. В каждой секции было по 3 комнаты, в которых жило по семье, и общая кухня с большой плитой. Плиты и печи отапливались углем. Воду нужно было носить с колонки, находившейся метров за 200 от барака.
Холодный и вонючий туалет типа «люфт» находился в тамбуре. Я все время боялся провалиться в дырку. Ночью для малых нужд пользовались горшком. Наружные двери открывались внутрь, иначе после пурги из барака не выйти. Зимой бараки заносило по самые крыши, и ребятня каталась с крыш на санках.
В апреле у меня родился братик. Апрель в Воркуте - это еще зима с морозами и пургами. Правда, полярная ночь в это время уже заканчивается и световой день достаточно длинен.
У меня появилась новая домашняя обязанность - ходить в магазин за молоком. Молочный магазин находился почти в километре от дома, ну, может быть в метрах восьмистах.
Однажды была оттепель, а потом подморозило, и был сильный гололед. На обратном пути из молочного магазина я поскользнулся, упал, и все молоко пролил на себя. Оно на мне тут же обледенело. Дома отец укоризненно покачал головой, заставил переодеться, выдал мне новые деньги и снова послал за молоком. На обратном пути я снова упал и опять пролил молоко. Отец снова дал мне денег и опять послал за молоком. Он сказал, что человек должен отвечать за порученное ему дело и доводить его до конца. И мама не возражала.
И в третий раз я упал на том же месте и пролил молоко. Сижу на льду и плачу. Ко мне подошел какой-то мужчина и спросил: «Ты не ушибся?» Я ответил, что нет. Он помог мне подняться и спросил, почему тогда я плачу. Я ему объяснил, что уже 3-й раз пролил молоко, а оно нужно для маленького братика, и денег у меня нет, и я не знаю, как мне идти домой с пустым бидоном, потому что человек должен отвечать за порученное ему дело и доводить его до конца...
Он сказал: «Не плачь», и дал мне денег на молоко. И вот, когда я снова возвращался с молоком, я опять упал, но бидон держал уже на вытянутой руке, и молоко все-таки не пролил и донес до дома.
Вот такая история. Вроде, ничего в ней нет особенного. Почему же я больше полувека храню ее в своей памяти?
«Байки о «Скорой», Марк Яковлевич Каганцов, 2019г.
Сегодня речь пойдет о весьма специфической электрогитаре «Эльта» ЭГС-650, она же «Соло».
Когда мы снимали про нее видеообзор (ниже), дочка очень долго не могла понять, как на ней играть. Взяла, прицелилась по точкам на грифе, сыграла что-то знакомое, и вышло мимо. Потом ещё раз мимо. Пока не пересчитала лады пальцем, от порожка и до конца. Так она выяснила, что двумя точками здесь отмечен десятый лад (хотя я мог бы и подсказать, конечно, но чтой-то не додумался). Двенадцатый, который на любой нормальной гитаре мира помечают двойной точкой, обходится одной. Маркеры стоят на пятом, седьмом, десятом и двенадцатом, третьего и девятого нет вовсе. Кто привык ориентироваться по точкам, теряется за секунду и надолго.
Видео-рассказ про гитару на благонадежном рутубе. Для ценителей запрещёночки и знатоков трёх волшебных букв - то же видео на ютубе.
Эту гитару регулярно называют самой уродливой электрогитарой Советского Союза, и в этом звании есть неточность. Самая уродливая — её старшая сестра, трёхдатчиковая «грибная» «Соло-Ритм», которая тоже живёт у меня и про которую я уже рассказывал. ЭГС-650 рядом с ней выглядит почти прилично. Почти.
Начну с географии, потому что вся эта история здесь сама по себе почти анекдот. Гитара сделана в городе Свердловске. Не в том Свердловске, который Екатеринбург и где, между прочим, тоже делали гитары, «Тоники» и «Уралы» (нам ещё предстоит о них поговорить). В другом. В шахтёрском Свердловске на самом востоке Донбасса, у границы с Ростовской областью, который в годы выпуска этой гитары числился в Ворошиловградской области Украинской ССР. Город сложили в 1938 году из посёлка шахты имени Свердлова, старого Шарапкино и станции Должанской, и жил он антрацитом. С 2016 года у него два названия, Свердловск и Должанск, и какое из них напечатано, зависит от того, чью карту открыть. В 1970-е вопрос так не стоял, страна была одна.
Предприятие там стояло не гитарное и даже не музыкальное. Это был филиал Елецкого завода «Эльта» из Липецкой области. Имя расшифровывается просто, ЭЛТ, электронно-лучевая трубка, то есть кинескоп. Головной завод в Ельце заложили постановлением Совмина в сентябре 1951 года, первую продукцию, стеклооболочку для 35-сантиметрового чёрно-белого кинескопа, выпустили 29 июня 1962-го, имя «Эльта» появилось в 1966-м, а в 1976-м завод вырос в производственное объединение. Трубки уходили в советские телевизоры, в страны соцлагеря и даже в Италию, Грецию и Францию. Филиалы открывали в Задонске и на Украине. Одним из них и был свердловский.
Самое смешное, что кинескопов в Свердловске, судя по воспоминаниям, как раз и не делали. Филиал выпускал запорную арматуру для труб большого диаметра, то есть задвижки. При нём был литейный цех, при цехе модельный участок, где из дерева резали модели для литейных форм, и токарно-механический участок для обработки отливок. Место, говорят, изначально готовили под шахту, уголь не оправдал надежд, и чтобы городу было чем заняться, в опустевших корпусах открыли филиал. Иными словами, у завода электронно-лучевых трубок имелись деревообработка, литьё и токарка. Для гитарной фабрики это набор почти идеальный. Для кинескопного — довольно странный.
Дальше в дело вступает партия. В начале семидесятых вышло очередное постановление об увеличении выпуска товаров народного потребления, и каждому предприятию полагалось что-нибудь такое выпускать, хоть сковородки. Директора свердловского филиала, Виктора Бутенко, на каждом совещании в горкоме и обкоме ругали за то, что он никак не определится, что именно. А на заводе работало много молодёжи, и группа ребят решила собрать «джаз-банду». Купить электрогитары в те годы было задачей почти невыполнимой, поэтому корпуса выпилили из сосновой доски, покрасили кузбасслаком, прикрутили грифы от старых акустик, а звукосниматели намотали на куски намагниченного напильника. Директор однажды зашёл к ним на репетицию, поинтересовался, сколько времени ушло и во что обошлось, а на ближайшем совещании в обкоме объявил, что ТНП у завода будет такой — электрогитары. В обкоме долго не думали, утвердили и сразу спустили план.
Вот тут в истории появляется человек, которому эта гитара обязана всем, что в ней есть человеческого. Геннадий Ильич Демура жил в Таганроге и работал в радиоцехе авиаремонтного завода, о существовании «Эльты» не подозревал, а в электрогитарах разбирался. Его позвали, и в сентябре 1971 года, в свои 24, он сел за разработку. Первая партия, тридцать гитар, ушла в торговую сеть в июле 1972-го. План был тридцать штук в месяц, делали тридцать — тридцать две. Фрезы, кстати, завод изготавливал для себя сам. Лекало деки существовало, но контур по нему выпиливали вручную на самодельном подобии ленточной пилы, а торец доводили руками. Отсюда известная на весь коллекционерский мир особенность. Двух одинаковых «Эльт» не бывает, корпуса гуляют на несколько миллиметров в любую сторону.
Отдельная глава — цена. Демура вместе с заводским бухгалтером добросовестно посчитали всё по учебникам, с материалами и зарплатой, и вышло, что отпускать гитару можно рублей за двадцать пять — тридцать. Поехал он с этой цифрой в Госкомитет цен, а там ему сказали «185 рублей». И переспросили, не мало ли, может, надо больше. В каталогах цена обычно округлена до 180, но сути это не меняет. Инструмент, себестоимость которого укладывалась в стоимость хороших ботинок, стоил в магазине больше месячной зарплаты молодого инженера.
Во второй половине 1973 года Демура с «Эльты» ушёл и вернулся в Таганрог. Выпуск продолжался уже без автора, и понеслось. По распоряжению директора вместо трёх звукоснимателей стали ставить два. Потом, с переходом на новые технические условия в 1977-м, вернули три. Сколько всего сделали гитар, не знает никто. Одна из оценок, которая мне попадалась, — больше шести тысяч, если считать все варианты. Проверить её не получится, а экземпляров, которые дожили до наших дней в сколько-нибудь живом виде, известно совсем немного.
Мой экземпляр как раз из этого промежутка без автора и без третьего датчика. Эту «рационализированную» версию выпускали примерно с 1975 по 1978 год, и перед нами, по сути, то же самое, что трёхдатчиковая ранняя модель 1972 года, только упрощённое. Зачем упростили, можно гадать. Возможно, так было дешевле и быстрее собирать, возможно, требовалось расширить ассортимент ширпотреба ещё одной позицией. Точного ответа нет, и выдумывать я его не стану. Название на гитаре тоже двойное: «Соло», а в номенклатуре ЭГС-650, то есть электрогитара соло с мензурой 650 миллиметров. У трёхдатчиковой сестры было ЭГСР, соло-ритм. Была и парная бас-гитара ЭГБ-750, прозванная «восьмёркой» за силуэт корпуса. До моей коллекции она пока ещё не добралась, хотя я её ищу, так что если вдруг у вас есть — пишите, обсудим.
Про место производства есть ещё одна путаница. В ряде описаний гитару до сих пор приписывают самому Ельцу, раз уж на ней написано «Эльта». Версий, таким образом, две, но всё, что известно о людях, цехах, директоре и конструкторе, указывает на Свердловск. Елец дал имя и подчинение, а пилили и красили в Донбассе.
Теперь о том, как она ко мне приехала. Упакована была отлично, придраться не к чему. А вот внутри упаковки обнаружился набор задач. Лады родные, но в печальном состоянии, часть вылезла из пазов. Верхнего порожка нет вообще. Контакты в электронике оборваны, сигнала никакого. Рычага тремоло нет. Мне захотелось заснять хотя бы часть восстановления, так что на видео есть и распаковка, и то, что было потом.
Начал с грифа. Вылезшие лады осадил обратно и подклеил, потом прошёлся маркером по верхушкам, выровнял брусочком с наждачкой и вернул ладам скруглённый профиль. Надо сказать, что с фабрики они шли совсем плоские, толщиной с полоску металла, и если на советской гитаре с ними никто никогда ничего не делал, то скорее всего они разновысотные. Это нормально. Накладку при всех этих процедурах заклеивал, чтобы не поцарапать. Порожек сделал новый, из простого пластика. Ничего сложного, тем более что порожек здесь одно название, роль его играет нулевой лад, а пластиковая деталька служит просто направляющей для струн.
Потом снял электронику. Контакты оборваны кем-то до меня, провода пришлось перепаять современными, выбросив лишнее старьё. Внутри корпуса попалась надпись с датами, чья-то рабочая пометка из прошлой жизни, которую я, разумеется, оставил как есть. Корпус отполировал, это можно сделать с любой старой гитарой. Шлифмашинка с пастой, сначала лицевая сторона, потом обратная. Полиэфир, в отличие от нитролака, такую процедуру переносит спокойно и после неё выглядит как будто моложе лет на двадцать.
Корпус у ЭГС-650 устроен так, что его стоит описать отдельно, потому что больше нигде (кроме сестры- «Эльты», разумеется) я такого не встречал. Снаружи обычная для советских гитар картина. Две деки из пятимиллиметровой берёзовой фанеры, всё это залито чёрным полиэфиром. Между деками вклеена неширокая обечайка, выпиленная из елового блока. И вот этот еловый блок набран из брусков, которые лежат поперёккорпуса. Волокна идут перпендикулярно струнам. Во всём мировом гитаростроении, советское не исключение, бруски в корпусе кладут вдоль, по длине инструмента. Здесь наоборот, и это единственная гитара на моей памяти, где так сделано. Объяснения у этого нет. Демура проектировал деку из фанеры, и пока он работал на заводе, так и было, а кто и зачем развернул брусья поперёк, он уже не застал. Сама обечайка неширокая, так что по сути перед нами полупустотелая конструкция, если в эту категорию вообще можно записать инструмент с таким силуэтом.
Гриф склеен из трёх кусков бука и анкера не имеет. Бук дерево крепкое, и за полвека мой гриф прогнулся совсем немного, играть этот прогиб почти не мешает. Но и исправить его нельзя, крутить нечего. Про буковые заготовки, кстати, есть отдельная история времён Демуры. Сухого бука достать было негде, и в итоге нашлись стойки от старых кабин грузовиков МАЗ на авторемонтном заводе, вылежанные лет пятнадцать. Их и пустили на грифы. Как было на моей гитаре, выпущенной уже после Демуры, я, понятно, не знаю.
Профиль грифа толстый, почти бревно, и сечение его постоянно по всей длине, к верхним ладам он не утончается. На словах это звучит страшнее, чем ощущается в руке. Гриф удобнее, чем кажется, когда на него смотришь, хотя, конечно, бывают и лучше, а бывают и такие советские грифы, про которые я ещё расскажу отдельно и без удовольствия. Накладка плоская, буковая, сверху наклеен шпон красного дерева. Настоящего красного дерева здесь нет, это для эстетики.
Голова грифа своеобразной формы, а в месте её стыка с грифом есть утолщение, которое на нормальных гитарах называют «волютой» и делают для прочности. Здесь же волюта, судя по всему, декоративная. Видимо, разработчики видели её на чужих гитарах, решили, что это украшение, и сделали накладным кусочком дерева поверх стыка. На моём экземпляре этот кусочек треснул по шву, так что видно, что это именно наклейка. Я пролил туда циакрилат, теперь держится крепко. Прочности голове такая волюта не добавляет никакой, но голова и так никуда не денется.
Колки самые обыкновенные советские, шесть штук на одной планке с силуминовыми штоками, такие ставили на массу акустических гитар и на многие электрические, на ту же «Тонику». На «Эльте» планка слегка утоплена в выборке на голове, не заподлицо, а так, серединка на половинку. Втулки на моём экземпляре неродные, родных не оказалось. Штатные, говорят, точили на токарном станке, и они всё время выпадали из отверстий, так что их отсутствие меня не удивило.
Бридж. Основание металлическое, на нём две винтовые стойки с массивными нарезными гайками, которыми регулируется высота. На гайках лежит основная часть бриджа из толстого оргстекла, прозрачная. В оргстекле пропилен желобок, в желобок вставлен латунный пруток, и уже на прутке пропилены канавки под струны. К корпусу вся эта конструкция не прикручена, её можно двигать, подстраивая мензуру, но в очень скромных пределах. Решение, мягко говоря, неочевидное. Зато крепче, чем пластиковые бриджи на ростовских басах, которые прогибаются под струнами. Плексиглас толстый и сам по себе жёсткий, так что держится. На самых ранних гитарах, по словам конструктора, на бридже была ещё и сурдина, глушилка струн, которая поддевалась большим пальцем и фиксировалась пружинкой. На сохранившихся экземплярах её не встречал никто.
Струнодержатель с тремоло — самостийная вариация на тему фендеровского Jaguar, привинченная к деке четырьмя шурупами. Рычаг на моей гитаре современный китайский, подобранный по посадочному месту. И вот с тремоло беда. Лёгкого вибрато, когда чуть надавил и звук чуть поплыл, здесь нет. Лёгкое нажатие не вызывает вообще ничего. Надо давить со всей силы, как домкратом, и тогда появляется вибрато, но такое мощное, что на практике им не воспользуешься. Сначала я грешил на неродной рычаг, но, судя по описаниям других экземпляров, с оригинальным всё то же самое.
Электроника смонтирована на пикгарде из зелёного перлоида. Два сингла львовского производства, нерегулируемые по высоте. Про львовские датчики на «Эльте» есть история, которую стоит пересказать. Магниты в них изначально лежали плашмя, а для лучшей отдачи их на заводе переворачивали полюсами вверх, после чего лишнюю высоту снимали на станке. Письма во Львов с просьбой класть магниты сразу правильно остались без ответа. К какому периоду производства это относится и делали ли так на двухдатчиковых гитарах, сказать не берусь. Регуляторы громкости и тона, пятипозиционный галетный переключатель, гнездо. Ручки, как и следовало ожидать от завода электронно-лучевых трубок, телевизионные. Такие стояли на множестве советских телевизоров. Антабки у меня неродные. Заземления струн схема не предусматривает.
Переключатель у ЭГС-650 заслуживает подробного разговора, потому что это, пожалуй, самое загадочное место гитары. Пять положений, и ни одно не похоже на привычное «нек, оба, бридж». Первое — нековый датчик с обрезом низов. Второе — бридж просто так, без всего. Третье — оба датчика, при этом у нека срезаны верха, а у бриджа низы. Четвёртое — бридж, у которого убраны все низы, и это уже что-то вроде ультразвука. Пятое самое хитрое. Нековый с обрезом верхов и немного приглушённый, плюс бридж с ещё более сильным обрезом низов. Кто и зачем такое придумал, неизвестно. Похожая схема с пятью фиксированными тембрами стоит и на «Тонике», и на басах «Кавказ», так что «Эльта» в своей странности не одинока.
На мой вкус, играть здесь можно в двух положениях. Крайнее последнее и среднее, где работают оба датчика. Среднее мне нравится больше всего, на нём из гитары вполне можно что-то извлечь. Положения, где у бриджа срезаны низы, режут мне ухо, не знаю, как другим. Выход при этом слабый. Звучит гитара, впрочем, не так ужасно, как я ожидал до того, как её впервые подключил, и на видео это можно услышать своими ушами. За качество исполнения отвечать не могу, мои руки и моя аппаратура тут соавторы.
А теперь главное, из-за чего на этой гитаре, даже после всех моих стараний, играть почти невозможно. Крепление грифа.
Гриф держится на двух винтах. Именно винтах с метрической резьбой, не саморезах. К пятке грифа шурупами привинчена металлическая пластина с двумя резьбовыми отверстиями, и в неё сквозь деку вкручиваются эти винты. Расположены они не поперёк, как у большинства болтовых гитар, а вдоль, один за другим по оси грифа. Сверху узел прикрыт металлическим некплейтом. На некплейте выбивали номенклатуру и номер технических условий, ТУ 11-8-14-1-72, и выглядят эти таблички так, будто их делали вручную, что, скорее всего, правда.
Вся соль в том, на что гриф опирается. На любой нормальной гитаре пятка грифа лежит на дне кармана и притягивается к корпусу. Здесь пятка висит в воздухе, между ней и дном кармана остаётся зазор, и пластина с винтами болтается в этой пустоте. Упор приходится на узкий бортик вокруг пятки, который ложится на верхнюю деку. Поэтому угол грифа у «Эльты» всегда завален назад, всегда и у всех. И поправить его обычным способом, шпоном под пятку, нельзя, потому что пятке не на что опереться, там и так щель в несколько миллиметров.
Что я сделал. Накинул на винты металлические шайбы, штуки три, если память не изменяет, чтобы заполнить пустоту между пластиной и корпусом и задать хоть какой-то угол. Хорошим этот угол не назовёшь, но уже хоть сколько-нибудь приличным. Добавить ещё шайбу нельзя. Угол становится слишком крутым, между грифом и корпусом открывается огромная щель, бридж приходится поднимать выше, и всё становится только хуже. По-хорошему, надо подгонять высоту гаек на бридже или подложку под ним, колдовать и колдовать. Я на этом остановился. На двенадцатом ладу между струной и ладом пролезает, по моей оценке, стопка из четырёх медиаторов по 0,7 миллиметра. Выше пятого, от силы седьмого лада играть уже почти нечем.
Складывается всё вместе довольно логично. Толстый гриф постоянного сечения, разметка, в которой надо заново учиться находить двенадцатый лад, тремоло, требующее домкрата, и угол грифа, который не лечится. Гитару делали люди, которые делали задвижки для труб, в филиале завода, который делал кинескопы, по чертежам человека, который к тому времени уже уехал в Таганрог. Ни гитарных мастеров, ни даже просто музыкальных мастеров рядом не было. Удивительно другое. В её исходнике, при Демуре, судя по всему, всё было куда аккуратнее и продуманнее. «Рационализация» съела всё, что держалось на одном увлечённом человеке, и оставила то, что держалось на плане.
Как коллекционный экспонат ЭГС-650 великолепна именно своей несуразностью. Она редкая, она ни на что не похожа, и в ней, как в срезе дерева, видны все слои эпохи. Постановление про ширпотреб, директор, которого пилили в обкоме, парни с напильником, конструктор из Таганрога, Госкомитет цен, развернувший себестоимость в тридцать рублей в цену в сто восемьдесят пять. Для игры она не годится и, наверное, никогда не годилась.
Свердловск Ворошиловградской области, филиал елецкого завода, одна большая страна. Сейчас трудно сказать, чья это больше история, украинская, русская или просто советская, — наверное, всех понемногу. Точно знаю одно. Это история нашего гитаростроения и нашего телевизоростроения одновременно, и кинескоп в ней сыграл не последнюю роль. Хотя бы ручками.
PS. автором фотографий самой гитары являюсь я, все это хозяйство размещено на моем сайте, являющемся представительством моей коллекции в этих наших интернетах. Сама статья изначально написана мной для него же (с небольшими отличающимися деталями) и тут опубликована для более широкого круга читателей, если таковые найдутся. Я буду продолжать публиковать здесь статьи для "широкого круга читателей" про инструменты из моей персональной коллекции и стараться рассказывать про историю социалистического гитарпрома, поэтому подписывайтесь, если вам эта тема интересна. Ютуб и рутуб каналы тоже живые и сначала на них появляется видео про гитары, и только потом я пишу про эти гитары статью.
