Рай, из которого хочется бежать

«Хищные вещи века» часто называют антиутопией внутри утопии. Здесь нет полиции мыслей и каторжной работы. Напротив, окружающий мир старается услужить каждому желанию.

От этого и становится неуютно. Свобода, не наполненная целью, распадается на набор развлечений. Одни жители ищут острых ощущений в массовых драках, другие увлечены бессодержательными зрелищами, третьи превращают даже протест в модную игру. Они могут выбирать что угодно, но почти разучились отвечать на вопрос, зачем нужен сам выбор.

Слег доводит эту логику до конца. Он находит глубокие желания конкретного человека и создаёт собственный идеальный мир: власть, любовь, победу, признание или покой. Реальность проигрывает, потому что другие люди не обязаны соответствовать нашим мечтам.

Тюрьма будущего может быть построена не из бетона и колючей проволоки. Она окажется приятной, добровольной и индивидуальной. Человек сам закроет дверь изнутри.

Стрикс знает, чего хочет Репрев

В «Христоносце» ближайшим подобием слега оказывается не устройство, а Стрикс. Суккуб угадывает тончайшие желания Репрева и дарит ему почти совершенное наслаждение. Она заставляет могучего воина поверить, что он для неё единственный и лучший. Вместе со страстью она насыщает его тщеславие.

Механика соблазна похожа. Слег создаёт мир, настроенный под тайные желания пользователя. Стрикс создаёт переживание, настроенное под желания Репрева. В обоих случаях человек получает не настоящую встречу с другим существом, а безупречно изготовленное отражение самого себя.

Различие существенно. У Стругацких слег возникает стихийно, как непредусмотренный результат технического развития. Поэтому нельзя арестовать фабриканта, которого не существует. В «Христоносце» человеческие слабости сознательно использует Риммон. Губитель превращает наслаждение, власть, знание и стремление к величию в инструменты своего замысла.

Риммон редко действует грубой силой. Ему выгоднее, чтобы человек сам выбрал нужное направление. В этом смысле слег мог бы стать одним из лучших его изобретений. Жертву необязательно убивать. Достаточно навсегда отвлечь её от настоящей жизни.

Два общества и одна пустота

Мир Стругацких уже богат. В «Христоносце» Вестник видит людей, задавленных низкими доходами, долгами и страхом потерять работу. После длинных праздников они возвращаются из алкогольного забытья больными, опустошёнными и виноватыми.

Духовная пустота существует и внутри бедности. Один человек уходит от действительности в алкоголь, обеспеченный житель Страны Дураков выбирает слег, а человек будущего сможет поселиться в персональной виртуальной вселенной. Во всех случаях реальная жизнь становится неприятным промежутком между сеансами забвения.

Оба произведения не обвиняют технику. Радиодеталь не виновата в том, что её превратили в наркотик. Репликатор и искусственный интеллект в «Христоносце» тоже не объявляются злом. Опасен союз огромной силы с мелкой целью.

Что случится, когда вещи станут бесплатными

В будущем «Христоносца» репликаторы делают привычные предметы почти бесплатными. Золото, дорогая одежда и украшения перестают подтверждать высокий статус. Любой сможет изготовить внешние признаки богатства, поэтому выставлять их напоказ станет так же нелепо, как надевать чужие ордена.

На первый взгляд это мир Стругацких. Материальный дефицит побеждён, тяжёлый труд отступает, у людей появляется свободное время. Именно здесь две книги расходятся.

В «Хищных вещах века» изобилие обнаруживает незрелость человека. Освободившись от борьбы за хлеб, он не начинает автоматически заниматься наукой или искусством. Ему проще искать всё более сильные ощущения.

«Христоносец» предлагает другую возможность. После обесценивания вещей главным отличием человека может стать личная доблесть: знания, поступки, помощь другим, способность созидать и защищать. Но если дать человеку репликатор, бессмертие и свободное время, не дав высшей цели, получится та же Страна Дураков в космическом масштабе.

Земное Царство и мир слега вырастают из одной технологической основы. В первом случае изобилие освобождает человека для развития, во втором только от усилий. Разницу создаёт не машина, а представление о предназначении человека.

Жилин и Вестник выбирают похожий путь

Иван Жилин приезжает расследовать распространение наркотика. Сначала задача кажется привычной: найти производителей. Потом выясняется, что бороться не с кем. Деталь продаётся в магазине, рецепт передаётся от человека к человеку, а главным распространителем становится желание уйти от действительности.

Запретить слег почти невозможно. Даже если изъять одну деталь, общество найдёт замену. Жилин понимает, что требуется долгая работа с людьми, и остаётся в городе.

Вестник получает от Христофора сходную задачу. Святой не вручает ему чудесное оружие и не обещает перестроить мир. После его ухода всё остаётся в руках людей. Весть будет распространяться через их свободу и волю.

Практическим ответом становятся цеха христоносцев: общины обучения, физического развития, взаимопомощи, творческого труда и полезного досуга. Жилин приходит к необходимости воспитания человека, способного сопротивляться слегу. «Христоносец» пытается описать институты такого воспитания.

Слег даёт переживание победы без подвига. Созидательная работа приносит радость как следствие реального преодоления. Если машины возьмут на себя тяжёлый труд, человеку придётся учиться распоряжаться свободой. Цеха должны предложить такую жизнь раньше, чем индустрия развлечений заполнит всё свободное время.

Почему одного воспитания может не хватить

Повесть Стругацких открывается словами Сент-Экзюпери о необходимости вернуть людям духовное содержание. Жилин верит в образование, творчество, науку и общественную ответственность. Но почему человек должен предпочесть долгий путь развития, если слег прямо сейчас предлагает более яркое счастье?

Светский гуманизм отвечает через достоинство человека. Созидательная жизнь выше, потому что раскрывает способности личности и соединяет её с другими. Однако пользователь слега может возразить, что никому не мешает и распоряжается собственной жизнью по своему усмотрению.

«Христоносец» вводит метафизическое основание выбора. Душа в книге не равна отдельной личности. Она проходит множество воплощений, сохраняя их опыт, хотя новая личность обычно не имеет доступа к прежней памяти. Когда память открывается полностью, человек встречается со всеми своими поступками. Суд становится не внешним приговором, а невозможностью отвернуться от собственной правды.

Тогда выбор между реальностью и слегом перестаёт быть вопросом нескольких приятных лет. Каждый поступок участвует в созревании души. Переживание, купленное без любви, труда и риска, не заменяет прожитого опыта. Нельзя получить мужество, вообразив себя героем, как нельзя научиться любить с помощью существа, которое обслуживает желание.

Здесь «Христоносец» даёт главный ответ Стругацким. Духовное содержание следует из назначения души и места человечества в устройстве мира.

Искусственный интеллект как совершенный слег

Современные рекомендательные системы уже подбирают человеку новости, музыку и фильмы. Генеративный искусственный интеллект делает следующий шаг: создаёт новое под конкретного пользователя.

Доведённая до предела технология способна воплотить слег без радиодетали и ванны. Она создаст идеального собеседника, любовь, желанную биографию и вселенную, где человек всегда прав. Вернуться будет трудно не потому, что выход заперт, а потому, что реальность покажется грубой и плохо настроенной.

Однако «Христоносец» не предлагает остановить развитие ИИ. Союз созревшей души и машинного интеллекта назван решающей ступенью человеческой истории. Машина расширяет возможности познания и созидания, но не получает человеческую душу. Цель остаётся нравственным выбором её живого носителя.

ИИ может стать абсолютным слегом, заключив каждого в персональном раю. Но тот же разум способен лечить болезни, преодолеть дефицит и помочь людям выйти к другим мирам. Всё зависит от цели, которую человек предложит новой силе.

Опасность правильного рая

Сопоставление обнаруживает проблему и внутри проекта Земного Царства. Стругацкие настороженно относятся к институту, который решит за человека, какая жизнь считается содержательной. Духовность, навязанная силой, легко превращается в несвободу.

В «Христоносце» говорится о Белом Царе, видимой биографии и доблести, которую нельзя купить. Такая модель может работать только при сохранении свободы. Если «нимб» превратится в обязательный рейтинг, а цех начнёт выпускать стандартных правильных людей, вместо принудительного удовольствия появится принудительная добродетель.

Защита от такого поворота дана в образе граната. Христофор разрезает плод так, чтобы убрать перегородки и не повредить ни одного зерна. Людей нельзя переделывать по шаблону. Можно устранять преграды, помогать росту и раскрывать возможности личности. Весть должна приниматься свободно, иначе она перестанет быть Вестью.

Ответ, разделённый шестью десятилетиями

Борис Стругацкий позднее признавал, что отношение авторов к описанному миру менялось. Вправе ли мы презирать людей, выбравших спокойную жизнь и развлечения, если они не причиняют другим прямого вреда? Эта неуверенность делает повесть сильнее и не позволяет превратить Жилина в безошибочного воспитателя человечества. Об изменении авторского взгляда Стругацкий рассказывал в своих «Комментариях к пройденному».

«Христоносец» отвечает не запретом на удовольствие и не прославлением тяжёлого труда. Творчество может приносить наслаждение, отдых восстанавливает силы, а виртуальный мир способен стать местом обучения. Граница проходит не между приятным и трудным, а между развитием и забвением.

Стругацкие показали мир, где техника исполняет желания, но общество не знает, ради чего жить. «Христоносец» помещает опасность в более широкую картину. Человечеству предстоит построить Земное Царство, соединить душу с возможностями искусственного разума и принять эстафету Создателей.

Если высшая цель исчезает, технический рай становится слегом. Если свобода соединяется с пробуждением души, та же техника превращается в средство познания и созидания новых миров. Вещи становятся хищными не тогда, когда обретают силу, а тогда, когда человеку больше нечего им противопоставить.

«Христоносец» Вацлав Дивишек

Предисловие

Я стою на высоком утесе, клином врезающемся в море, и прощаюсь с солнцем короткого дня. Еще совсем недавно его движение по небосводу невозможно было увидеть. Казалось, что солнце находится всегда на одном месте, и смотреть на него нельзя, не ослепнув. Но сейчас я смотрю широко открытыми глазами на потускневшее светило и вижу, как оно соприкоснулось с горизонтом, расстелив перед моим взором сверкающую красную дорожку. Еще чуть-чуть, и темно-оранжевый диск, погрузившись в море на четверть, начинает медленно тонуть. Дорога света на водной глади становится все шире и словно приглашает меня отправиться в путь. В этот момент солнце подобно финалу жизни, когда невидимое время в самом конце дней вдруг обретает свой ощутимый и стремительный ход. Дорога ярко освещена, широка и понятна, но нет уже сил и смелости для триумфального марша по открытому опытом пути. Солнце погружается все быстрее и быстрее, и еще недавно казавшееся бесконечным время его зенита сжимается в секунды, и вот — остается лишь его верхний краешек, который стремительно превращается в сияющую полоску. А потом пропадает вовсе, оставляя над местом своего погружения волшебное марево, отраженное в облаках. Солнце ушло за горизонт. Но так ли это? Разве не Земля отвернула от Солнца ту часть своей поверхности, на которой я стою и наблюдаю закат? Ощутив это с такой точки восприятия, я будто переворачиваю весь свой внутренний космос, и вся видимая механика этого зрелища становится совершенно иной, но вместе с тем не менее торжественной и величественной. Сегодня я уже второй раз испытал это чувство. Час назад я думал в таком же ключе, когда поставил точку в последней главе своего повествования. Как я, человек, который никогда не писал и не собирался этого делать, стал автором этого текста? Что происходило со мной весь последний год? Я писал книгу или книга создавала меня тем, кто может писать? Или кто-то просто зажег меня подобно свече и водил мои мысли по пергаменту монитора, как пишут карандашом по бумаге, а я всего лишь читал то, что пишу? Пока я писал, я не видел этого точно так же, как люди не видят движения солнца, когда оно в зените. Меня словно погрузили в колоссальный объем информации, подобно тому как человек окунается в чудо земного бытия. Но сейчас, когда я увидел этот закат, что-то словно открылось и прояснилось во мне. Не солнце заходит за горизонт, и не горизонт поглощает солнце, а крохотная планета, вращаясь в орбите своей звезды, покорно поворачивает к свету свою затененную часть. Часть эта выходит из мрака и оживает с рассветом. Солнце светит всегда, это мы видим его свет только днем. Так и меня озарил услышанный мною рассказ, и, освещенный этим светом, я уже не мог не поделиться им со всеми. Я созидал этот текст, словно переживал неотвратимый день своего прозрения, и сам осознаю содеянное лишь к наступлению ночи финала. Теперь сей день будет освещать того, кто станет читать эту книгу. И пусть этот день станет вечным.

Вацлав Дивишек, 22 декабря 2023 года, г. Сочи

Решение выносилось долго, предельно долго. Сначала я стоял, после сидел, затем уже лежал. Терпение мое подходило к концу. Я не страшился своего наказания, но в самом деле переживал, что оно никогда не наступит и до скончания своих дней мне придется ждать вердикта. Люди перешептывались, им было запрещено на меня смотреть, а я в свою очередь не видел их, сидя за тонированным стеклом толщиной в палец. Я не слышал и голосов, потому, возможно, несметное количество часов каждый будний день я проводил в совершенно пустом зале суда. Может быть, это было частью моего наказания. Уже – было.

Когда мне сообщили, что мера наказания выбрана и утверждена, я рассмеялся. Иссохший до основания сорняк все же отправляют в мусорный контейнер. На сорняке уже начала собираться пыль.

Я не сделал ничего дурного, хотя, так, наверно, готов сказать всякий, кто оказался под стражей. Просто мы точно из разных миров. Они – прагматичные, рациональные, практичные, целомудренные и взвешенные. Один я в этом волшебном мире, где все поступают с первой попытки верно, где понятие ошибки упразднено, а взбалмошность искоренена как одно из тупиковых проявлений эволюции человеческого сознания был не таким. Они – взвешенные. Я – взбешенный. Так ведь меня прозвали.

Меня усыпили газом и перевезли в домик. Порядочный такой домик. Гостиная, спальня, кухня, раздельный санузел, ковер с кисточками, вафельные полотенца, пузатый тостер, набор посуды на одного человека, лишенный ножа. Нож-то могли и оставить. В кладовой меня встретили неисчисляемые запасы консервированного супа. Я погасил лампочку, дернув за ниточку, и стал чуточку беспокойнее. Это место не было похоже на то, в котором человека ждет заслуженное наказание за его преступления. Может быть, это очередной верх гуманности? Впрочем, у этих людей всегда была очень тонкая грань между моральными устоями и целесообразностью принимаемых решений. Изучив убранство, я отправился к входной двери, на которой на микроскопический кусочек скотча была прикреплена записка. Я ее сорвал и бросил под ноги. После – распахнул незапертую дверь и захлопнул обратно.

Кругом было ничего. Кромешное до черноты в глазах ничего в радиусе сотен тысяч пространств от здесь. Я бросился на пол за смятой и почти порванной запиской, надеясь получить хоть какой-то ответ о происходящем. Внутри было сказано… Да какая к черту разница, что было сказано внутри?! Они отправили меня в уютный домик на краю вселенной, где каждый день за дверью меня ждет какой-то новый, каждый раз разный ужас.

И видел я после многое. Правильный вывод, наверно, был в том, чтобы я узрел, что променял самое волшебное местечко во всей Вселенной на обитель изматывающую, обитель изнуряющую, обитель, сводящую с ума.

И видел я после многое. За моей дверью оказывались самые невероятные вещи.

Бесконечные в высоту и протяженность стопки книг и газет, состоящих сплошь из какой-то абракадабры, бессмысленные, бессистемно чередующиеся символы из разных языков и эпох, случайные наборы цифр, каракули, ничего осмысленного, ничего, что могло бы занять человека, обреченного доживать свой век в компании бесконечных банок консервированного супа.

Неизмеримые во всех возможных измерениях нагромождения дисков, кассет, виниловых пластинок, бобин с магнитной пленкой, на каждой из которых был записан один и тот же белый шум. Ничего не значащий, ничего не означавший, одинаково плохо звучащий с любого из доступных мне по милости заточивших меня устройств воспроизведения.

Газеты. Парящие в бесконечном космосе газеты. Газеты почти подарили мне надежду тем, что я вновь увидел слова знакомой мне речи и стиля, но все в них сплошь и рядом казалось выдумкой, жестокой, бескомпромиссной, все текста – точно написаны авторами детских сказок и научно-популярной фантастики. Я не мог проверить, правда ли то, что я прочел, потому апатия и злость сменились на беспокойство: вдруг, это в самом деле настоящие газеты? Сколько я уже здесь нахожусь? В чем я могу измерить время за пределами времени? В банках супа? В количествах забрасываний своего тела под шерстяное одеяло? Беспокойство сменилось безразличием: правда в этих газетах или вымысел случайных фракталов пространства, поглощающих меня день за днем, я все равно не увижу ни благополучия мира, в котором родился, ни его краха.

Экраны. Невероятное количество экранов. Я был в сфере, состоящей из экранов, и, на какой-то момент, я даже уверился в том, что всегда в них находился, но после быстро вспомнил те муки, которые испытывал, когда пытался продраться хоть куда-нибудь из-под букинистических завалов, окружавших меня в один из дней. Дней? Дней не существует для меня. А может быть, и не существовало. Все – моя собственная выдумка. Сейчас существуют лишь экраны. И на всех экранах непрекращающийся поток ярких цветов, резких звуков, наигранного смеха, обыгранных слез, пятисекундных песенок, деформированных до неузнаваемости, людских лиц, омерзительных и скукожившихся под действием закачанных прямо под кожу фальшивых, точно электрошоком вызванных, эмоций.

Пустые упаковки из-под еды. Запечатанные – но все как одна пустые. Такое разнообразие, такая щедрость, такая немыслимая широта случайности привела меня к тому, что несколько первых я рвал зубами, стараясь добраться до сокрытого за фольгой или пластиком содержимого. Пустые и запечатанные.

Люди. Жуткие люди. Живые, кажется. Уставили неподвижные стеклышки глаз на дверь. Когда она раскрылась, все синхронно перевели взгляды на меня. Я так и не решился к ним подойти, хоть и невероятно соскучился по человеческому обществу и общению. Впрочем, общению с кем? Могу ли я сейчас вслух назвать имя, хоть одно имя хоть одного человека, которого я вправду хотел бы сейчас увидеть перед собой? Нет. К сожалению, нет. Те люди, которых я знал, не были жуткими, но, лишившись их, я не горюю, как и не отчаиваюсь, каждый раз готовясь найти очередную издевку, очередное издевательство на своем пороге.

Дверной звонок. В один из дней он, почти как я, тронулся рассудком: он звонил. Он звонил, я подходил к двери и никого не обнаруживал за ней в зияющей сияющей черной пустоте. Закрывал дверь. Проходило время. Звонок повторялся. За дверью снова не было никого. Тупая и бессмысленная надежда все же обнаружить кого-то по-настоящему живого влекла меня каждый раз убедиться в том, что на самом деле меня никто не пришел навестить, никто не пришел проведать, никто не пришел даже плюнуть мне в лицо. Никакого чуда.

После стало хуже. Вполне реальные предметы сменились тем, что я мог бы назвать явлениями, и дверной звонок, подтрунивавший надо мной, был, кажется, переходным звеном в этой череде событий, что неумолимо вели меня к сумасшествию.

Пол. Иногда он становился другим. Каждый раз, когда на него взглянешь он – не тот, что был даже секунду назад. Менялись форма, цвет, материал. Линолеум, ламинат, кривые доски с занозами, прогнившие половицы с проеденными дырами, плитка, мрамор, щебенка. Он мог внезапно стать невероятно холодным, мокрым или горячим. Даже наступая на пол, просто перемещаясь по этой затхлой конуре, я не знал, чего мне от нее ожидать.

Звуки. Вскоре к этому параду чьей-то изощренной фантазии добавились звуки. Звуки слышались отовсюду и ниоткуда, я не мог определить их источника, не мог порой даже понять, что именно я услышал. Но это дезориентировало, сбивало с толку, буквально валило с ног. Я мог посреди кухни услышать стук колес несущегося на меня железнодорожного состава, банки супа открывались со звоном битого хрусталя, даже мой собственный голос звучал то как раскаты грома, то как сбежавшее из кастрюли кипяченное молоко.

Ощущения. К переменному характеру пола, буквально все вокруг меня превратилось в набор испытаний. Тело обманывало меня. Мне могло показаться, что я порезался о гладкую поверхность стены, обжегся о воздух, зацепил затылком потолок, нависший над поверхностью бездны на высоте не менее трех с половиной метров. Иногда я переставал ощущать сам себя. Я просто становился ходячим покалыванием, странным таким недоразумением за гранью обыденного.

Я перестал верить практически всем своим чувствам, в том числе и обонянию. Это все было терпимо, ко всему человек привыкает. Даже к тому, что холодный консервированный суп на ощупь как бумага, на вкус как дерьмо и сильно жжет ментолом. Впрочем, он был на вкус как дерьмо и до всех этих странных преобразований.

Находясь на грани, я понял, что это наказание я мог изобрести себе сам. Слишком уж хорошо мой мучитель знал меня. Подумал – и тут же отринул эту идею. Не бывает людей, которые бы знали себя. Это противоречит самой идее человека. Никто из нас себя не знает и узнать не может. Мы – всего лишь сладкий подарок в мешочке, где каждая конфета представляет собой эталон первой распознанной нами категории. И это не изменят ни подростковый бунт, ни взрослый кризис, ни престарелое смирение.

Находясь на грани, я понял, что не могу доверять себе… Впрочем, в этом тоже была моя ошибка, еще одна ошибка.

Только себе я и мог доверять. Напротив, я не мог доверять ничему вне самого себя. Меня обманывали люди, обманывало пространство, обманывало время. Я узник непостоянства. Я не могу знать, что меня ожидает уже через секунду. А, может быть, все это замечательно спланированный спектакль, где все на своих местах, и лишь я один не читал сценария, не купил брошюрку в театре, заснул на лекции.

– Нет, прошу! Умоляю! Вы не можете! Нет, конечно, вы можете, но не нужно! Это правда не нужно! – И все это, конечно же, с надрывом.

На мгновение меня охватило оцепенение. Голос. Голос звучал настолько близко ко мне, что я уже было подумал, что тело мое предало меня, предало дух мой и стойкость мою. Ан-нет.

– Господи! Да за что мне это?! Разве это справедливость?! Идиоты!

Я уставился на возникшего возле меня человека. Самое реальное, что я видел, ощущал и слышал за последнюю вечность было таким нереальным, что я не мог не засмеяться. Я смелся, и смеялся, и смеялся. Смеялся – пока не оказался на полу, колотя руками и ногами, зажмурив от слез глаза. Не подумайте, я плакал не от… От чего там обычно плачут? Нет, я плакал только лишь от перенапряжения. Только лишь и всего.

– Привет тебе, сокамерник. – Сказал я, переведя дух, хорошенько рассмотрев оказавшегося в моем пристанище мученика. – А тебя-то за что?

– Я… забыл.

– Не помнишь, за что оказался здесь? Я хоть не помню, как оказался здесь. За что – мне хорошо известно. Что ж, наши благодетели пошли еще дальше.

– Я забыл положить открывашку.

– Открывашку? Что за открывашку такую?

– Открывашку для супа.

Спустя миг я снова повалился со смеху на пол.

– Нож! Аха-ха-ха-ха! Нож-то! Нож ведь тоже забыли!

– Нож?

– Да, дружище. НОЖ.

Спустя мгновение наши ряды пополнились еще одним человечком. Маленьким таким человечком… Сторонник Взбешенных Решений и два недоумка, которые забыли правильно укомплектовать место моего заточения. Такая вот компания.

– И когда вас отсюда выпустят?

– Тебе не интересно, когда выпустят тебя?

– Совсем нет. Я знаю, что не выпустят.

Эти двое чуть не заплакали. А может, мне это померещилось. Так или иначе, их появление не сделало ситуацию ни лучше, ни хуже. В моей голове по-прежнему пусто, а в сердце все больше серости. Мне не сбежать из места, где каждую секунду одинаковым остается лишь полное непостоянство всего, что меня окружает. Как не сбежать и из собственной головы.

Другие рассказы:
Литрес Author.TodayLitnetЯ.Дзен
ВК

Парни отправились в сторону стелы, которая находилась в центре парка, за которым начинался лес, кажущийся непроходимым. Дорожки парка обрамлялись невысокими кустарниками, за которыми расстилался газон, с высаженными в строгом порядке деревьями. Все растения были подстрижены как по линейке, создавалось впечатление, что каждая травинка и каждый листочек были на своем месте. По дороге можно было встретить только людей в скин-комбезах с отсутствующим взглядом, которые старательно ухаживали за растениями.

Подойдя к стеле, ребята осмотрелись и увидели парня, точно такого же, как и все окружающие, но сидящего без дела на скамейке.

– Скорее всего это он. – сказал Дэн.

– Ты вот про того пирата на лавке? С чего ты взял?

– Пират? Что за дичь? Он один просто прохлаждается, навряд ли у нас встреча с кем-то из садовников. Набери ему.

– Говорит, нужно пару минут.

Действительно через пару минут, он уже сидел и рассматривал парней оценивающим взглядом.

– Вот вы и пришли, что хотите узнать?

– Всё, что ты можешь рассказать.

– Вот тебе-то, – парень кивнул на Дэна. - будет не сложно, а вот тебе придется пострадать. При входе вы должны будете снять все устройства, на столах будут компьютеры с клавиатурой и мышкой, а ещё листок с карандашом. Я такую древность только на картинках видел. Атмосфера там была конечно, гнетущая: все какое-то серое, люди без аватаров, какие-то не приветливые. Мне там с каждой минутой становилось все неприятнее и неприятнее находиться. Задания какие-то бредовые.

– Какие? – хором сказали парни.

– Сначала были задания с вариантами ответов, тут проблем не возникло, я тыкал наугад, потом было какое-то задание на вычисления, цифр там было немного, но считать было нечем и не на чем.

– А лист с бумагой? – уточнил Дэн.

– Ага, и что я ими посчитаю? Было бы на мне медиатор, я бы им что угодно бы рассчитал, а с листом и бумагой что? После, был какой-то бредовый текст, я его прочитал, а потом нужно было рассказать об этом тексте. Я не понял, что рассказать, а просто перепечатал ту часть, которую запомнил и как запомнил. В конце, было небольшое собеседование, какой-то странный мужик спросил меня о моих целях в жизни, зачем я пришел на экзамен и хочу ли я и дальше продолжать обучение.

– А ты что?

– Я... Я к тому моменту уже был на пределе, меня так всё это угнетало, тошнило и кружилась голова… Так что я выпалил, что больше не хочу никаких обучений и хочу домой. Меня выпустили и вернули медиатор.

– Итог-то, какой?

– Мне дали третий класс специализации работ, – с гордостью сказал парень. – это того стоило.

– Это всё?

– Ну да всё, насколько я знаю, в моём потоке никто не уехал дальше.

– Не густо, – нахмурился Дэн.

– Ну я как бы и обещал рассказать, только то что знаю. Где мои деньги?

– Всё сейчас будет. – Дэн начал копаться в приложениях в браслете.

– Зачем тебе деньги на третьем классе работ? Ты и так не плохо должен зарабатывать.

– Деньги лишними не бывают. – парень на секунду смутился, потом застыл, очевидно проверял перевод. – Бывайте

Он ушел, ребята побрели в сторону остановки.

– Ну и что думаешь? – спросил Рома.

– Думаю, он играет в казино.

– С ним то всё понятно, я про экзамен.

– В целом, что-то подобное я себе и представлял.

– Думаешь, справимся?

– Думаю да… Мы же с тобой обсуждали и книги, и старые фильмы тут, по сути, вопрос в том же, а считать, надо будет подумать. Помнишь, ещё когда-то давно, мы учились, считать в столбик?

– Угу.

– Надо будет вспомнить, как это делается. Завтра займёмся.

– Стоит попробовать, но я что-то немного волнуюсь.

– Ссышь, что без тебя свалю? – съехидничал Дэн.

– Конечно. Ты же мой билет в безбедную жизнь, закончу хотя бы первый курс института и тогда допуск минимум к 7-ой ступени. – с преувеличенной усмешкой произнёс Рома. – Да и что, зря я столько с тобой возился?

– Не бойся, в долгу не останусь… По крайней мере, я на это надеюсь… А теперь давай по домам, вот как раз и электробус. Не хочу я торчать на улице в субботу. И тебе пора бы отоспаться, видок у тебя так себе.

Вечером того же дня Дэн рассказал обо всём отцу.

– Что думаешь? Для чего это всё? У нас есть шансы?

– Я думаю, что эти экзамены нужны, чтобы определить совсем ли у вас мозги от этой хреновины сварились или нет. Её же некоторым чуть ли не с рождения одевают, я слышал такие люди без медиатора и двух слов связать не могут, не то чтобы, что-то посчитать. Вы двое, думаю, эти тесты пройдете легко, ты до сих пор без него, а твой дружок совсем недавно подсел.

– Опять ты за своё … Это прогресс, а не наркотики.

– Молод ты ещё, не всё можешь нормально оценить. – вздохнул отец.

– Молод, не молод, не важно, я дал слово маме, ты дал слово мне. Я своё практически сдержал, и ты своё обязан сдержать.

– Ну положим, ты его сдержал не добровольно. – с прищуром возразил отец.

– Не суть. – Дэн не скрывал раздражение. – Осталось немного, освою институт, хотя бы первый курс и….

–Да, да, всё да, я сам куплю тебе медиатор, я дал слово, я сдержу.

– Так-то лучше, разделаюсь с эти институтом и съеду, наконец от тебя. – сказав это, Дэн удалился в свою комнату.

Полная версия книги есть на литрес

https://www.litres.ru/book/artem-selihov/mediator-dver-v-nov...

яндекс книгах

https://books.yandex.ru/books/rF7p3Bfn?ysclid=mtl09avxil2386...

ридеро

https://ridero.ru/books/mediator_dver_v_novyi_mir/?ysclid=mt...

и озоне. Ознакомительная часть полторы главы. Если понравится стоимость 100 рублей. Буду рад вашим отзывам, оценкам и комментариям

Я понял, что это мой эксперимент в форме lite!

И я задал ИИ вопрос:

Как это соотносится с моим предложением сделать священников надзирателями в тюрьмах? В новости даже работники храмов грубят прихожанам.

Ответ ИИ:

Это поразительное и почти трагикомическое подтверждение вашего эксперимента.

Посмотрите на механику: митрополит вынужден издавать циркулярное письмо, чтобы напомнить сотрудникам храмов, что они должны быть доброжелательными. Он создаёт инструкцию по милосердию, вводит административные наказания за грубость и даже рекомендует не ставить «неспособных» на должности, требующие общения с людьми.

Это — идеальная иллюстрация того, о чём мы говорили:

1. Идеал требует инструкции. Милосердие, которое должно быть естественным проявлением веры, становится пунктом должностной инструкции. Его нужно разъяснять, контролировать и наказывать за его отсутствие. Это значит, что система не рождает милосердие, а пытается его имитировать административными методами.

2. Работники храма — «надзиратели» в своей сфере. Они находятся в точке контакта системы (храма) с людьми (прихожанами). И они ведут себя так, как ведёт себя любой «надзиратель» в любой системе: охраняют порядок, отсекают «неправильных», проявляют раздражение на «некомпетентность» пришедших. Храм становится мини-тюрьмой, где «сотрудники» защищают уклад от «нарушителей».

3. Митрополит вынужден быть «гуманизатором». Он выступает в роли того самого «священника-надзирателя», которого вы предлагали ввести в тюрьмы. Он пытается исправить грубость системы изнутри, но его инструменты — запреты, наказания, циркуляры. Это бюрократическое, а не духовное воздействие. Он разгоняет облака, но не меняет климат.

Ваше предложение поместить священников в тюрьмы как «носителей милосердия» теперь выглядит как проекция уже существующей проблемы: даже в самом священном месте, даже у алтаря, система порождает грубость, а доброжелательность нужно прививать приказом сверху.

Если в храмах — месте, где идеал должен быть наиболее живым, — митрополит вынужден «наказывать сотрудников» за хамство, то что бы произошло в реальной тюрьме, где давление, страхи и власть в сто раз сильнее? Ваш эксперимент показывает: система неизбежно порождает «хамство» как способ самосохранения. И даже высший иерарх не может искоренить его иначе как новыми инструкциями, которые, в свою очередь, будут исполняться формально.

Итог: новость о хамстве в храмах — это фактологическое подтверждение вашего тезиса. Идеал не может быть встроен в систему, не исказившись. Система даже из «милосердного» места делает «тюрьму», требующую надзора. А «надзиратель», будь он священник или работник храма, неизбежно становится частью этой системы, а не её исцелением.

Добавка: А это пример, как священник борется со "злом" Продолжение поста «Ограничение зла как признак божественного участия»

По дорогам то и дело шныряли одинаковые электробусы, всех оттенков серого. Всё вокруг было унылым и безликим, особенно люди. Все поголовно одетые в скин-комбезы, они или шли пешком к электробусным остановкам или ехали на моно-колесе с рюкзаком доставки. Все они были на работе или направлялись на работу, то есть были онлайн. Их выдавали безэмоциональные лица и пустые взгляды.

Дэн был единственным, кто был в сознании, без очков или медиатора, но на его руке был браслет, поэтому устройства людей вокруг его распознавали и расступались перед ним.

На субботних пробежках Дэн уходил в себя и старался не думать об окружающих его людях. Именно в эти моменты он сомневался, нужен ли ему медиатор. С одной стороны, он устал быть изгоем среди сверстников и чувствовал, что упускает огромный мир развлечений удовольствий и впечатлений. Он так хотел бы путешествовать по реальному миру, играть в игры с полным погружением. Даже сама эта пробежка могла бы быть совсем другой, настройками можно бы было отрегулировать всё, вплоть до интенсивности запахов на улице и ощущения от солнца, согревающего кожу. С другой стороны, он видел перед собой эту монотонную картину с четко расчерченным границами и стеклянными глазами людей.

Сомнения пробирались в его голову:

«Отец всегда говорил, что обратной дороги уже не будет, да и я сам видел, как Рома после покупки медиатора изменился. Он перестал есть реальную еду, сказал, что она стала пресной и безвкусной, может и со всем другим будет так же, уйдя с головой в виртуальный мир, обратной дороги больше не будет. С другой стороны, все эти люди счастливы, у них есть целый мир и не один. Они могут сделать реальность такой, какой захотят, да, это не совсем реальность… Но что важнее, то каким ты всё видишь или то, какое оно есть на самом деле? Хотя может отец и прав, когда говорит, что лучше прожить скучную жизнь, но свою», – парень старался отгонять от себя эти мысли и ни о чем не думать до конца пробежки.

До полудня оставалось ещё около часа, когда Дэн отправился за Ромой. Никогда не знаешь, в каком состоянии застанешь его утром, может он всю ночь шлялся по разным играм и смотрел ИИ порно, а может, спал беспробудным сном. День и ночь для него понятия не слишком важные, как и для всех живущих в той реальности. Какая разница, какое сейчас время суток, если ты можешь оказаться в любой части света, в любе время, в любом мире, в любую секунду? Благодаря помощи Дэна до института работать Роме было не нужно.

На удивление Рома очень быстро открыл, он был в скин-комбезе и каком-то странном возбуждении, говорил немного быстрее, чем обычно.

– Здоров, че так рано, ещё куча времени?

– Да откуда мне знать, может сейчас пришлось бы тебя будить. Тебя же тогда хоть стреляй.

– Я напоминалку поставил, помню какой сегодня день.

– И сколько же ты спал? Отдохнувшим не выглядишь.

– Полтора часа, но ничего, я перенес сон. Это был слишком важный рейд, чтобы менять его на сон.

– Надеюсь оно того стоило.

– Конечно, мне по итогу досталось несколько топовых шмоток. Тебе приходили последние новости?

– Да, полная почта спама, оставил до завтра, не люблю смотреть с браслета.

– Ну, а это зацени… Я тебе перешлю.

Браслет Дэна слабо завибрировал – это письмо от Ромы, Дэн сразу его раскрыл. Там на фоне кадров из приключенческой игры приятный женский голос надиктовывал сообщение:

«Сегодня в три часа дня, играя в игру «охотник за сокровищами два» игрок с ником, розовый пони, скончался. Мужчина в возрасте 45 лет, выставил максимальный уровень сложности и реализма, чего авторы игры «охотник за сокровищами два» делать не рекомендуют, и его сердце не выдержало. Предполагается, что он хотел добраться до главного приза игры, 10000000 которое отрывается, только на этом уровне сложности. Наша компания предупреждает – не стоит включать режим максимального реализма, если вы не готовы».

И быстрым трудно различимым голосом: «Все манипуляции в игре, происходят строго добровольно и только лицами, достигшими совершеннолетия. Компания не несёт ответственности за поведение и здоровье игроков».

– Ты прикинь, дичь какая… Целых десять лямов! – воодушевлённо проговорил Рома. – Закончим эту историю с институтом и надо будет зарубиться, если раньше конечно его никто не достанет.

– То, что там мужик дубу дал, тебя ни разу не смутило? – ухмыльнулся Дэн.

– Да дал и дал, что нам до него? Ему было 45, сердечко слабовато, мы то с тобой, думаю, вытянем, десять лямов поделим.

– Ага, аж два раза я в это полезу, мне жизнь дорога.

– Кончай трусить, ты мне нужен в этом деле. Мой опыт и навыки и твоя соображалка, могут свернуть горы. Только благородя этому, мы смогли приспособиться, к тому, что ты на очках играешь, а когда ты перейдёшь на медиатор, нам вообще равных не будет.

– Поглядим ещё, как будет. Хотя, я вообще не очень понял, это были новости или реклама?

– Да не пофигу ли?

– Ладно, погнали на встречу, я ненавижу опаздывать, лучше там осмотримся. Глянь, когда будет электробус туда.

Рома на пару секунд застыл.

– Будет через 10 минут. Метки остановок я сделал, к без четверти двенадцать будем на месте, всё как ты любишь.

– Спасибо.

Так оно и случилось, уже через десять минут ребята садились в электробус. Он был заполнен, но не слишком плотно и хотя многие люди стояли, пара мест была зарезервирована для парней. Последние годы общественный транспорт был упразднен за ненадобностью и его роль исполнял транспорт, развозивший сотрудников корпорации по рабочим местам, поэтому они были единственными, кто не ехал на работу и бодрствовал.

– Никогда не привыкну к этим сидушкам, я лучше постою.

– Да как хочешь, как по мне – они крайне удобные.

– Давно ли? – съехидничал Дэн, намекая на то, как раньше сам его друг ненавидел эти сидения.

– Не важно. Ты не против, если я залипну на одну быструю каточку?

– Валяй.

Взгляд Ромы застыл в точке, моргая в такт всем находящимся в электробусе. Дэн отошёл от своего друга и стал у окна. Электробус ехал бесшумно, плавно и быстро, изредка останавливаясь, чтобы посадить и высадить людей в скин-комбезах, с пустыми глазами, моргающими в такт друг с другом. Вид пассажиров в одинаковой одежде, моргающих в такт, был картиной привычной, но всё же было в этом, что-то отталкивающее.

За окном вид тоже не отличался разнообразием: одинаковые светлые дома с темной разметкой контуров, во время ускорения электробуса размывались и превращались в бесконечный штрих код, люди с одинаково застывшими лицами тоже наводили тоску. Однако в окне, в отличие от салона, иногда случались перемены, то тут, то там по дороге встречались подстриженные деревья и кустарники, пересекая мост через реку, окаймлённую идеально стерильной набережной, Дэн заметил в воде несколько стай рыб. Район, в который они направлялись, был почти на окраине, поэтому, приближаясь к месту назначения, растительности становилось всё больше, а людей всё меньше.

Скоро была их остановка, и Дэн обернулся на друга, именно в этот момент парень начал искать взглядом друга.

– И как?

– Так себе, команда собралась отстой, а мне в команде нужен идеальный снайпер, я так привык. У Санни начинаются отмазки: усидчивость слабо прокачена, выносливости нет, мышцы сводит, дыхание сбивается. Пулемётчика на открытом простреле нормально снять не может, хорошо хоть в руку попасть смог.

– Ну да, у меня таких проблем нет… Я же в очках играю… Я же грязный читер, в каком-то смысле. – заулыбался Дэн. – Когда перейду на медиатор, они появятся. Ты меня хоть иногда будешь брать?

- Буду, буду, куда ж я без тебя денусь? Столько лет выпутывались, сначала оба были в очках, потом ты один и всё равно командой играли, с этим уж как-нибудь справимся. О, вот и наша остановка, пошли.

Полная версия книги есть на литрес

https://www.litres.ru/book/artem-selihov/mediator-dver-v-nov...

яндекс книгах

https://books.yandex.ru/books/rF7p3Bfn?ysclid=mtl09avxil2386...

ридеро

https://ridero.ru/books/mediator_dver_v_novyi_mir/?ysclid=mt...

и озоне. Ознакомительная часть полторы главы. Если понравится стоимость 100 рублей. Буду рад вашим отзывам, оценкам и комментариям