УТОПИЯ В. А. ЛЕВШИНА «НОВЕЙШЕЕ ПУТЕШЕСТВИЕ, СОЧИНЕННОЕ В ГОРОДЕ БЕЛЕВЕ». МЕЖДУ EUTOPIA И UTOPIA
Ростовцева Ю. А., 2017 Гуманитарные исследования • 2017 • №3 (16)
В 1784 г. журналом «Собеседник любителей российскогослова» была опубликована утопическая повесть В. А. Левшина «Новейшее путешествие, сочиненное в городе Белеве». У произведения непростая судьба. С конца XVIII века оно ни разу не переиздавалось полностью. В новейшей антологии В. М. Гуминского «Взгляд сквозь столетия. Русская фантастика XVIII и первой половины XIX вв.» текст представлен в сокращенном виде. Вероятно, по этой причине в современном литературоведении сложилась традиция рассматривать по преимуществу первые части сочинения, изображающие полет главного героя на Луну, в то время как финал и конец повести, описывающие земные страны, предавались забвению. Невнимание к последним частям «Путешествия» естественным образом отразилось на особенностях изучения его жанровой структуры. Текст нередко рассматривали как фантастическую повесть [1, c. 191] и еще чаще как масонскую утопию, в которой в аллегорической форме масон и деист Левшин выразил свои мировоззренческие идеалы [2]. Заключительные части «Новейшего путешествия», имеющие мало общего с масонской проблематикой, почти не исследовали ученые. По словам Бэра, единственного из исследователей русской утопии, кто обратил внимание на финальный фрагмент повести, описание екатерининской России можно назвать панегирической утопией («panegyric eutopia») [3, p. 132]. Текст, действительно, имеет восторженную направленность: похвалы политическому устройству Р** расточает его гражданин, удивляется законам и порядкам страны пришелец, лунатист Квалбоко. Между тем это лишь поверхностный план произведения. В1933 г. В. Б. Шкловский писал об искусственности заключительного фрагмента повести, называя его длинным и льстивым панегириком екатерининской России [4, c. 144]. Если учесть цензурные особенности «Собеседника», который был изданием Российской академии наук, учрежденной Екатериной, взгляд Шкловского можно назвать вполне убедительным. Еще в начале XX века, не основываясь, впрочем, на характере издания, смысловую разрозненность «Путешествия» отметил В. В. Сиповский. Исследователь указална сюжетно-композиционную бессвязность текста: критикуя земное устройство в целом, автор завершает произведение прославлением российского государства. «Отдельныя части не согласованы одна с другой; даже во взглядах автора не замечается никакой стройности: начав с беспощадной критики человеческой жизни, он завершает безмерным прославлением Екатерины и тех благодеяний, которыми осчастливила она Россию» [5, c. 90]. Наряду с некоторой неестественностью соединенных частей, автор оставил читателям и другие знаки, указывающие на его истинное отношение к изображаемому. Это особенности композиции, нестандартный финал. Но главное (что, по-видимому, осталось незамеченным Бэром) – сервильные похвалы российским законам, и прежде всего «Большому наказу императрицы» (1767).
Стоит отметить, что похвала екатерининскому законодательству изначально в замысел автора не входила. Единственный закон, на который автор обращал внимание читателя – закон лунатистов: любить бога как благодетеля, а ближнего как самого себя. Старец называет подобные нормы морали законом естественным, начертанным в душе каждого лунатиста посредством совести, поэтому, в частности, отсутствует необходимость в создании письменного кодекса правил. Другая черта, отличающая государство селенитов – нарочитый агностицизм. По мнению Л. Геллера и М. Нике, отрицание «бесполезных наук» возведено лунатистами в ранг закона, преследующего всех любопытных, «стремящихся проникнуть в тайны природы» [6, c. 94]. Науки действительно отвергнуты селенитами, единственными пригодными занятиями избраны земледелие и скотоводство. Благодаря указанному образу жизни и естественному закону, инопланетным жителям удалось сохранить условия «золотого века». «Кажется, что златый век здесь господствует» (здесь и далее – по новой орфографии) [7, ч. XIII, c. 151], –приходит в голову главному герою по приближении к Луне. Норма морали селенитов изначально противопоставлена православному канону. Главный герой неоднократно подчеркивает, что блаженство инопланетных жителей зиждется не на правоверии, а на естественном законе:
«…По сих пор еще не вижу я монахов и ратников…» [7,ч. XIII, c. 151];
«Завидное состояние! Кажется, одни радостные звуки свирелей провождаются к ушам моим…Но что ж такое! Я не вижу нигде молитвенных храмов: конечно, нет здесь правоверных?» [7, ч. XIII, c. 151].
Идейная основа описанного Левшиным «золотого века» самоочевидна. «Масонский Золотой век, – отмечает В. Сахаров, – оказывается не только позади, но и впереди, в послеисторическом будущем, где времени больше не будет, в вечном царстве света и всемирного братства, а “водители” масонской толпы стремятся повести «братьев» в новый рай на земле, в Золотой век справедливой богини Астреи» [8] . Примечательно, что «золотой век» описывается автором как идеал, который стараниями отцов семейств удалось сохранить на Луне и который был утрачен землянами. «Когда обитатели на земли еще не размножились; тишина возмущалась редко. Плоды земные избыточествовали. Всяк имел довольство, всяк занимал местечко, которое ему нравилось, и ссоры прекращаемы были родителями по врожденному желанию спокойства в своем семействе. Не видно было кроме земледельцев и пастырей; работали, или веселились; и сие малое течение времени осталось у них в памяти под имянем златаго века (курсив источника. – Ю. Р.)» [7, ч. XIV, c. 15–16]. Таким образом, автор отвергает христианскую историю человечества, заменяя времена «земного рая», Эдема периодом «золотого века». Землянами блаженное состояние было потеряно. Как следствие, любые самые совершенные законы области Р**, под которой подразумевается екатерининская Россия, уже вторичны и несовершенны по своей сути.
В заключительной части произведения автор расточает похвалы екатерининскому законодательству и, в частности, знаменитому «Наказу». Отметим, что с упомянутой выше характеристикой описания Р** как панегирической утопии сложно согласиться. Во-первых, последние части произведения написаны Левшиным по цензурным соображениям [4, c. 144]. Во-вторых, согласно авторской интенции, единственный идеальный закон – это естественный закон лунатистов. Известно, что ко времени выхода повести в свет неосуществимость многих положений «Наказа» стала для современников неопровержимым фактом. В замечаниях на «Большой наказ», опубликованных спустя 5 лет после выхода в свет означенного закона, М. М. Щербатов писал:
«…По издании сего наказа старались ли истребить пороки и ободрить добродетели? Поправились ли наши нравы? Не видно сего нимало… Из чего единаго и должно заключить, что… следственно и надежда о поправлении нашего состояния через мудрые законы есть весьма подвержена сумнению» [9, c. 34]. Между тем в тексте немало цитат из екатерининского «Наказа». Впервые реминисценция из документа появляется в связи с темой преступности. Вступив в пределы государства Р**, лунатист Квалбоко удивляется отсутствию разбойников и спрашивает о причине одного из граждан страны. Житель ставит всему виной благоразумие правительницы, подкрепляя доводы отсылкой к известному закону. «К зависти человеческаго рода, имеем мы на престол самую премудрость, которая усмотрела: что Лучше предупреждать преступления, нежели наказывать» [7, ч. XIV, c. 46]. Дословная цитата из «Наказа», хотя и не закавычена автором, однако, невзирая на середину предложения, обозначена заглавной буквой. Этот панегирический прием сложно не отнести к примеру угодничества. Автор, несомненно, намеренно отсылал читателя к первоисточнику.
Используя прямую цитату из X главы екатерининского «Наказа», Левшин описывает реализованным тот законопроект, который приобрел себе славу утопии уже к 1770-м гг. – времени издания щербатовских «Замечаний» на «Большой наказ императрицы». Упоминание об отмене смертной казни в данном контексте вряд ли можно принять за похвалу в адрес правительствующей особы. Общеизвестно, что императрица не запретила высшую меру наказания, а лишь ограничила случаи ее применения. Так, согласно «Наказу», смертная казнь допускалась в момент государственной анархии или когда злая человеческая воля угрожала общественному спокойствию. На фоне царствования Елизаветы, крайне трудно соотнести годы правления «Северной Минервы» с мораторием на смертную казнь. Если «кроткая Елисавет» милует Миниха, Остермана и других врагов самодержавия, Екатерина, заручаясь Соборным Уложением 1649 г. и уставами Петра Великого, казнит Пугачева и сообщников. Вместе с тем смерть обвиняемых не была обусловлена только кругом политических дел. Размышляя о природе смертной казни в России, М. М. Щербатов указывал на такое повсеместное явление, как гибель обвиняемых во время причинения телесных наказаний: «Смертной казни, прямо названной, у нас нет, окроме открытаго бунту… Протчие же убийцы у нас осуждаются быть биты кнутом по разным местам града, иногда без счету, даже до смерти, а иногда с счетом ударов, от трехсот и более, но все такое число, чтобы несчастный почти естественным образом снести без смерти сего наказания не мог. Таковых осужденных, однако, не считают, чтобы они были на смерть осуждены, возят виновных и сие мучительное наказание возобновляют» [10, c. 67]. О том же, побывав в Российской империи Екатерины Второй, писал известный англичан Уильямс Кокс. Повествуя о множестве смертельных исходов среди приговоренных к битью кнутом или сибирской ссылке, Кокс признавал мягкость русских уголовных законов иллюзией. «В сущности, – писал он в 1778 г., – не меньшее число преступников подвергается смертной казни в России, чем в тех странах, где этот способ наказания принят законодательством» [11, c. 38]. В подобном контексте высказывание гражданина Р** об уничтожении смертной казни вряд ли могло быть воспринято читателем как панегирик в адрес монаршей власти, порождая, скорее, напротив, сатирические оттенки смысла.
Мастерски развивая тему реализации положений «Большого наказа императрицы» в контексте отмены смертной казни государыней Р**, Левшин приводит дословные цитаты сразу из двух глав екатерининского «Наказа»: «О наказаниях» и «О обряде криминального суда». В обоих случаях фрагменты юридического документа приводятся дословно и остаются как бы без художественного обрамления. При сравнении текста с 85 пунктом «Наказа» обличительная интенция Левшина становится очевидна: первую часть сложно-подчиненного предложения «искусство научает нас» заменена на грамматическую конструкцию «она познала».
«Новейшее Путешествие…» В. А. Левшина
«Она познала, что в тех странах, где кроткия наказания, сердца граждан оными столько жь поражаются, как в других жестокими» [7, ч. XIV, c. 46–47].
«Наказ» Екатерины Второй
«Искусство научает нас, что в тех странах, где кроткие наказания, сердце граждан оными столько же поражается, как в других жестокими» [12, с. 19]
Таким образом, возникает мотив утопичности пунктов закона: монархиня «познала» жестокость телесной кары за преступления, но претворила ли в жизнь свои идеи? Эта имплицитная критика получает свое продолжение в обширной цитате из X главы «Наказа», раскрывающей сущностную природу наказания. Закавычивая фрагмент из «Наказа», автор тем самым как бы отсылает читателя к тексту-оригиналу. Сравните:
«Новейшее Путешествие…» В. А. Левшина
«…намерение установленных наказаний есть не то, чтоб мучить тварь чувствами одаренную, но чтоб воспрепятствовать виноватому, чтоб он впредь не мог вредить; и чтоб отвратить сограждан от соделания подобных преступлений» [11, ч. XVI, c. 46].
«Наказ» Екатерины Второй
«205. Намерение установленных наказаний не то, чтоб мучить тварь чувствами одаренную; они на тот конец предписаны, чтоб воспрепятствовать виноватому, дабы он вперед не мог вредить обществу, и чтоб отвратить сограждан от соделания подобных преступлений» [12, c. 59].
Приводя в отрывке о смертной казни пункты «Наказа» о телесных наказаниях, автор заостряет внимание на их дальнейшем воплощении. Как известно, на деле гуманность монарших законов имела далеко не всеохватный характер. Она относилась лишь к привилегированному классу, в то время как над простым народом, по замечанию историка русского права, «продолжали тяготеть свирепые телесные кары» [13, c. 41]. На фоне естественного закона лунатистов, исключающего как пытки, так и смертную казнь, удивительный рассказ Квалбоко о гуманных законах страны Р** звучит как едкая ирония.
Есть в описании пришельца упоминание о другой реалии екатерининской России. Речь идет о некоем учреждении, в описании которого угадываются черты созданной по повелению монархини «Управы благочиния»:
«До сего учреждения было тут ужасное число дел тяжебных, но которых не осталось в два года, хотя для решения собирали оныя в полвека. Ныне оные редки: ибо обидчики опасаются нападать, воспринимая немедленную месть от законов. Благочиние наблюдаемо во всей стране сей совершенно…» [7, ч. XVI, c. 51].
«Управа» была учреждена в 1782 г., но местные ее отделения появлялись в городах отнюдь не сразу, это был длительный процесс. Поэтому ко времени издания «Новейшего путешествия» довольно сложно было говорить о совершенном и повсеместном благочинии в государстве. Вряд ли за два года могла быть решена и такая вековая российская проблема, как «ужасное число тяжебных дел». На данном основании панегирик названному полицейско-административному органу выглядит довольно натянутым и сервильным.
Похвала екатерининским законам тогда только соответствует действительности, когда речь идет об установлениях, направленных на заботу об обездоленных и нищих. В «области света Р**» полностью отсутствуют нищие. Дело в особой системе принудительного труда и трудового призрения бедных. «Все увечные собираются в один дом, где об них пекутся как о чадах: а тунеядцы отправляются для работ и долженствуют трудясь снискивать одежды и пищу» [7, ч. XVI, c. 51]. Еще в 1767 г. в «Дополнении к Большому Наказу» Екатерина обращается к вопросу о праздношатающихся бедняках и недужных нищих:
«Наконец нищие, а наипаче нищие больные привлекают попечение сего правления к себе, во-первых в том, чтоб заставить работать просящих милостыни, которые руками и ногами своими владеют, а притом чтобы дать надежное пропитание и лечение нищим немощным» [12, c. 150].
Эти заявления не остались пустой декларацией. К 1775 г. относится учреждение монархиней Приказа общественного призрения, в ведении которого находились тюрьмы, приюты для больных, больницы и богадельни. В том же году был издан «Именной указ, данный Московскому Обер-Полицейместеру Об учреждении над ведомством тамошней полиции особой больницы, богодельни и работных домов» [14, с. 198–199]. Распоряжения, связанные с предупреждением нищеты, нашли свое отражение в «Уставе благочиния» (1782). И в целом историю благотворительности в России связывают с правлением императрицы Екатерины Второй.
В изображении идеального государства Р** немалая роль отведена законам. Прославление мудрой государыни, в которой угадываются черты Екатерины Второй, обилие цитат из «Большого наказа императрицы» – все это свидетельствует в пользу панегирического типа утопии. Между тем отнести заключительную часть «Новейшего путешествия» к эвномии (т. е. утопии, в которой прославляется действующее законодательство) довольно сложно. Сатирическая направленность цитат, восходящих к документу, находит подтверждение и в сюжетно-композиционных особенностях текста. Персонаж Квалбоко, как кажется, поражен гуманным правлением мудрой государыни и прославляет ее выше всех земнородных:
«Не можно мне выразить все те чувствования, с каковыми взирал я на деяния сея великия из смертных; она представлялась выше человека» [7, ч. XIV, c. 53].
Между тем в этой похвале видна имплицитная критика Екатерины-законодательницы. В 520 статье своего «Наказа» монархиня выражала намерение сделать российский народ самым справедливым и процветающим на земле. По прошествии лет, когда декларативность документа стала очевидностью, Левшин иронизирует над этим заявлением императрицы:
«В самом деле весьма трудно довести миллионы подданных на верх благоденствия, в каком нашел я их и оставил» [7, ч. XIV, c. 16].
Порядок изложения: увиденное в Р** – прославление государыни – возвращение на Луну – воспринимается как сатира на политическое устройство России второй половины XVIII века. Обличительный пафос финала усиливается благодаря композиционному анализу: если рассматривать панегирик екатерининскому правлению в контексте произведения как целого. В начале рассказа о своем путешествии селенит выносит суд всем жителям земли: «Я прошел все части населенные, видел просвещенных и диких; но различие между ими было маловажно; дикие производили то наглостью, что просвещенные совершают искусством». В конце же, пораженный увиденным, он оставляет Землю. Примечательно, что последним местом пребывания пришельца является государство Р**. Таким образом, политическое устройство данной «области земли» представляет собой образец хитрости и лукавства. Похвалы законодательным документам эпохи достигают обратной цели: в сравнении с уставами селенитов – они всего-навсего образец ухищрений человеческого ума. Едва ли мог подивиться им лунатист, общество которого вовсе не нуждается в написанных установлениях, одновременно опережая по своему научно-техническому развитию самые дерзновенные фантазии землян.
На фоне селенитских законов, не менее универсальных и «компактных», чем их летательные машины, при желании умещаемые в кармане одежды, – громоздкие положения екатерининского «Наказа» выглядят как насмешка. Приводя цитаты из тех пунктов закона, которые в 1780-е гг. можно было считать нереализованными, Левшин, несомненно, иронизирует. Так, отрывок, описывающий российское государство, вопреки выводам Бэра, трудно назвать панегирическим. Однако не может рассматриваться как критика попечение мудрой государыни Р** о нищих: Екатерин почитается родоначальницей благотворительной деятельности в России. Чего же добивался автор: вскрыть недостатки современной судебно-правовой системы или, напротив, прославить Екатерину-законодательницу?
Резюмируем. Главная интенция автора обнаруживает себя в особенностях композиции «Путешествия». Покидая на космическом корабле Р**, герой возвращается в лунный город с патриархально-общинным устройством и законами, более напоминающими религиозные постулаты. Таким образом, аллегорическое описание российской действительности имеет в себе очевидные черты дисномии (dis – плохой, nomos – закон). Описываются такие достижения екатерининского «Наказа», которых не существовало в действительности, но которые ранее были заявлены императрицей как государственная цель.
Комментарии
1. Артемьева Т. В. От славного прошлого к светлому будущему. Философия истории и утопия в России эпохи Просвещения. СПб.: Алетейя, 2005. 496 с.
2. Сахаров В. И. Масонство, литература и эзотерическая традиция в век Просвещения (вместо введения) // Масонство и русская литература XVIII – начала XIX вв. / под ред. д-ра филол. наук В. И. Сахарова. М. : Эдиториал УРСС, 2000. С. 3–29; Омелько Л. В. Масонские идеи в прозе В. А. Левшина 1780-х // Масонство и русская литература XVIII – начала XIX вв. / под ред. д-ра филол. наук В. И. Сахарова. М. : Эдиториал УРСС, 2000. С. 53 – 65.
3. Baehr S.L. The Paradise Myth in Eighteenth-Century Russia. Utopian Patterns in Early Secular Russian Literuture and Culture. California: Stanford University Press, 1991. 308 р.
4. Шкловский В. Б. Чулков и Левшин. Л. : Изд-во писателей в Ленинграде, 1933. 264 с.
5. Сиповский В. В. Очерки из истории русского романа. Т. 1. Вып. 1 (XVIII-й век). СПб. : Тип. СПб. т-ва печ. и изд. дела «Труд», 1909. 717 с.
6. Геллер Л., Нике М. Утопия в России. СПб. : Гиперион, 2003. 312 с.
7. Левшин В. А. Новейшее путешествие, сочиненное в городе Белеве // Собеседник любителей российского сло- ва, содержащий разные сочинения в стихах и в прозе некоторых Российских писателей. Ч. XIII–XVI. СПб. : Императорская Академия Наук, 1784.
8. Сахаров В. Царство Астреи. Миф о Золотом веке в русской масонской литературе XVIII столетия См.: архив Всеволода Сахарова http://archvs.org/Astrea.htm См. также: Соколовская Т. Масонские системы // Масонство в его прошлом и настоящем : в 2 т / под ред. С. П. Мельгунова и Н. П. Сидорова. М. : Изд. «Задруги» и К. Ф. Некрасова, 1915. Т. II.
9. Щербатов М. М. Неизданные сочинения. М. : Соц ЭКГИЗ. 1935. 215 с.
10. Щербатов М. М. Размышления о смертной казни // Чтения в императорском обществе истории и древностей российских при московском университете. Январь – Март. Кн. 1. М. : Унив. тип., 1860. С. 57–72.
11. Путешествие Уильямса Кокса // Русская старина. Т. XIX. Кн. V. 1877. C. 23–52.
12. Наказ императрицы Екатерины II, данный комиссии о сочинении проекта Новаго Уложения / под ред. Н. Д. Чечулина. СПб. : Тип. Императорской Академиии Наук
1907. 334 с.
13. Ступин М. История телесных наказаний в России от судебников до настоящего времени. Владикавказ : Тип. Терского Областного Правления, 1887. 146 с.
14. Полное собрание законов Российской империи. Т. XX. СПб. : Тип. II Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, 1830. 1000 с
