Стены эти были стенами домов, а потом стенами судов. В них въелась плесень. Не простая. Та, что растёт не от сырости, а от тихого, безысходного горя. От слёз, которые не вытирали, а заталкивали поглубже, в штукатурку законов и инструкций. Грибница. Она не имела сознания. Она имела инстинкт, инстинкт выживания и роста. И питалась она не просто связями. Она питалась порабощением. Самым древним ресурсом, подчинённой волей мужчины.
Сперва её не замечали. Казалось, просто некий порядок вещей. Дети, с матерью. Это ведь естественно? Так было всегда. Но всегда, это и есть самый верный признак грибницы. Она не приходит, она просто была, всегда, и ждала своего часа.
Её час пробил, когда государство, огромное и громоздкое, стало слабеть. Его законы, как старые балки, начали гнить изнутри. И грибница полезла в щели. Не сразу наверх. Сперва, внизу. В районных судах, где судьи-женщины, уставшие от быта, как женщины чувствовали сердцем, что бывший муж, опасен. В опеке, где сотрудницы, воспитанные на сказках о брошенных матерях, видели в каждом отце угрозу. Их не учили ненависти. Их проростали. Споры мицелия летали в воздухе общественных разговоров, в ток-шоу, в подружних советах. Бери всё, ты же мать, шептал воздух. И они брали.
И вот с высокой трибуны, от лица самого этого государства, прозвучали слова, обнажившие суть.
мы в России — за женские привилегии, и мы настолько к этому привыкли, что сейчас бороться за равенство — значит отказаться от своих привилегий
В момент этого заявления (в ноябре 2017 года) Ирина Яровая, была заместителем председателя Государственной думы РФ (вице-спикером).
Это был не манифест. Это был диагноз, поставленный изнутри. Грибница нашла свой голос и назвала вещи своими именами. Речь идет не о справедливости. Речь идет о привилегии. О праве одной части человечества иметь власть над ресурсами, временем, телом и будущим другой.
Сильные мира сего долго думали, что их это не касается. Они правили миром труб, денег и стали. Их мир был миром приказов, контрактов, вертикали. Семья? Это что-то из другой, мягкой и неважной реальности. Они не понимали, что их вертикаль власти стоит на земле, уже пронизанной корнями грибницы. И эти корни тянулись к их собственным домам.
Первый, кто громко столкнулся с новой реальностью, был не министр и не прокурор. Это был чеченский бизнесмен Руслан Байсаров. Его конфликт с Кристиной Орбакайте из-за сына, казалось, был частным делом. Но грибница уже опутала кулуары власти своими тончайшими нитями. Дело не дошло до суда, оно поднялось по каналам тише и надёжнее суда: через шёпоты, через Алла Борисовна волнуется. И оно достигло ушей самых высоких людей РФ
Конфликт стал настолько громким, что его официально обсуждали в Государственной Думе. Слушания по этому делу организовывала как раз глава комитета по делам семьи Елена Мизулина.
Представьте, люди, человек, решавший вопросы ядерных арсеналов и границ империй, был вынужден стать верховным арбитром в семейной склоке. Он арбитрировал. Решение 50/50. Казалось бы, справедливость. Но в этом и был первый, тихий ужас: чтобы добиться простой человеческой справедливости, потребовалось практически личное слово царя. Все институты ниже законы, адвокаты, суды оказались не просто слабы. Они оказались прозрачными, как стёкла, сквозь которые был виден лишь тупик. Грибница не атаковала власть. Она продемонстрировала свою власть над властью, показав, что даже высшая сила бессильна перед созданным ею порядком вещей и будет склоняться к решению его проблем. Она отметила трон своей меткой. И меткой этой было порабощение через процедуру.
Прошли годы. Порядок затвердел, как цемент. Грибница, окрепшая, добралась до следующего бастиона, семьи Артёма Чайки, сына Генерального Прокурора. Человека, чей отец был воплощением Закона. Но Чайка-младший обнаружил, что Закон в делах о детях, это не Уголовный кодекс. Это, та самая сырая, бесформенная уверенность в стенах суда: Ребёнок, матери. Попытка говорить на языке силы и ресурса разбилась о немое нет. Грибница не спорила. Она просто правила взглядом судьи, выводом экспертизы.
И тогда Чайка сделал то, на что способны единицы из миллионов рабов. Он не стал спорить с надсмотрщиками. По мнению желтой прессы, он подкупил охрану и сломал решётку. По данным их расследований, он оккупировал правовую машину на своём участке: свои судьи, правильные эксперты, давление. Он не изменил порядок. Он временно установил свою диктатуру на крошечном островке лагеря. Чтобы спасти своё отцовство, сыну главного законника пришлось совершить переворот, стать теневым хозяином тех, кто должен был судить его.
Но, административный ресурс Чайки не помог ему забрать детей по суду, Официально суд определил место жительства несовершеннолетних дочерей с матерью.
Против тотального порабощения нет законных средств. Есть только побег, оплаченный такой ценой, что само понятие свободы теряет смысл.
И вот грибница добралась до самой, казалось бы, несгибаемой твердыни чистой, физической силы. Дети сына Владимира Колокольцева, министра всех полицейских империи, оказались за границей с матерью.
Колокольцев отдал тихий приказ. И ничего не произошло. Его легионы, способные за ночь парализовать страну, оказались бессильны перед решением и волей одной женщины. Его власть, абсолютная внутри страны, уперлась в броню мицелия.
Министр, ломавший воли тысяч, не смог сломить волю одной. Он не проиграл сражение. Он упёрся в сам принцип своего порабощения, который оказался сильнее любой его земной силы. Колокольцев мог только признать поражение. Публично, сдержанно. Его поражение было не тактическим. Оно было экзистенциальным. Оно означало: даже абсолютная сила, данная для порабощения других, бесполезна, когда ты сам раб в более древней и совершенной иерархии.
И пока Хозяин, Сын Закона и Повелитель Полиции один за другим сталкивались лицом к лицу с этим древним рабством и терпели крах, грибница лишь крепла. Каждая такая история была для неё не поражением, а доказательством её всевластия.
А внизу, в миллионах обычных квартир, её легион ночные кукушки в лице инспекторов, судей, педагогов, продолжал свою работу не по приказу, а по природе. Они не злые. Они, верные солдаты порабощения. Они искренне как женщины чувствуют. Их чувства, выращенные спорами грибницы, стали сильнее фактов, сильнее законов, сильнее отцовской любви. Они, живое воплощение той самой привилегии, о которой с трибуны говорила Яровая.
И сильные мужчины, проигравшие свои личные войны за свободу, выносят свою боль, ярость и ощущение абсолютной несвободы вовне. Их неутолённая жажда хоть какой-то власти, их унижение перед всепроникающим, непобедимым рабством превращается во внешнюю агрессию чудовищного масштаба. Им легче начать большую войну, чем признать, что в самой сердцевине их мира, в самом понятии семьи, отцовства и права, установлен порядок древнее и могущественнее любого их приказа. Порядок тотального порабощения мужчины, где даже царь, лишь временный распорядитель на плантации.
Страна не рушится от внешнего удара. Она тихо оседает, как дом, в котором несущие балки, не дерево и сталь, а покорные спины поколений мужчин, согнутые под невидимым, но абсолютным ярмом. И самые сильные из этих мужчин, ломая в бессильной ярости стены, лишь поднимают тучи пыли, в которой новые споры грибницы находят пристанище в лёгких их детей, готовя новую смену надсмотрщиков и новое винтиков для вечной машины.
В тумане, все тихо. Только слышен мягкий, влажный хруст. Хруст воли, которую переламывают навсегда.
Государство, семья, право, это лишь питательная среда, сложные структуры, которые грибница использует для своего роста. А конечная цель роста, контроль над самой волей к жизни, над разумом, над будущим, который теперь будет воспроизводить не свободных людей, а носителей всё того же мицелия, готовых порабощать и быть порабощёнными в бесконечном, влажном, тихом цикле тумана.
А теперь представьте обычного отца .
Обычный отец в РФ, это человек без оружия в мире, где грибница уже всё решила до него. У него есть только закон. А закон, оказался прозрачным стеклом, сквозь него виден тупик.
И вот этот человек приходит в суд. Он платит алименты. Он хочет видеть ребёнка. Он, возможно, лучше мать готовит, больше времени проводит, стабильнее финансово. Это не имеет значения.
Потому что решение уже принято не судьёй, а природой вещей. Ребёнок с матерью. Это не закон. Это привилегия.
И когда он не может отсудить детей, не потому, что он плохой отец, а потому что система не предусматривает иного исхода, ему в лицо говорят:
Значит, так надо. Значит, ты действительно плохой. Значит, мать права. Значит, суд же решил ты идиот, если не согласен.
Это шельмование. Ему вменяют в вину то, чего он не мог изменить в принципе. Как если бы рыбе вменили в вину, что она не залезла на дерево. А потом назвали это спором и равенством сторон.
Он один против всего. И если он ломается пьёт, уходит в депрессию, кончает с собой, они говорят: Ну вот, видите, неуравновешенный. Детям такой отец не нужен.
Если он бьётся, идёт до Верховного, пишет во все инстанции, тратит годы, ему скажут: Навязчивый, неадекватный, сутяга. Ребёнку не нужны такие стрессы.
Если он уходит, перестаёт бороться, просто платит и видит ребёнка раз в месяц по часам, ему скажут: Ну вот, бросил, не нужен ему ребёнок. Женщина была права.
Любое его действие или бездействие это его вина.
Любой исход, его поражение.
Любое поражение, доказательство его ничтожности.
Это не правосудие. Это ритуал уничтожения человека, обёрнутый в заботу о детях. И совершают его не злые люди. Совершают его верные солдаты грибницы, которые искренне считают, что спасают ребёнка от отца. От того самого отца, который только что был разрушен у них на глазах их же решением.
Все что сейчас происходит, в моем понимании, это клиническая картина заражения высшей нервной деятельности коллективного организма паразитическим грибом, который подменяет волю, подчинением, любовь, контролем, а отцовство, ресурсом для потребления.
В данной связи я убеждён, государство, это не инструмент управления обществом. Это, побочный продукт, компенсаторная психопатология класса мужчин, тотально порабощённых в своей приватной, семейной жизни. Его агрессия, его культ силы, его абсурд, это крик фантомной боли от ампутации самого базового мужского права: быть отцом на своих условиях.
Такая вот получилась сказка.
