"Всеобщая доброжелательность прямо неистовствовала. Не было лишь согласия насчет того, кто именно мешает ее триумфу, хотя все были согласны, что врагов добросердечия и милосердия надлежит истреблять на корню."
Станислав Лем "Мир на Земле" 1985 г.
Я против любого насилия, и за это готов лично расстрелять каждого, кто поднимет руку на другого.
Автор - Роксана Насенова
Закон о Трансмутации Материи вступил в силу в тот самый вторник, когда мир окончательно захлебнулся в собственном дерьме.
Правила были просты, как удар черенком лопаты по затылку. Ты перемещаешь материю? Ты гнешь арматуру, месишь цемент, таскаешь мешки, вытачиваешь болты? Поздравляю. Ты — Труженик. Твой подоходный налог равен нулю. Ты святой.
Ты сидишь в эргономичном кресле за тысячу баксов, нажимаешь на пластиковые клавиши, проводишь «синки», «брифинги» и «митинги»? Ты перекладываешь бумажки, чтобы другие люди перекладывали бумажки еще быстрее? Ты — Паразит. Твоя деятельность — фикция. Твой налог — 95%. Плюс штраф за гладкие ладони.
Раньше они сидели на своих опционах, крутили налоговые вычеты через оффшоры, нанимали армию юристов в костюмах цвета мышиной рвоты и смеялись над мужиком в промасленной робе. У мужика не было времени на схемы. Он спал, жрал и работал. Теперь система перевернулась.
Я — инспектор Первого Ударного Отдела Налоговой Инквизиции. Моя работа — приходить к тем, кто думает, что он самый хитрый.
Я вышибаю дверь офиса инвестиционного фонда «Глобал Капитал» с ноги. Это не метафора. Если я открою ее ручкой, это классифицируют как «управленческое действие». А вышибание с ноги — это кинетическая передача энергии. Это труд. Я потею. Значит, я не плачу налог.
В офисе пахнет паникой, дорогим парфюмом и свежим индустриальным потом. Когда ввели закон, эти ублюдки попытались адаптироваться.
В центре опен-спейса стоит старший аналитик. На нем костюм от Бриони, но рукава закатаны. Он с диким оскалом херачит кувалдой по серверной стойке. Искры летят во все стороны.
— Я демонтажник! — орет он, брызгая слюной. — Я преобразую материю! Я превращаю высокотехнологичное оборудование в металлолом! Мой труд реален! Где моя нулевая ставка?!
В углу стайка маркетологов пытается доказать свою полезность. Они притащили в офис бетономешалку. Вместо гравия они закидывают туда свои распечатанные презентации, заливают водой и крутят ручку.
— Мы производим целлюлозную массу! — визжит арт-директор, сдирая в кровь нежные пальцы о ржавое колесо. — Это физический продукт! Мы будем лепить из него кирпичи!
Я иду дальше, перешагивая через стонущего юриста. Он пытался съесть Гражданский кодекс, чтобы доказать, что его пищеварительный тракт занимается химической переработкой бумаги. Желудок не справился с объемом поправок.
Врываюсь в кабинет генерального директора.
Он сидит за столом из массива дуба. Никакой кувалды. Никакого бетона. Он спокоен. Он ухмыляется.
— Инспектор, — говорит он, поправляя золотой Ролекс. — Вы зря пришли. Мы ничего не нарушаем.
— Ты паразит, Аркадий, — говорю я, доставая Бланк Изъятия Иллюзорных Доходов. — Ты ничего тяжелее ручки не поднимал с 1998 года. Твои акции — это воздух. Твои счета — это цифры на экране. Ты должен государству свои почки, печень и все, что нажито непосильным трепом.
— Ошибаетесь, — он встает. — Я работаю с материей.
Он нажимает кнопку на мышке. Клик.
— Слышали? — спрашивает он.
— Что?
— Клик. Я приложил усилие в 0.5 ньютона к пластику. Пластик прогнулся. Замкнулась электрическая цепь. Электроны — это материя, инспектор. Они имеют массу покоя. Я только что переместил миллиарды электронов по медному кабелю. Я грузчик субАТОМНОГО уровня.
Меня начинает трясти. В этом весь их блядский род. Ты даешь им правила, а они находят лазейку в законах физики.
Он достает стопку бумаг.
— Вот справка от квантового физика. Мои голосовые связки генерируют акустические волны, которые давят на барабанные перепонки моих подчиненных с силой в три паскаля. Я не руковожу. Я создаю локальные изменения атмосферного давления. Я — климатическая установка. Мой труд на 100% физический. А вот мой налоговый вычет на амортизацию голосовых связок.
Я смотрю на него. Смотрю на его чистые ногти. Смотрю на свою руку, сжимающую бланк.
И тут меня накрывает.
Я — инспектор. Я хожу. Я смотрю. Я пишу буквы на бумаге. Я оцениваю чужой труд.
Я не произвожу ни-хе-ра.
Я — тоже паразит.
Аркадий видит, как расширяются мои зрачки. Он улыбается шире:
— Поняли, да? Вы оформляете акт. Это бумажная работа. Значит, вы сейчас занимаетесь нетрудовой деятельностью. Мы в одной лодке, инспектор. Будете чай?
В голове что-то щелкает. Лопается струна. Система идеальна, но она сожрала сама себя. Чтобы обложить налогом бездельников, пришлось нанять армию бездельников, чтобы они контролировали бездельников.
Я молча рву Бланк Изъятия Иллюзорных Доходов.
Аркадий довольно кивает.
— Разумное реше…
Я хватаю дубовый стол за край и с первобытным ревом переворачиваю его. Стол весит килограмм двести. Он с грохотом впечатывает Аркадия в панорамное окно. Стекло трещит.
— Что вы делаете?! — вопит субатомный грузчик, придавленный деревом.
— Я преобразую материю! — ору я, хватая принтер и с размаху разбивая его о стену. Пластик разлетается шрапнелью, тонер черным облаком повисает в воздухе. — Я меняю ландшафт! Я занимаюсь реальным трудом!
Я выхватываю из кармана зажигалку и подношу к шторам. Огонь — это термодинамический процесс. Это чистая, первозданная физика.
В кабинет вбегает старший аналитик с кувалдой. Он видит горящие шторы, видит меня с куском принтера в руках, видит придавленного шефа. Его глаза загораются экстазом.
— Налоговая амнистия! — вопит он и начинает крушить кувалдой гипсокартонную стену.
Через десять минут весь этаж «Глобал Капитал» превращается в зону боевых действий. Юристы грызут плинтуса. Маркетологи выламывают двери. Бухгалтерия сбрасывает кулеры в шахту лифта. Все потеют. Все тяжело дышат. Все работают.
Никто больше не хочет быть хитрым. Никто не хочет платить налог на пустоту.
Я стою посреди горящего офиса, вытирая сажу со лба, и чувствую, как на моих руках растут мозоли. Экономика, наконец-то, начала выздоравливать.
Владимир Одоевский, современник Пушкина и Гоголя, философ и мистик, в 1835 году написал повесть, действие которой происходит в 4338 году. Она так и называется: “4338-й год. Петербургские письма”. Удивительная утопия, в которой русский аристократ пытается представить мир через 2500 лет.
Идея такая: повествование ведется от лица китайского студента Ипполита Цунгиева, который путешествует по России будущего и пишет другу в Пекин. А сам текст якобы получен через магнетический сон современника Одоевского – так автор объясняет возможные неточности.
Главный сюжетный нерв – приближение кометы, которая должна столкнуться с Землей через год. Что поражает больше всего? Почти будничное спокойствие, с которым человечество готовится дать отпор небесной угрозе. Ученые вычисляют траекторию, инженеры проверяют снаряды – цивилизация верит в силу разума. Одоевский – большой оптимист.
Но давайте лучше расскажем о том, как выглядит этот мир будущего.
Петербург 4338 года – столица мира, раскинувшаяся на невероятные пространства. Москва и Петербург слились в один мегаполис. Русские в представлении Одоевского одолели даже суровую погоду. Они создали систему теплохранилищ – гигантских труб с горячим воздухом, протянутых по всему северному полушарию. Тепло поступает в дома, крытые сады, на воздушные дороги. Зима перестала быть проблемой. Городские крыши делают из хрусталя или покрывают хрустальной черепицей. Ночью освещенные изнутри дома превращают Петербург в волшебный город.
Путешествуют здесь через туннели, пробитые в толще гор (Гималайский, Каспийский), на электроходах, а между городами летают на управляемых гальваностатах. Воздухоплавание стало обыденностью, как для нас – поездка на автомобиле.
Материалы будущего легкие и вечные. Эластичное стекло – основа всего: от платьев, переливающихся всеми цветами радуги, до прозрачных кровель домов. Бумага, хрупкая и недолговечная, вышла из употребления. Ее заменил стеклянный папирус, который остается невредимым тысячелетиями. Уж не наш ли пластик имеется в виду под этим легким и гибким чудо-стеклом?
Коммуникации мгновенны. Магнитный телеграф позволяет вести разговор на расстоянии, подобно голосовой связи. Вместо обилия визитов в светских домах издают домашние газеты – небольшие листки с новостями семьи, мыслями хозяев и меню обедов. Их копируют с помощью камеры-обскуры и рассылают знакомым. Узнаете намек на социальные сети и мессенджеры?
Социальное устройство поражает не меньше технологий. Нет традиционных судов и полиции – есть министр примирений и сеть мирных судей, которые должны предотвращать конфликты, а не разбирать их последствия. На это им выделяются бюджетные средства, которые используются в затруднительных случаях. То есть спорщиков финансово стимулируют прекратить дрязги. Если ссору не удалось предотвратить – судья платит штраф в особый фонд.
“Министр примирений, в свою очередь, ответствует за выбор судей и за их действия. Сам он есть первый мирный судья, и на его лично возложено согласие в действиях всех правительственных мест и лиц; ему равным образом вверено наблюдение за всеми учеными и литературными спорами; он обязан наблюдать, чтобы этого рода споры продолжались столько, сколько это может быть полезно для совершенствования науки и никогда бы не обращались [на] личность”.
Наука и искусство организованы в стройную иерархию. Поэты и философы возглавляют корпорации ученых: историки, физики, лингвисты работают под их началом, добывая материал для вдохновения. Знание едино, и служит оно не только прогрессу, но и красоте.
Одоевский предвидел и нашу вечную проблему – нехватку времени для себя. В его утопии два месяца в году объявлены “месяцами отдохновения”, когда все правительственные учреждения закрываются, дела прекращаются, а люди занимаются внутренним совершенствованием. Ирония в том, что такое расписание не замедлило работу общества, а наоборот – ускорило ее.
“Всякий, имея определенное время для своих внутренних занятий, посвящает исключительно остальное время на дела общественные… и от того все дела пошли вдвое быстрее”.
Развлечения в 44-м веке весьма необычны. На светских вечерах дамы импровизируют на гидрофоне. Это инструмент, в котором струи воды ударяют в хрустальные колокола. Платья из эластичного стекла с живыми светящимися жуками в складках.
Магнетические ванны – главная светская забава. Гости, взявшись за шнур, впадают в состояние откровенности и говорят только правду: “Ваше платье так хорошо, что я завидую”, “Вы мне ужасно нравитесь, я готов вас поцеловать”. Лицемерие стало невозможно технически. Дипломаты, впрочем, избегают этих сеансов – и оттого скучны в обществе.
А знаете, какой фразой заканчивается произведение? Вот этой:
“Англичане продают свои острова с публичного торга, Россия покупает”.
Сейчас такой геополитический прогноз, конечно, выглядит наивно. Но с другой стороны, до 44-го века еще далеко. Все может сильно перемениться. А вдруг Одоевский был реальным путешественником во времени? Что думаете?
Источник: Литинтерес (канал в ТГ, группа в ВК)
Когда люди слышат слово «киберпанк», они обычно представляют:
— неон,
— импланты,
— мегакорпорации,
— цифровой контроль,
— бедные улицы под гигантскими экранами.
Но настоящий киберпанк — это не эстетика.
Это вопрос:
что происходит, когда технологии начинают менять саму структуру общества?
И мне кажется, одна из самых реалистичных моделей будущего может выглядеть именно так.
Не как мир тотального социализма.
Не как мир абсолютного свободного рынка.
А как система, где государство становится экономической платформой, а гражданин — её участником.
Я называю эту модель:
«Гражданский капитализм».
---
Главный кризис современного мира
Сегодня большинство людей участвуют в экономике только через труд.
Человек:
— работает,
— получает зарплату,
— платит налоги,
— но почти не чувствует себя владельцем системы.
Главный разрыв современного общества:
между трудом и владением.
Капитал создаёт власть.
Труд часто создаёт только зависимость.
И именно это рождает:
— отчуждение,
— недоверие,
— ощущение, что страна человеку не принадлежит.
---
Что если государство — это актив?
Представим мир, где государство рассматривается не только как территория или аппарат управления, а как огромная экономическая система.
Инфраструктура.
Ресурсы.
Госкомпании.
Технологии.
Инвестиции.
Логистика.
Энергетика.
Всё это формирует общий капитал системы.
А граждане получают не просто паспорт, а неотчуждаемую долю участия.
Не обычные акции.
Их нельзя свободно продавать.
Это не товар.
Это форма гражданского участия.
---
Как работает такая система
Каждый человек получает базовую долю с рождения.
Но дальше его участие растёт через:
— образование,
— профессиональный вклад,
— создание ценности внутри системы.
Человек больше не просто «продаёт часы жизни».
Он постепенно капитализирует своё участие.
Причём система сохраняет конкуренцию и мотивацию:
чем выше вклад — тем выше участнический дивиденд.
Это не социализм «всем поровну».
Но и не классический капитализм, где капитал почти всегда концентрируется наверху.
Это попытка соединить:
— рынок,
— участие,
— и коллективное владение.
---
Почему это уже похоже на киберпанк
Потому что в такой системе алгоритмы становятся частью общества.
Они начинают учитывать:
— вклад,
— участие,
— репутацию,
— образование,
— эффективность.
И здесь появляется главный конфликт будущего.
С одной стороны:
общество становится более осознанным.
Люди начинают думать:
— какие технологии будут нужны через 30 лет,
— какие профессии создают будущее,
— как развивается экономика,
— куда движется цивилизация.
Образование превращается почти в инвестицию в собственное участие.
Но с другой стороны —
общество рискует стать слишком рациональным.
---
Тёмная сторона системы
Любая система, измеряющая вклад человека, рано или поздно задаёт опасный вопрос:
«А кто определяет ценность?»
Что важнее:
— инженер?
— учитель?
— художник?
— учёный?
— рабочий?
Если общество начинает измерять всё только эффективностью,
возникает риск цифровой кастовой системы.
Людей начинают воспринимать через:
— коэффициенты,
— участие,
— рейтинг,
— полезность.
Именно здесь рождается настоящий киберпанк.
Не в имплантах.
А в конфликте между:
— эффективностью,
— алгоритмами,
— и человеческой природой.
---
Почему такая система вообще может появиться
Потому что многие её элементы уже существуют.
Сегодня мир постепенно движется к:
— цифровому гражданству,
— рейтингам,
— AI-управлению,
— платформенной экономике,
— суверенным фондам,
— алгоритмическому распределению,
— экономике данных,
— долгосрочному прогнозированию.
Мы уже живём в начале этой трансформации.
Вопрос лишь в том:
кто будет владеть системой будущего?
Только корпорации?
Только элиты?
Или граждане тоже станут участниками?
---
Самое интересное
Такая модель может сделать общество:
— более дисциплинированным,
— более долгосрочным,
— более образованным,
— более экономически грамотным.
Но одновременно —
более холодным.
Потому что цивилизация, построенная вокруг эффективности, неизбежно начинает сталкиваться с вопросом:
Есть ли ценность у человека вне его полезности системе?
И возможно, именно вокруг этого вопроса будут строиться главные конфликты XXI века.
