Abrahamgray

То, как мы называем вещи, диктует, как мы их воспринимаем, а вслед за восприятием выстраивается и сама действительность. Язык, это не просто ярлык. Это первичный инструмент социального программирования, и он работает с хирургической точностью, создавая удобных одних и маргинализируя других. Всё начинается с имени.
Когда сорокалетнюю женщину с жизненным опытом, решениями и, возможно, трудной биографией называют «девушкой», происходит магия. Магия стирания.
Слово девушка вычёркивает из уравнения возраст, груз ответственности, серию абортов в анамнезе или сложные решения. Оно создаёт образ, висящий в воздухе: нечто лёгкое, не обременённое прошлым, существующее в вечном «сейчас». Это не комплимент. Это психологическая индульгенция и социальный пропуск. «Девушке» можно. «Девушку» жалеют. «Девушку» содержат. Она, объект заботы, а значит, объект потребления. Её ценность, в её «девичестве», то есть в способности оставаться инфантильной и привлекательной для взгляда. Называя её так, система предлагает сделку: откажись от тяжести взрослой субъектности, получи привилегии вечного ребёнка. И многие соглашаются, потому что быть «девушкой» в этой системе выгоднее, чем быть взрослой женщиной, отвечающей за свои поступки.
С мужчинами, обратный ход. Им предложили не сладкую ложь, а ядовитую правду, выданную за доблесть.
Мужик в массовом культурном коде, это не «человек мужского пола» (man). Это конкретный социальный типаж, набор характеристик:

1. Терпеливый скот. «Мужик всё стерпит», ключевая формула. Его доблесть, в способности нести невыносимое, а не в способности это изменить.
2. Бесправный исполнитель. Его удел, работа (часто тяжёлая и низкооплачиваемая), а не право. Он не оспаривает решения «бабы», суда или начальства. Он «гнёт спину».
3. Обязательно пьющий. Алкоголь, неотъемлемая часть образа, санкционированный способ бегства от невыносимости его же существования. Трезвый «мужик», это уже подозрительно, почти «не мужик».
4. Грубый и простой. Ум, образование, тонкость чувств, признаки слабости, «не нашей» культуры.

И вот кульминация подмены: эту карикатуру на человека, эту собирательную роль вьючного животного, возвели в ранг эталона и предмета гордости. Гордиться званием «мужик», это всё равно что раб гордиться прочностью своих цепей. Это гордость не за деяние, а за выносливость в страдании. Система взяла самое унизительное, что есть в мужском опыте, бесправие, скотское терпение, алкоголизм как бегство от реальности, и сказала: «Вот твоя сила. Вот твоя идентичность. Гордись ею».

И мужчины, гордятся. Потому что им не дали другого слова. «Мужчина» в этом словаре часто звучит как что-то чужое, вычурное, «не от мира сего». А «мужик», свой, родной, понятный. Принимая это имя, мужчина подсознательно принимает и весь пакет: обязанность терпеть, не иметь претензий, тупить и глушить водку. Он подписывает договор о собственной десубъективации.

А что происходит со словом «отец»? Оно находится под системным прессингом, потому что оно, опасное.
Отец, это не «мужик, который детей настрогал». Это субъект, наделённый неотъемлемыми правами и ответственностью. Он имеет право голоса в судьбе ребёнка, право на воспитание, право быть значимой фигурой. Его роль основана на законе (который, на бумаге, говорит о равенстве прав) и на моральном авторитете.

Именно поэтому система последовательно работает над тем, чтобы разделить эти два понятия. Она предлагает мужчине выбор:

1. Быть «мужиком». Платить алименты (новый «оброк»), изредка видеть детей «по милости» матери, не лезть со своими правами, тупить и пить. В этом случае он получает социальное одобрение в своей нише.
2. Пытаться быть «Отцом». Требовать исполнения судебных решений о встречах, оспаривать действия матери, доказывать своё участие. В этом случае он моментально получает клеймо «скандалиста», «тирана», «ненадёжного» или «маргинала». Система через суды, соцслужбы и общественное мнение будет давить на него, чтобы он вернулся в удобную роль «мужика»-плательщика.

Слово отец пытаются опустошить, свести к биологической или финансовой функции. Потому что наполненное смыслом, оно, угроза.

Сопротивление начинается не с баррикад, а с словаря. С возвращения языкового суверенитета.

1. Вычеркнуть «мужика» из самоописания. Не позволять называть себя так и не называть так других. Это, клеймо. Вместо этого, Мужчина. Специалист. Гражданин. Союзник. Товарищ. Камрад. Если есть дети, за которых идёт борьба, Отец. Эти слова несут в себе коннотации субъектности, права, разума и ответственности. Они формируют иную самоидентификацию: «Я не тот, кто терпит. Я тот, кто действует».
2. Перестать участвовать в инфантилизации. Не называть взрослых женщин «девушками», особенно в контексте, где важен их опыт, решения или ответственность. Женщина. Субъект. Это возвращает им достоинство взрослого человека, но и требует от них соответствующей ответственности. Сбить систему с её игры.
3. Требовать правильных названий от системы.  Не «бывший муж», а «отец ребёнка».  Не «скандалист», а «гражданин, требующий исполнения решения суда». Это меняет рамку восприятия. Юристы и психологи называют это «рефреймингом», сменой рамки, в которую помещено явление. Борьба «отца за права» звучит и воспринимается иначе, чем «склоки бывшего мужа с бывшей женой».

Когда мужчина отказывается от клички «мужик» и начинает настаивать на звании «Мужчина» или «Отец», он совершает революцию в микроскосме своего сознания. А из миллионов таких микрореволюций рождается новая реальность.  Всё начинается с имени. И пока вы соглашаетесь на имя раба, вы будете плыть в трюме галеры. Выбор, за вами.
Помните:
- как вы яхту назовёте, так она и поплывёт. (с) Капитан. Х. Б. Врунгель.