Джон Стоун, чья избирательная кампания основывалась на результатах многолетнего труда, снова победил на выборах, получив абсолютное большинство голосов. Однако на итоговом заседании Совета Джон совершил поступок, который потряс колонию, но заставил уважать его ещё сильнее. Он поднялся на трибуну, поблагодарил людей за доверие и официально **уступил своё место Майклу Брауну.

- Моя задача была - спасти вас от вымирания, объединить и заложить фундамент, - спокойно произнёс Джон, глядя на притихших соратников. - Марс больше не лагерь беженцев. Это новое государство. Нам нужна новая, решительная энергия Майкла, чтобы вести нас к полярной экспансии. Моё место теперь не в кабинете. Я возвращаюсь к тому, с чего хотел начать свой путь на Земле - к науке. Я присоединяюсь к инженерам и учёным, чтобы помочь им в планировании и разработке планов экспансии.

Майкл Браун принял власть с глубоким поклоном и клятвой верности идеалам гуманизма, которые когда-то принёс на эту планету Джон Стоун.

А через несколько месяцев Марсианская Республика праздновала событие, которое оставило после себя радость и счастливые воспоминания. Лидеры нового государства, Майкл Браун и Уильямс, нашли своих избранниц и сыграли двойную свадьбу. Мужественные офицеры, прошедшие огонь земной войны и суровые марсианские будни, выглядели абсолютно счастливыми рядом со своими невестами - молодыми учительницами из новой школы.

Джон Стоун был приглашён на эту свадьбу в качестве почётного свидетеля обоих женихов.

Весь Подземный Вавилон гулял до самого утра. Браун и Уильямс крепко обнимали Джона, поднимая тосты за его мудрость, за дружбу, начавшуюся в на гибнущей планете, и за новое будущее, которое они построили вместе. Джон Стоун, стоя рядом с улыбающейся Элизабет и глядя на счастливых молодожёнов, чувствовал абсолютное, глубокое удовлетворение. Его прежняя жизнь навсегда осталась в прошлом, его долг как лидера был исполнен. Завтра он наденет скафандр инженера и отправится исследовать поверхность, зная, что мир, который он спас, находится в надёжных руках.

Долгие годы марсианское общество жило в условиях вынужденного, но прочного согласия. Общая беда, память о погибшей Земле и тяжелейший коллективный труд сдерживали тёмные стороны человеческой натуры. Но по мере того как быт налаживался, появлялись излишки, открывались рынки и мастерские, старые земные пороки начали возвращаться.

Это произошло ночью на жилом ярусе "Р-3". Бывший разнорабочий металлургического завода, увлёкшийся употреблением кустарного алкоголя, взломал двери частной ювелирно-часовой мастерской. Его целью были редкие электронные компоненты и драгоценные металлы, скопленные владельцем. Когда хозяин мастерской - пожилой инженер-механик - попытался остановить вора, преступник впал в ярость и нанёс старику несколько тяжёлых травм.

Новость о первом настоящем уголовном преступлении мгновенно облетела колонию. Подземный Вавилон забурлил. Измотанные годами сурового труда люди были сильно взволнованы и напуганы. Безопасность Подземного Вавилона, казавшаяся незыблемой, дала трещину.

Новый Глава Совета, Майкл Браун, отреагировал как кадровый офицер.
- Нам нужен закон военного времени, - жёстко заявил Майкл на экстренном заседании Совета. - Если мы проявим слабость сейчас, колония погрязнет в анархии. Я предлагаю ввести комендантский час, развернуть вооружённые патрули на каждом ярусе, а преступника публично казнить или выбросить на поверхность без скафандра.

Браун хотел радикально и быстро решить этот вопрос силой. Но в этот момент слово взял Джон Стоун, прибывший на заседание прямо из исследовательской лаборатории.

- Майкл, если ты начнёшь строить здесь концлагерь при первом же нарушении, мы станем ничем не лучше майора Дэвиса, - спокойно, но свинцово-твердо произнес Джон. - Мы строим республику, а не военную диктатуру. Нам нужна не армия на улицах, а полноценная, профессиональная полиция. Органы правопорядка, которые будут защищать граждан, а не запугивать их.

Джона горячо поддержал Уильямс. Как руководитель внутренней безопасности, он понимал, что армейские методы не работают внутри мирного города. Вместе с Джоном они представили Совету сбалансированное решение:

- Создать суверенную Марсианскую Полицию, обученную методам деэскалации и следствия.
- Внедрить нелетальные средства предотвращения преступлений (системы видеонаблюдения, шокеры, парализаторы).
- Разработать первый Гражданский и Уголовный кодекс Марса, заменив смертную казнь изоляцией на исправительных работах в дальних шахтах.

Майкл упрямился, считая этот подход слишком мягким для изоляционных условий Марса. Однако решающий удар по его радикализму пришёл из тыла. Дома на Майкла жёстко надавила его молодая супруга. Она, будучи школьной учительницей и лучшей подругой жены Уильямса, наотрез отказалась принимать мир, в котором детей в школы будут провожать конвоиры, а на перекрёстках вместо фонарей будут тускло поблёскивать стволы автоматов. Женщины объединились и дали понять новому лидеру, что их дети должны расти в правовом государстве, а не в казарме.

Под двойным давлением - железных аргументов Джона с Уильямсом и непреклонной позиции любимой жены - Майкл Браун уступил.

- Ладно, - выдохнул Глава Совета, подписывая указ. - Твоя взяла, Стоун. Уильямс, ты возглавишь Министерство Юстиции и сформируешь полицию. Преступник пойдёт под суд по новому закону.

Первый кризис законности был преодолён. Колония получила не только суды и полицейские патрули в аккуратной форме, но и важнейший урок: марсианская цивилизация окончательно сдала экзамен на зрелость, выбрав путь права, а не слепой силы.

Навигация:

Глава 1. Пепел книжных страниц ,
Глава 2. Ледяная сингулярность ,
Глава 3. Сверка часов в темноте ,
Глава 4. Улыбка мертвеца ,
Глава 5. Черта, которую нельзя переступать ,
Глава 6. Марш обречённых ,
Глава 7. Ядовитый рассвет ,
Глава 8. Выжженное сострадание ,
Глава 9. Архитектура иллюзий ,
Глава 10. Последний занавес ,
Глава 11. Новая летопись человечества ,
Глава 12. Красный рубеж ,
Глава 13. Подземный Вавилон ,
Глава 14. Фундамент новой эры ,
Глава 15. Законы стеклянного неба ,
Глава 16. Цветы среди камней .

Жанр твёрдой научной фантастики — наверное, самый неблагодарный. Нужно собрать колоссальный объём информации, систематизировать, проверить достоверность, а потом наложить на это всё какой-никакой, но хоть сколько-нибудь логичный сюжет. Примерно год назад я решил пройти этот тернистый путь. Уцепился за простую идею: а что если через 400 лет после полномасштабной ядерной войны — как будет выглядеть Россия?

Я инженер-конструктор электроники по образованию и много лет работаю программистом. Поэтому всей полноты научных знаний, необходимых для создания полноценной модели постъядерного мира, у меня не было. Выход один — вооружиться гуглом, ИИ (не скрываю, что активно пользуюсь им) и попробовать детально разобрать вопрос. Будучи большим поклонником Fallout, я взялся за работу с большим энтузиазмом. В процессе подготовки материала ухватился за идею выживания в таком сеттинге — это лишь добавило трудностей в проработке мира.

Хочу сразу дать спойлер: суровые радиоактивные пустоши, наполненные ядовитой природой, мутировавшими монстрами, смертельными аномалиями, где выживают уцелевшие остатки человечества (которое тоже местами мутировало) — всё это не более чем красивая (или, наоборот, страшная) сказка. Fallout спустя 400 лет после ядерного апокалипсиса мы не увидим. Выживание человечества — отдельный вопрос, которого я коснусь в следующих постах, но и тут всё гораздо прозаичнее. Не буду упоминать вселенную «Метро-2033» — там о научной твёрдости никогда и не шло речи.

Результат моих исследований вылился в небольшую книгу, абсолютно бесплатную. Ссылка будет дана в конце, если вдруг кому-то станет интересно.

Для начала разберём масштабы разрушений. Цитата из книги:

Терминальное поражение. В течение одного часа по административным и промышленным центрам (Вашингтон, Нью-Йорк, Лондон, Париж, Москва, Пекин, Шанхай) было нанесено около четырех тысяч термоядерных ударов. Потери в первый час атаки составили порядка 500 миллионов человек. Инфраструктура крупнейших государств была полностью стерта, а масштабные пожары на месте мегаполисов спровоцировали долгосрочные климатические изменения по сценарию «ядерной зимы».

Чем меньше страна, тем меньше шансов уцелеть. Чтобы полностью уничтожить крупную державу — города, промышленность, инфраструктуру — нужен массированный обмен стратегическим ядерным оружием: тысячи боеголовок, накрывающих сотни городов. В принципе, это реалистичный сценарий полномасштабной войны между сверхдержавами. Поэтому здесь текст правдоподобен.

Но тут я наткнулся на первый поразивший меня факт: тезис «разбомбили так, что 400 лет пусто» — мягко говоря, не совсем достоверен. Ядерное оружие удивительно плохо годится для того, чтобы сделать территорию непригодной для жизни на столетия вперед. И вот почему.

Радиация от взрывов выветривается быстро. Основная наведённая и осколочная радиоактивность живёт не века, а недели и месяцы: короткоживущие изотопы распадаются за дни, и через двое суток уровень падает примерно в сто раз. Долгоживущие изотопы (цезий-137, стронций-90) имеют период полураспада около 30 лет. Через 400 лет от взрывов практически ничего радиоактивного не останется. Хиросима и Нагасаки — живые города уже через десятилетия, Чернобыльская зона за 40 лет заросла лесом с полной фауной. Так что «выжженная радиацией земля через 400 лет» — это миф. Сама по себе бомбардировка такого не оставляет.

То, что массированный ядерный удар спровоцирует гибель огромного количества людей — твёрдый факт. Но территория большой страны не превратится в выжженную ядерную пустыню одномоментно. Самым смертоносным фактором здесь выступает та самая ядерная зима. Именно она, а не радиация — правдоподобный механизм долгой катастрофы. Гибнут не от взрыва и не от радиации — гибнут от многолетнего холода, темноты, неурожая, голода и коллапса всего, что держало цивилизацию. Вот это может выкосить популяцию до крошечных остатков.

Но и тут важная поправка ради достоверности: ядерная зима — это не «мёртвая планета на 400 лет». Даже в самых жёстких моделях острая фаза (резкое похолодание, темнота) — это годы, максимум десятилетия, а не века. Через 400 лет климат в основном восстановился бы с возвратом биосферы.

Из всего вышесказанного можно сделать первый вывод: стереть всё с лица земли массированными бомбардировками не получится. В перспективе основную опасность представляют последствия ударов. Тут стоит сделать важную оговорку: вечной зимы не будет. Рано или поздно она закончится, и времена года снова придут в относительную норму. Вечная зима на 400 лет — это как раз то, во что наука не верит, потому что даже жёсткие модели ядерной зимы дают острую фазу в годы-десятилетия, а не века. Поэтому более-менее правдоподобно будет звучать живой климат, просто суровый и холодный, с настоящим летом. Это куда ближе к тому, что реально было бы через четыреста лет: не мёртвый ледник, а похолодавший, но функционирующий климат.

Что касается природы — тут меня ждал второй удивительный момент. Спустя 400 лет, если взять территорию России, она восстановится практически полностью. Более того, можно сказать, что территория будет абсолютно пригодна к жизни. Бал будет править густая тайга. Никаких ядерных пустошей с хищными растениями и свирепыми мутантами. Конечно, врождённые уродства и генетические отклонения у животных будут, но такие особи отсеются сами собой. Выживают те, кто прошел жесткий отбор.

Однако такая ситуация будет далеко не везде. Цитата из книги:

Летом там тридцать градусов жары, которые не согревают — они выпаривают влагу из всего живого. Земля трескается, гальванические солончаки превращаются в белёсую корку, ломкую, как старая кость. Ветер поднимает в воздух миллиарды частиц ядовитой пыли, и они оседают на скафандрах, на всём, что осмеливается дышать. Говорили, что в лесу пахнет раскалённым пластиком и ржавчиной — запах, который не выветривается из лёгких годами. Лесной гумус пересыхает до состояния праха, и под ним открывается то, что осталось от старого мира: урбанозём.
А Осень… Дожди. Тяжёлые, затяжные, они идут неделями, вымывая кислоты из спрессованных слоёв пластмассы, которые веками гнили под землёй. Вода собирается в низинах, превращая их в кадмиевые хляби — вязкую, липкую жижу, которая разъедает костюмы быстрее, чем время.
Самое страшное — это весна. Ртутные паводки. Снег тает бурно, реки выходят из берегов, поднимая со дна тонны метилртути, копившейся там с момента взрывов. Именно весной Бореальную Урму накрывают зеркальные туманы — плотные, молочно-белые, они стелются низко над землёй, и в лучах солнца поблёскивают холодным, металлическим отливом. Это не вода. Это дыхание старой смерти.
И только зимой Поверхность сдаётся. Ртуть замерзает, хляби твердеют, ядовитая пыль прижата к земле многометровым слоем снега. Наст становится щитом — герметичным, надёжным, почти дружелюбным. Выше уровня снега воздух чист. Холодный и прозрачный. Такой, каким он был когда-то — до того, как мир превратился в прах.

Крупные промышленные узлы, например всё Подмосковье, будут выглядеть примерно так, как описано выше. Подмосковье как индустриальный узел — это законно смертельная зона через 400 лет. Тяжёлые металлы и стойкие соединения не распадаются. У радиации есть период полураспада, она уходит, но у ртути, кадмия, свинца, мышьяка, бериллия, хрома — нет периода полураспада в этом смысле. Атом ртути через 400 лет не изменится. Он никуда не девается, не исчезает, не обезвреживается временем. Он только перемещается: из разрушенного завода — в почву, из почвы — в воду, из воды — в донные отложения, оттуда паводком обратно наверх, накапливается в пищевых цепях (та самая метилртуть в реках) и т.д. Так что там, где в среду вышли большие массы этих металлов, они там и останутся — хоть через 400 лет, хоть через 4000.

Теперь — сколько этого добра лежит в таком узле, как Подмосковье. Ответ — много. Столетие с лишним тяжёлой индустрии — это металлургия, гальваника, химзаводы, приборостроение (ртуть, кадмий в старой технике), нефтехимия, лакокраска, аккумуляторное производство (свинец, кадмий), тысячи промплощадок, отвалы, шламохранилища, свалки, складированные реагенты. В нормальной жизни всё нормально удерживается — в цистернах, в цехах, на полигонах, под контролем. А теперь ядерный удар и разрушение вскрывают это всё разом: ёмкости лопаются, хранилища горят, содержимое выходит в почву и воду моментально при чем в колоссальных объёмах. Это не «фон от бомбы» — это залповый выброс всей накопленной индустриальной химии региона разом. Одного этого хватает, чтобы отравить местность на геологические сроки, то есть в нашем случае минимум на 400 лет вперед.

К этому можно добавить склады оружия и боеприпасов. Обычные боеприпасы — это уже свинец, а горящие и детонирующие арсеналы дают ещё и продукты горения. А если там же было химическое оружие или его компоненты — то часть боевых агентов стойкая и в среде живёт долго, плюс продукты их разложения бывают токсичны сами по себе.

Еще один нюанс. За 400 лет с этими ядами все же что-то происходит — не распад, а скорее перераспределение, и это работает в обе стороны. Часть ядов за века уходит из виду, но не исчезает: смывается в низины, тонет в донных отложениях, погребается под новыми слоями. Это значит, что среда становится неравномерно (не полностью ядовитой): где-то все вымыто и почти чисто, а где-то — смертельная концентрация в низине, в пойме, в донном иле, куда всё стекло. Это те самые «кадмиевые хляби» и «ртутные паводки», что писаны в книге: яд копится там, куда его сносит вода, и весной паводок поднимает накопленное.

Как я уже сказал, тайга плотно накроет всю территорию — ель, берёза, осока, мох, лишайник и т.д. Но в промышленных очагах она будет отравлена даже спустя 400 лет. Растительность вернулась, но на металлоносной, токсичной почве — местами она будет угнетённой, чахлой, с мёртвыми пятнами там, где яд гуще. То есть не пышный ровный лес, такого не будет. Цитата из книги:

Я шёл пятым и смотрел по сторонам глазами инженера, потому что глаза инженера успокаивают: они ищут причину. Много было мёртвого — седой сухостой, ели, убитые не то морозом, не то ядом из почвы, стоймя, серебряные, облетевшие. С живых елей свисали длинные седые космы — бородатый лишайник, уснея. Я знал про него одно, и это одно грело: уснея не растёт в отравленном воздухе, она гибнет первой. Раз она снова висит на ветвях — значит, воздух здесь залечился, даже там, где земля ещё больна. Небо простило. Простила ли земля — другой вопрос.
Под ногами, где снег сдувало, проступал ковёр — плотный мох и седой ягель, лишайник-олений корм, хрусткий на морозе. Глубже, в мокрой ложбине, стояли странные заросли: прямые, членистые, полупрозрачные стебли в человеческий рост — кремниевый хвощ, налившийся стеклом из разрушенного бетона и металлом из отравленной воды. Он поблёскивал, как поле стеклянных копий, и ломать его было нельзя — крошился в осколки, острые, как бритва. Рядом чернел низкий кустарник с кожистым листом — багульник, и даже сквозь фильтры ФВУ, казалось, тянуло его тяжёлым дурманом.

Что касается водоемов, то тут похожая ситуация. Они могут быть как опасными, таки безопасными. Самые опасные — стоячие и низинные воды (озёра, старицы, пруды, болота, низины), куда яд стекает и где копится на дне, а также воды ниже по течению от промышленных руин. Гораздо безопаснее — проточные, верховые, вдали от очагов, родники, быстрые реки на чистых грунтах. И сезонность: весенний паводок поднимает накопленное со дна (ртутные паводки) — значит, один и тот же водоём может быть терпимым зимой и смертельным весной. Пить можно из быстрого и верхового, нельзя из стоячего и низинного и нельзя в паводок.

Теперь рассмотрим судьбу массовых застроек. Города не уцелеют. Цитата из книги:

Под серой мглой до самого горизонта тянулись длинные пологие холмы — не земляные, рукотворные. Курганы битого бетона, заметённые снегом, из которых торчала ржавая арматура — рыжими рёбрами, гнилой паутиной, изъеденной в кружево. Это были дома. Панельные коробки, которые древние люди ставили рядами. За четыре века они осели, сложились внутрь себя, растеклись грудами щебня. Кое-где ещё высились скелеты — торцевые стены, накренённые, с чёрными провалами окон, забитыми снегом, готовые рухнуть от малейшего звука.
Инженер во мне читал их гибель, и она была знакома до озноба. Бетон не сам умер — его убила собственная стальная кость. Внутри каждой панели лежала арматура. За века сырость добралась до неё, и сталь начала ржаветь, а ржавея — разбухать, разрывая камень изнутри, слой за слоем, пока он не отвалился, обнажив бурый скелет. Город сгнил из-за железа. Как Оракул выгорает по собственным жилам, как всё, во что древние вложили металл. Камень они обуздать смогли. Но металл предал их.И там, где обвалился бетон, уже хозяйничала тайга. Из трещин, из груд щебня, из пустых оконных провалов лезли берёза и сосна — кривые, вцепившиеся корнями в бывшие стены, раскалывающие их дальше. Лес ел город так же, как копил свой валежник: без спешки, без счёта, наслаивая живое на мёртвое. Через тысячу лет тут будет просто бор на холмах, и никто не вспомнит, что эти холмы когда-то были домами.
А дальше, за грядой щебня, на дальних пологих взгорьях, высилось другое. Белое. Прямое. Я не сразу понял, что это, — а поняв, застыл на полушаге. Церкви. Старые каменные храмы и стены обителей, которые древние возводили из известняка и кирпича задолго до панельных коробок. Они стояли. Обглоданные, без крыш, без куполов — но прямые, там, где новый город давно осел в щебень. Самое старое пережило самое новое. Известь и камень выстояли там, где бетон и сталь сгнили в прах. Мне стало не по себе от этой простой, страшной правды: древние думали, что строят навечно из бетона, а вечным оказалось то, что они считали ветхим.

Интересный момент: известняк переживает бетон. То есть белые церкви стоят, панельки сгнили. Это правило будет работать на всей территории — самое старое каменное (домонгольские храмы, крепости из известняка, что были) может стоять там, где всё советское давно осело.

Подводя краткий итог: картина территории спустя 400 лет — лоскутный мир, если можно так выразиться. Промышленные очаги (Подмосковье, Урал, Поволжье, индустриальные узлы) — отравленные металлами и химией мёртвые зоны с курганами битого бетона, ржавой арматурой и пятнистой тайгой. Зимой это все относительно проходимо. Водоёмы также частями — где-то чисто, где-то отравлено. Между очагами и вокруг — оживающая земля, где радиации нет, климат холоднее, но гипотетический человек выживать там сможет.

Теперь коснёмся фауны. Как я уже сказал, диких мутантов с тремя головами не будет. Животные адаптируются и научатся выживать в новой флоре.

Нам показали бурого медведя. Его называют цементным засадником. Одиночка, приросший к руинам, огромный — потому что доживают до таких размеров только самые старые и матёрые. Тело за годы обросло коркой из смолы, грязи и шерсти — панцирь не генетический, наносной, но от этого не менее надёжный. Холодная грязевая корка почти не отдаёт тепла: в тепловизоре он не горит, а тлеет — пятно чуть теплее камня, которое легко пропустить. Он терпеливо ждёт в темноте, и один его бросок сокрушает всё.

Нам показали шлакового вепря. Стадное животное, падальщик по призванию — кабан выживает там, где гибнет всё, потому что жрёт всё. Грудь прикрыта калканом — мозолистым щитом из ороговевшей кожи, нарощенным за жизнь рытьём в токсичных отвалах. Это не выдумка Бореальной Урмы: такой щит кабаны носили и до войны, просто здесь он толще и твёрже. Бежит под сорок километров в час, на голом льду не падает благодаря разросшимся, широким копытам. Атакует клином — и этот живой таран не оставляет шансов.

Нам показали волкособа. Не новый вид — одичавшая помесь волка и брошенных когда-то собак, каких развелось на пустошах за четыре века. Сумеречный хищник под полсотни килограммов — крупнее прежних волков: на холоде выживают только большие, мелких Бореальная Урма выбраковывает первой зимой. Свалявшийся, в ледяной корке подшёрсток не пропускает влагу, широкие лапы держат на насте. Охотятся стаями — шесть-десять голов. Хитры до зубного скрежета: не бросаются в лоб, а рвут кабели и шланги скафандра, оставляя жертву слепой и беспомощной. Но опаснее всего — те, что движутся неровно, будто пьяные. Ртуть. Она копится в них годами, от добычи, и выедает то, что держит зверя в узде. Такой волк не чувствует ни боли, ни страха. Здоровый — убежит от выстрела. Этот пойдёт на свет.

А потом фонарь Корренса выхватил стену — и я понял, почему над этим устьем не кружат вороны. Стена шевелилась. Дальняя стена и весь свод были покрыты живым розовато-серыми телами, тесно, в несколько слоёв. Те самые крысы, про которых говорил Корренс. Они были крупные, бледные, почти полупрозрачные, и там, где у крысы должны быть глаза, — только гладкая кожа. Ни глаз, ни глазниц. Слепые начисто. Они копошились, наползали друг на друга, водили длинными усами, и по стене шёл сухой, непрерывный, шелестящий шёпот — тысячи тел и тысячи лап.

Если принять, что условно территория делится на две зоны, получается следующая картина.

В промышленных очагах фауна есть — падали и корма там хватает, но она отравленная и отобранная. Главные особенности местной фауны: биоаккумуляция металлов вверх по цепи (хищники набирают ртуть, кадмий, свинец в течение своей жизни — отсюда получаем неврологию: тремор, «пьяные» волкособы), высокая частота увечий, болезней, ранней гибели у отдельных особей, но не мутации вида, а прижизненный вред среды каждому новому поколению. Самой важное — это жесткий отбор на устойчивость. Мельчает разнообразие, растёт агрессия и живучесть. Логика одна — не монстры, а звери, которых яд сделал больными, а отбор — крупнее и опаснее.

Вне очагов (оживающая земля) фауна уже ближе к нормальной и здоровой. Нет тотального отравления, нет ртутного тремора, меньше болезней, размеры обычные и поведение, в целом тоже. Это восстановившаяся дикая природа умеренной полосы, адаптированная к похолодавшему климату: копытные, хищники, птица, рыба в чистых реках и т.д. Здесь звери не «выродившиеся твари», а просто дичь.

Общее для обеих зон: за 400 лет — никаких новых видов, никаких сказочных монстров. Это те же биологические виды, что и до войны, только в очагах — больные, отобранные на устойчивость, а вне очагов — здоровые и нормальные. Разница не в «мутантах против нормальных», а в среде: одних земля травит и закаляет, других — просто кормит.

Естественно, полностью раскрыть модель в рамках одного поста невозможно. В дальнейшем я раскрою детали вопросов выживания. Там тоже много интересных и местами удивительных моментов. На самом деле основная цель для меня сейчас — поиск экспертов по научным вопросам, которые смогут проверить твёрдость и достоверность всех выкладок в книге. Поэтому прошу всех неравнодушных: ваша помощь будет бесценна для меня.

Ссылки на книгу:
author.today
Литрес

Издания в бумаге нет и, скорее всего, не будет. Но если вы компетентный в научных вопросах специалист, я готов напечатать для вас самиздат. Буду рад любой критике!

Через несколько месяцев под прозрачными сводами зазеленели первые полноценные поля. Урожай превзошёл самые смелые ожидания биологов, почти полностью закрыв потребности двенадцатитысячного населения в еде. На столах колонистов впервые за полтора года появился настоящий, пахнущий землёй хлеб и свежие овощи. Скудная белковая паста ушла в прошлое.

Это вызвало в Подземном Вавилоне волну небывалого, колоссального воодушевления. Люди увидели плоды своего каторжного труда на поверхности. Сотни добровольцев, включая вчерашних студентов Марсианского института и бывших солдат, хлынули в строительные бригады, готовые круглосуточно плавить металл и возводить новые, усиленные с учётом прошлых ошибок купола. Холодная пустыня медленно, но верно отступала перед натиском жизни.

Вместе с сытостью и первыми наземными триумфами марсианское общество начало стремительно усложняться. Эпоха чистого военного единоначалия подошла к концу. Люди, построившие этот мир своими руками, больше не хотели жить только по приказам - в колонии появились первые яркие зачатки политической жизни.

Чтобы избежать хаоса и раскола, Джон Стоун инициировал создание первого легитимного органа управления - Марсианского Совета. В него вошли 10 человек, представляющих все слои нового социума: учёные, металлурги, врачи, агрономы и военные.

Джон занял место председателя, отвечая за общую стратегию развития. Уильямс возглавил комитет безопасности и правопорядка, а Элизабет Макмиллан взяла на себя социальный блок, медицину и образование. Первое заседание Совета проходило в зале старого штаба. На экранах светились графики расширения жилых зон, схемы новых металлургических заводов и чертежи будущих куполов.

Джон Стоун сидел во главе стола, глядя на спорящих, обсуждающих будущее офицеров и гражданских специалистов. Его старый кольт 45-го калибра по-прежнему лежал в кобуре, но теперь главным его оружием стало умение слушать и координировать. Историк внутри него понимал: они только что перевернули страницу выживания. Начиналась подлинная история новой марсианской цивилизации.

Следующие три года на Марсе превратили Подземный Вавилон и сеть аграрных наземных куполов в настоящий, бьющийся в едином ритме социальный организм. Жизнь окончательно вошла в мирное русло. Бывшие солдаты окопной войны, некогда разделенные границами погибшей Земли, теперь делили между собой не пайки, а радости новой мирной жизни.

В колонии начали массово создаваться первые настоящие марсианские семьи. Просторные залы клиники, переоборудованные под родильные отделения, огласились плачем первых детей, рождённых в Подземном Вавилоне. Эти младенцы никогда не видели синего неба, зелёной травы или бушующих океанов Земли. Для них домом, единственным и настоящим, был этот суровый багровый мир.

Усложнение общества неизбежно потребовало полной легитимизации власти. Временный Совет из десяти человек выполнил свою задачу, и колония подошла к исторической вехе - первым всеобщим демократическим выборам Главы Совета.

Джон Стоун, руководивший колонией с момента гибели Земли, не собирался узурпировать власть. Он выставил свою кандидатуру на общих основаниях. Главным и самым грозным его соперником стал Майкл Браун - харизматичный, честолюбивый бывший боец элитного спецназа, который пользовался огромной популярностью среди рабочих металлургического завода и строителей новых куполов.

Браун во многом не был согласен с Джоном. Он выступал за жёсткую милитаризацию внутренней службы безопасности, требовал снарядить разведывательную экспедицию на северные ледники, невзирая на риски, и считал политику Стоуна излишне осторожной. Но при этом Браун искренне, глубоко уважал Джона. Он прекрасно помнил, кто спас людей из отравленного бункера, кто раскрыл правду о "Ковчеге" и кто вывел корабль из смертельного пике в марсианской атмосфере. Это была честная, открытая и принципиальная политическая борьба двух сильных лидеров.

Предвыборная кампания длилась месяц. В залах Марсианского института проходили жаркие дебаты, а на экранах в жилых блоках транслировались программы кандидатов. Люди спорили до хрипоты, но без агрессии - общее прошлое прочно удерживало общество от раскола.

В день голосования колонисты выстроились в длинные очереди к электронным терминалам. Когда избирательная комиссия, возглавляемая Элизабет Макмиллан, завершила подсчёт голосов, в центральном зале повисло напряженное ожидание.

Джон Стоун выиграл выборы. Отрыв был минимальным - всего в полтора процента голосов.

Майкл Браун первым поднялся на трибуну Совета. Под аплодисменты тысяч колонистов он крепко пожал Джону руку.
- Вы заслужили это право, господин Председатель, - негромко, но твёрдо сказал Браун. - Но помните: половина колонии хочет более решительных действий. Я буду следить за каждым вашим шагом.
- Именно для этого нам и нужна демократия, Майкл, - с лёгкой улыбкой ответил Джон.
- Твои люди правы во многом. И мы будем строить это будущее вместе.

Вечером Джон Стоун сидел в своем рабочем кабинете, глядя на мерцающие огни разросшейся сети аграрных куполов на поверхности. Тяжёлый кольт 45-го калибра теперь лежал в ящике стола - символ ушедшей эпохи насилия. Джон Стоун, бывший студент, искавший доблесть в старых книгах, наконец-то нашёл её. Она была не в победных маршах и не в уничтожении врагов. Она была здесь - в праве вести свой народ вперёд, через споры, выборы и законы, сохраняя человечность на самой суровой планете Солнечной системы.

Навигация:
Глава 1. Пепел книжных страниц
Глава 2. Ледяная сингулярность
Глава 3. Сверка часов в темноте
Глава 4. Улыбка мертвеца
Глава 5. Черта, которую нельзя переступать
Глава 6. Марш обречённых
Глава 7. Ядовитый рассвет
Глава 8. Выжженное сострадание
Глава 9. Архитектура иллюзий
Глава 10. Последний занавес
Глава 11. Новая летопись человечества
Глава 12. Красный рубеж
Глава 13. Подземный Вавилон
Глава 14. Фундамент новой эры

Он появился в июне, и первые три недели его не видел никто.

Знали только по следам: люди пропадали. Не в аномалиях — тела оставались, и по телам было ясно, что это не аномалия и не известный мутант.

Раны были непонятные.

Не рваные, как от когтей. Не размозжённые, как от псевдогиганта. Не колотые.

Резаные. Длинные, глубокие, с чистыми краями.

И всегда одна.

---

Первое тело нашли на Свалке — сталкер по кличке Ржавый, опытный, восемь лет в Зоне.

Один разрез. От правой ключицы вниз наискось, через грудную клетку.

Автомат у него был снят с плеча и лежал рядом. Предохранитель снят.

Он успел приготовиться и не успел выстрелить.

---

Второе — через четыре дня. Третье — через два. К концу третьей недели их было одиннадцать.

Все — опытные.

Вот это заметили сразу и не могли объяснить. Новичков он не трогал. Он брал тех, кто ходит долго: тех, кто чувствует опасность, кто оборачивается, кто держит дистанцию.

Как будто выбирал.

---

Я вышел на него в июле, и вышел специально.

Не из геройства. Из арифметики: одиннадцать за три недели, дальше пойдёт больше, и остановить это должен кто-то, кто быстрее обычного человека.

Я не быстрее. Но я чувствую раньше.

Я думал, этого хватит.

---

Я нашёл его на четвёртый день поисков, на Дикой территории, в промзоне.

Точнее — он нашёл меня.

Я шёл между цехами, по узкому проходу между стеной и грудой металлолома, и почувствовал за долю секунды до.

Тем чувством, которому нет названия.

Оно дало сигнал — и сигнал пришёл слишком поздно.

---

Я упал.

Не пригнулся, не отскочил — упал вбок, всем телом, потому что на другое не было времени.

Надо мной прошло.

Я не увидел что. Я почувствовал движение воздуха и услышал звук — короткий, свистящий, как от хлыста.

И на стене, там, где секунду назад была моя голова, появился разрез.

В бетоне.

Глубиной сантиметра три, длиной метра полтора.

---

Я перекатился, встал на колено, поднял автомат.

В проходе не было пусто. В проходе стоял он.

---

Описать его трудно, потому что я его не разглядел.

Не потому что он прятался — потому что глаз не успевал.

Он был примерно человеческого роста. Худой до неправильности: конечности длинные, тонкие, суставов больше, чем должно быть. Кожа тёмная, гладкая, без шерсти.

Головы, в привычном смысле, у него не было. Было утолщение на верхнем конце тела, без глаз, без пасти, без ничего опознаваемого.

И он не стоял неподвижно.

Он вибрировал.

---

Это единственное слово, которое подходит.

Он не дрожал от страха и не трясся. Он находился в постоянном мелком движении — как будто существовал на другой частоте, чем всё вокруг, и глаз ловил его в промежутках.

Смотреть на него было физически неприятно.

Я выстрелил.

---

Промахнулся.

Не в том смысле, что взял неверный прицел. Я взял верный. Я стрелял в упор, метров с шести.

Он ушёл.

Между тем, как я нажал на спуск, и тем, как пуля дошла до места, он оказался в двух метрах правее.

Я стрелял ещё — очередью, длинной, ведя ствол.

Он ушёл от очереди.

---

Тут надо объяснить, почему это невозможно.

Пуля идёт семьсот метров в секунду. На шести метрах это восемь миллисекунд.

Человек реагирует на вспышку выстрела за сто пятьдесят миллисекунд минимум. Быстрее — только рефлекс, а рефлекс не бывает избирательным.

Уйти от пули на шести метрах нельзя. Можно уйти от прицела — то есть двинуться раньше, чем стрелок нажмёт.

Он двигался раньше.

Он читал не выстрел. Он читал намерение.

---

Он атаковал второй раз.

Я не понял как. Он был в шести метрах, а через мгновение — вплотную, и я почувствовал удар в левое плечо, и меня развернуло.

Бронежилет выдержал.

Не полностью: разрез прошёл по касательной, вспорол ткань, зацепил пластину и ушёл вбок.

Я упал за металлолом.

---

Дальше десять минут я не дрался.

Я прятался.

Ползал между ржавыми конструкциями, менял позиции, дышал через раз и пытался думать.

Он не преследовал вплотную. Он кружил — я слышал его перемещения по звуку, короткому свисту рассекаемого воздуха.

Он ждал, когда я высунусь.

---

Я лежал под листом железа и считал, что имею.

Автомат — бесполезен. Он уходит от намерения.

Нож — смешно.

Гранат нет.

Чувство — работает, но даёт сигнал за долю секунды. Этого хватает, чтобы упасть, но не хватает, чтобы ударить.

И вот тут я сделал единственный правильный вывод за весь бой.

Он читает намерение.

Значит, он не видит того, у чего намерения нет.

---

Я начал вспоминать.

Он взял одиннадцать человек. Все — опытные. Ни одного новичка.

Почему?

Потому что опытный сталкер, почувствовав опасность, — собирается. Он ловит цель, он готовится, он намеревается.

Он становится ярким.

А новичок в момент опасности не намеревается ничего. Он паникует. У паники нет вектора.

Он их не видел.

---

Я лежал под железом и понимал, что должен сделать, и понимал, что не смогу.

Мне надо было перестать целиться.

Не в смысле «не стрелять». В смысле — убрать намерение целиком. Не решать, не готовиться, не выбирать момент.

Действовать без замысла.

Для человека это почти невозможно. Для меня — я думал — невозможно совсем: я весь состою из чувства, из чтения, из предвидения. Я всегда знаю на полсекунды вперёд.

Именно этим я и светил.

---

Я вспомнил попугая.

Год назад белый какаду на плече Черепа выключил во мне всё. Полтора метра, внутри которых я стал обычным человеком: без чувства, без предвидения, без знания, куда упадёт пуля.

Я тогда тащил Бороду под огнём и не знал, попадут в меня или нет.

И выжил.

Значит, я умею. Значит, оно во мне есть — то, что работает, когда чувство выключено.

Оставалось выключить его самому.

---

Я никогда этого не делал.

Я не знаю, как это описать. Ближе всего — как заставить себя не думать о слове.

Я лёг на спину под листом железа, закрыл глаза и стал убирать.

Сначала — предвидение. Перестал смотреть вперёд. Отпустил ту часть, которая всё время просчитывает следующие три секунды.

Потом — чтение. Перестал слушать пространство. Стало глухо, как в вате.

Потом — намерение.

Это было хуже всего, потому что намерение — это и есть я. Тихий, который всегда что-то делает: идёт, ищет, помогает, латает.

Я его отпустил.

---

Стало пусто.

Не страшно — пусто. Я лежал под ржавым листом, и у меня не было плана. Не было цели. Не было следующего шага.

Только тело: спина на бетоне, автомат в руках, кровь на левом плече.

И тишина внутри, какой я не слышал никогда.

---

Он подошёл через сорок секунд.

Я услышал — не чувством, ушами. Шорох в трёх метрах.

Я не среагировал.

Не потому что сдерживался — потому что реагировать было нечем. Внутри не осталось того, что реагирует.

Он подошёл ещё ближе. Метра полтора.

Он меня не видел.

---

Я лежал и слушал, как он ходит вокруг.

Он был растерян — насколько это слово применимо. Он искал: перемещался короткими рывками, останавливался, снова перемещался.

Он знал, что я здесь. Он не мог понять где.

Полторы минуты.

---

Потом он остановился прямо надо мной.

Лист железа отделял нас на сантиметр. Я слышал, как он вибрирует — тонкий, высокий звук на грани слышимости.

И я сделал то, что сделал.

Без замысла.

---

Я не решал. Не готовился. Не выбирал момент — момента не было, было только то, что рука уже поднимала автомат стволом вверх, сквозь щель, наугад, в никуда.

И палец нажал.

---

Очередь ушла вверх, через лист железа, в то место, где он стоял.

Я не целился. Я не мог целиться — я не видел его.

Я просто выстрелил вверх, потому что рука так сделала.

Восемь патронов.

Два попали.

---

Он закричал.

Не звуком — той же вибрацией, только резко усилившейся, и от неё у меня потекло из ушей.

Лист железа сорвало.

Я увидел его — впервые нормально, потому что раненый он перестал вибрировать так быстро.

Тонкое, длинное, тёмное тело. Слишком много суставов. Вместо предплечья правой конечности — вырост, длинный, плоский, заострённый по кромке.

Вот этим он резал.

Не оружие. Часть тела.

---

Он метнулся ко мне.

Медленнее, чем раньше — но всё равно быстро, и я не успевал.

И вот тут — успело чувство.

Оно вернулось само, разом, как включённый свет: я вдруг увидел его траекторию, и увидел, что он идёт в горло, и увидел, что у меня двадцать сантиметров, чтобы сместиться.

Я сместился.

Вырост прошёл вдоль шеи, вспорол воротник и вошёл в бетон за моей головой.

И застрял.

---

На секунду.

Одну секунду он был неподвижен — вырост в бетоне, тело растянуто, всё, что вибрировало, замерло.

Я выстрелил ему в утолщение на верхнем конце тела.

С двадцати сантиметров.

---

Он умер не сразу.

Ещё минуты полторы он дёргался — не осмысленно, механически, как дёргается перерезанный кабель под током. Вырост скрёб по бетону, оставляя борозды.

Потом перестал.

---

Я отполз и сел, привалившись к металлолому.

Левое плечо не двигалось. Из ушей текло. Меня трясло так, что я не мог удержать флягу.

Я сидел минут сорок, прежде чем смог встать.

---

Тело я осмотрел.

Оно было — я не берусь говорить, чем оно было.

Плоть, но неправильная: слишком плотная, почти как хрящ. Суставов на конечности — семь. Мышц в привычном смысле нет; вместо них тяжи, идущие вдоль всей длины тела, от выроста до нижнего конца.

Кровь была почти прозрачная и очень жидкая.

И вот главное: у него не было органов чувств.

Ни глаз, ни ушных отверстий, ни ноздрей. Утолщение на верхнем конце — сплошное, гладкое, без единого отверстия.

Он вообще не воспринимал мир обычным способом.

Он воспринимал только намерение.

---

Я не понёс его учёным.

Сжёг на месте. Долго — он плохо горел, пришлось добавлять всё, что было.

Причину я объяснил себе просто: если Лапин это изучит и поймёт механизм, кто-нибудь захочет его повторить.

А существо, видящее только намерение и не видящее ничего больше, — это худшее, что можно выпустить в мир людей.

---

*Убийства прекратились. За два года — ни одного случая с характерным разрезом.

Одиннадцать погибших внесены в тетрадь Бармена поимённо, все с одинаковой пометкой: «Быстрый».

Тихий рассказал об этом бое только Фитилю и рассказал коротко, без деталей. На вопрос, как он победил, ответил: «Перестал хотеть».

— Это как?

— Не знаю, — сказал Тихий честно. — Я это сделал один раз и не уверен, что смогу повторить.

Он подумал.

— И не хочу повторять. Там внутри очень пусто. Я минуты две был никем, и мне это не понравилось.

— Но сработало же.

— Сработало, — согласился Тихий. — Только знаешь, что я понял, пока лежал под железякой?

— Что?

— Что если бы я так жил всё время, он бы меня вообще никогда не нашёл. И никого бы не нашёл. Он охотился на тех, кто чего-то хочет.

Он помолчал.

— Одиннадцать человек погибли за то, что у них были намерения. Это, по-моему, самая несправедливая смерть, какую я видел».*

Чтобы получить физраствор нужной концентрации 0,9%, я заранее отмерил ровно один литр чистой воды и теперь всыпаю туда 9 граммов поваренной соли — примерно одну чайную ложку с небольшой горкой. Тщательно размешиваю соль ложкой, пока кристаллы полностью не растворяются в горячей воде.

Тонкой, уверенной струей я начинаю поливать стык ткани и засохшей крови. Розоватая жидкость тонкими ручейками стекает по бледной коже Коли прямо в слив ванны. Ткань постепенно размякает, волокна сдаются, и Аня плавным, осторожным движением снимает грязный лоскут.

Рана-желоб открывается во всей красе: рваные края трапециевидной мышцы выглядят жутко, но, к счастью, они чистые, без признаков нагноения. Я выпускаю еще три полных шприца физраствора, окончательно вымывая из мясного кювета остатки нагара и мелкие нитки от одежды. Колю крупно трясет от боли, пальцы его правой руки побелели, вцепившись в бортик ванны, но он молчит.

Вопрос к знатокам выживания и диванным (и не очень) медикам:

1. Насколько реально в условиях постапокалипсиса без весов сделать нормальный 0,9% физраствор ложкой на глаз? Не сожжет ли такой самопал открытые мышцы шеи, если бахнуть чуть больше соли?

2. Что скажете по поводу слога в этой сцене? Стал ли текст звучать живее, или до «настоящей литературы» мне всё ещё как до Луны пешком?

Критикуйте слог, пишите, где накосячил с матчастью, я всё читаю и мотаю на ус.

Книга всё так же называется «Выбор: Жизнь», приземленный выживач на КМВ. Вот страница книги: Ссылка на книгу. Жду в комментах!

Используя уцелевшие плазменные резаки корабля и переоборудованные тяжёлые планетоходы, колонисты начали бурить скальную породу равнины Элизий прямо сквозь поврежденное днище "Ковчега". Корабль стал гигантским шлюзом, входными воротами в их новое, подземное царство.

Полгода круглосуточного, каторжного труда превратили марсианские базальтовые пещеры в развивающуюся подземную колонию. Под надёжную защиту толщи грунта, способного остановить любую радиацию, шаг за шагом переносили сердце цивилизации:

- Промышленные станки и ремонтные доки были развёрнуты в нижних гротах для производства запчастей.
- Гидропонные фермы и бактериологические лаборатории ученых заняли изолированные герметичные залы.
- Тысячи жилых ячеек, наспех сваренных из переборок корабля, заполнили средние ярусы.

Элизабет Макмиллан лично следила за расселением. Благодаря её мягкой, но решительной политике, бывшие враги из разных армий теперь жили вперемешку, деля общие кухни и общие системы фильтрации воздуха. У них просто не осталось времени на былую ненависть - марсианская пустота снаружи убивала любого, кто ослаблял бдительность хотя бы на секунду. Капрал Уильямс, полностью восстановившийся после ранения, возглавил Внутреннюю службу безопасности, жёстко, но справедливо пресекая любые попытки мародёрства или саботажа.

Земляне закрепились на Красной планете. Они вгрызлись в неё, построив свой первый подземный Вавилон. Но Джон Стоун, стоя на мостике управления колонией, который теперь располагался в глубокой базальтовой шахте, понимал: это лишь временная передышка. Запчасти изнашивались, фильтры забивались, а ресурсы "Ковчега" были исчерпаемы. Настоящая борьба за то, чтобы стать полноценными марсианами, а не временными гостями в подземных норах, только начиналась.

Ему был нужен прорыв - стабильный источник воды и продовольствия, который позволит колонии развиваться, а не просто медленно умирать в изоляции.

Ещё три месяца подземной жизни превратили колонию в пороховую бочку. Замкнутое пространство, бесконечный монотонный труд и вечный серый полумрак базальтовых коридоров истощали психику людей. Депрессия накатывала волнами, и настроения колонистов стремительно падали. Каждое утро начиналось с глухого ропота в очередях за урезанными порциями воды. Атмосфера была накалена до предела - достаточно было одной искры.

Этой искрой стала задержка распределения ресурсов на жилом ярусе "Б-4". Группа радикально настроенных колонистов, подстрекаемая бывшими солдатами, забаррикадировала проход к центральным складам. Вспыхнул мятеж. Вооружённые обрезками арматуры и самодельными инструментами, сотни разъярённых людей требовали немедленного пересмотра норм выдачи питания. Капрал Уильямс уже разворачивал силы безопасности, готовясь к жёсткому подавлению, что неизбежно привело бы к первому внутреннему кровопролитию.

В этот критический момент Джон Стоун приказал Уильямсу опустить оружие.

Он вышел к мятежникам один, без охраны и бронежилета, держа в руке лишь старый кольт 45-го калибра, который демонстративно убрал в кобуру. На него смотрели сотни злых, уставших, измождённых глаз. В толпе послышался угрожающий гул. Джон поднял руку, призывая к тишине, и заговорил. В его голосе не было приказного тона майора Дэвиса или пафоса земных политиков. Это был голос человека, который делил с ними каждую крошку пайка и спал на таком же жестком матрасе в соседней пещере.

- Вы хотите справедливости? Вы хотите выжить? Мы все хотим, - твёрдо произнёс Джон, и его голос эхом разнёсся по сводам пещеры. - Но если мы начнем рвать друг другу глотки за последние капли в баках, Марс убьёт нас через неделю. Вы устали от ограничений? Я тоже. Но я пришёл сюда не урезать ваши пайки. Я пришёл сказать, что ограничениям приходит конец.

Джон сделал паузу, обводя взглядом затихшую толпу.
- Час назад наши учёные и инженеры, работавшие в секторе "Е-5", завершили глубокое сканирование. Под нами - в полукилометре под этим самым базальтом - обнаружено подземное ледниковое озеро. Там миллионы тонн чистейшей, замёрзшей воды. Там её столько, что хватит не только нам, но и нашим детям, и внукам. Озеро реально. И прямо сейчас нам нужны руки каждого из вас, чтобы до него добраться. Мы не умираем. Мы начинаем жить.

Эти слова подействовали на мятежников как мощнейший электрический разряд. Гнев и отчаяние в секунду сменились оглушительным, ликующим рёвом воодушевления. Люди обнимали друг друга, женщины плакали, а зачинщики бунта молча опустили свои железные прутья. Джон Стоун снова сделал то, что умел лучше всего - превратил разрушительную ярость толпы в созидательную энергию.

Уже через двенадцать часов в колонии закипели масштабные, невиданные по своей силе работы.

Инженеры разработали проект гидродобычи, а учёные переоборудовали уцелевшие тепловые контуры реакторов "Ковчега" в мощные растопочные буры. Работа шла в три смены круглые сутки. Простые выжившие, бывшие солдаты враждующих государств и учёные плечом к плечу монтировали магистрали труб, устанавливали фильтрационные сооружения и массивные очистные насосы, перенесённые с космического корабля.

Когда из тестового крана на центральной площади подземной колонии под огромным давлением ударила первая струя чистой, ледяной, настоящей марсианской воды, колония взорвалась от счастья. Дети подставляли ладони под брызги, а Джон Стоун, наблюдая за этим вместе с улыбающейся Элизабет Макмиллан, впервые за долгое время почувствовал, что лёд в его груди начинает таять. Они не просто построили убежище. Они пустили корни вглубь Красной планеты.

Навигация:
Глава 1. Пепел книжных страниц ,
Глава 2. Ледяная сингулярность ,
Глава 3. Сверка часов в темноте ,
Глава 4. Улыбка мертвеца ,
Глава 5. Черта, которую нельзя переступать ,
Глава 6. Марш обречённых ,
Глава 7. Ядовитый рассвет ,
Глава 8. Выжженное сострадание ,
Глава 9. Архитектура иллюзий ,
Глава 10. Последний занавес ,
Глава 11. Новая летопись человечества ,
Глава 12. Красный рубеж .