Зима. Ночь. Лес. Я написал сборник страшных историй, рассказанных от первого лица. Заброшенные деревни, истории про ведьм, старые дороги, да не ведомые случаи в лесу.
Приятного прослушивания!
Всё началось с планового осмотра. Моя жена была из тех, кто живет по принципу «береженого Бог бережет». И это было идеально, потому что я был полным пофигистом (мы идеально подходили друг другу). Она записала нас обоих к врачу, и с тех пор я каждый день мечтаю, чтобы наши результаты в лаборатории перепутали. Но мечты — это не реальность. А рак — реальность.
Я помню каждый миг тех последних месяцев. Помню, как сидел в кабинете, который казался каким-то пластмассовым. Я до сих пор чувствую руку Джен в своей, и я сжимаю её слишком сильно. Я это знаю, потому что у меня потеют ладони, когда я держу её слишком крепко (она мне уже говорила об этом раньше). Но в тот раз она промолчала. Доктор Соренсон говорит вещи, которые никто не хочет слышать от онколога. Вещи вроде: «Мы никогда не видели ничего подобного», «Агрессивный», «Это новый вид рака», «Не поддается логике». Клянусь, этот ублюдок был в восторге. В экстазе от того, что, возможно, назовет новую болезнь, которая убьет мою жену, своим именем.
Я помню, как Джен говорила мне: «Я не понимаю. Я чувствую себя отлично. Лучше, чем когда-либо». Я делал всё, что мог, чтобы помочь ей. Утешить. Морозилка была забита её любимым мороженым (не то чтобы у неё был аппетит его есть). Я скупил все книги, которые она когда-либо хотела, а когда у неё не осталось сил читать, купил и аудиокниги. Я носил её в ванную на руках. Я был с ней на каждом сеансе её новой экспериментальной химиотерапии. Доктор Соренсон настоял на этом. Это проходило в отдельном крыле больницы. Она клялась, что радиоактивно-зеленая жижа, которую вливали ей в вены, ощущалась как лезвия бритвы.
Я помню, как открыл первый счет. И я отчетливо помню, как думал при покупке нашего дома, что точно никогда в жизни больше не потрачу такую сумму ни на что. Самой дорогой вещью, которой я владел до этого, была машина. Денег было просто нереально много. И я ошибался. Потому что это лечение стоило больше, чем наш дом. Именно тогда Джен и попросила развод. Она не хотела вешать на меня долги. Особенно учитывая, что доктор Соренсон сказал, что ей осталось недолго. Я сказал ей «нет». Даже под дулом пистолета. Ни за все деньги мира. Тогда она посмотрела на меня теми глазами, в которых я тонул тысячи тысяч раз. Кого я обманывал? Я никогда не мог ей отказать. Так что я подписал бумаги. Мы развелись.
А потом это случилось. Хоть меня и предупреждали много раз, и я знал, что это неизбежно, в день её смерти я чувствовал себя воздушным шариком, который лопнул. Или динозавром, смотрящим вверх на тот самый астероид. Моему миру пришел конец. А доктор Соренсон даже не подождал, пока высохнут мои слёзы, прежде чем начал умолять разрешить ему проводить эксперименты над Джен. Образцы. Исследования. Бла-бла-бла. Может, это было эгоистично. Но я послал его на хер. Я уже купил два места на кладбище. Красивый гроб и идеальное надгробие с нашими именами. На следующий день после похорон я проснулся и увидел три пропущенных от доктора Соренсона. Боже. Да пошел он.
Теперь, когда её нет, я могу назвать вам настоящую причину, почему меня не волновали медицинские долги. Сегодня я собираюсь пойти на могилу жены и присоединиться к ней. Как я это вижу — я уже получил от жизни всё, что мне было нужно. Какой смысл жить без Джен? Я зарядил пистолет, взял её обручальное кольцо (которое мне отдали вместе с её вещами после того, как она умерла) и поехал на кладбище.
У её могилы я увидел нечто, похожее на последствия взрыва. Гроб из красного дерева был разодран в щепки. Пустая яма, в которой раньше лежала моя жена. Я мог прийти только к одному выводу. Доктор Соренсон не понимал слова «нет». Он хотел свои исследования. Я погнал в больницу так быстро, что просто чудо, что меня не остановили копы. Я глубоко вдохнул. Никогда не вбегайте в больницу в панике. Это поднимет шум. Я вошел спокойно и медленно. Во-первых, я хотел вернуть свою жену. Чтобы похоронить её заново. А во-вторых, я, вероятно, убью доктора Соренсона.
Я взвел курок пистолета в кармане куртки и медленно открыл дверь кабинета доктора Соренсона. Моя жена была белой как мел, раздутой, мутировавшей во многих местах, и держала доктора Соренсона за шею над полом. Он отчаянно дрыгал ногами, но моя жена даже не шелохнулась.
— Ты сделал это со мной! — прошипела она ему. — Ты сделал меня больной!
Он сумел выдавить: — Ты следующая ступень человеческой эволюции. Зачем побеждать рак, если можно стать им? Ты будешь жить вечно!
— Мне больно! — закричала она и раздавила ему горло.
Она бросила его и повернулась ко мне.
— Малыш? — сказал я. — Ты вернулась!
Она закрыла лицо руками. — Нет, нет, я не хотела, чтобы ты видел меня такой. Я похожа на грёбаного человечка Мишлен. — Слёзы текли по её лицу. Она боялась, я видел это.
Я точно знал, что делать. Я взял её раздутую руку, покрытую опухолями, сжал её чуть крепче, чем нужно, и опустился на одно колено. Я достал из кармана её обручальное кольцо.
— Ты выйдешь за меня снова?
Она тихо ахнула, затем кивнула. Немного всхлипнула и сказала: — Да.
— Идеально. А теперь давай выйдем отсюда спокойно и медленно, пока нас не повязали за убийство.
Новые истории выходят каждый день
В телеграм https://t.me/bayki_reddit
И во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit
Озвучки самых популярных историй слушай
На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/
В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit
Эта история случилась на самом деле, 17 лет назад. Как невольный свидетель этих событий, уверяю вас, что я не все слышала и не все происходящее понимала, но постараюсь рассказать вам максимально подробно и правдиво.
Волей судьбы моего мужа направили работать в хозяйство, находящемся в селе, расположенном в 45 км. от районного центра. Как семейному, ему выделили жилье. Это был давно пустующий дом. И видно, по договору с местной администрацией, данное хозяйство, таким образом, решало вопросы с предоставлением жилплощади своим специалистам.
Так как село находилось далеко от райцентра, то в нем была школа, в которой тогда училось всего 28 учеников, да несколько магазинчиков местных предпринимателей. Местных жителей можно было по пальцам перечесть. Молодежь долго тут не задерживалась и сразу после окончания школы разлетались кто - куда в поисках хорошего заработка и городской жизни. А старики уходили один за другим, постепенно освобождая свои обжитые места, которые продать, было, просто не возможно. Село вымирало.
Улица, на которой стоял наш домик, была почти пустой... С одной стороны дома – разрушенное здание бывшего дома быта.
А с другой стороны был жилой домик. Там жил местный мужичек. Он недавно похоронил супругу, впал в депрессию и запустил свой сад, который со временем превратился в непроходимые джунгли. Только когда вечером, на его веранде загорался свет, становилось как - то даже легко от того, что рядом живые люди. Через дорогу от нашего дома находились три заброшенных, полуразваленных , поросших бурьяном дома. Конечно, очень странный вид открывался из окон. Но как - то некогда было задумываться. А наоборот - пение птиц, шелест листвы, ароматы цветущих яблонь под окнами дома и тишина - после городской жизни это просто рай! Дочке тогда было всего пятнадцать лет, и девятый класс она доучивалась в местной сельской школе.
Я до сих пор не могу понять, что именно произошло, и почему столь юный организм моей дочери дал сбой. Она начала жаловаться на боль в правом подреберье. Мы возили ее по врачам, делали Узи, но, ни кто ничего толком поставить диагноз не смог. Потом дочь положили на обследование в Воронеж, где и нашли камни в желчном пузыре. Оперировать не стали, а просто пролечили. Выписали домой с кучей таблеток. Спазмы сняты, курс лечения продолжили дома. Болей нет. Диета соблюдается. Все хорошо!
Но как-то заходит вечером дочка в нашу комнату. Глаза испуганные, руки трясутся… Я к ней.
- Что случилось?
- Мам, я туда больше не пойду – говорит она трясущимся голосом и показывает в сторону своей спальни – там под окном монашки со свечами! Они на меня смотрят!
- Где монашки? Пойдем, посмотрим!
Мы подошли к окну в ее спальне. Я выключила свет ночника, что бы лучше было видно через стекло на улицу. Потихоньку открываю шторку и выглядываю в окно.
-Да нет там никого! Ты чего придумала?! С чего ты взяла, что там монашки?
-Мама, я услышала молитву…! Я четко слышала, как женский голос читал молитву! Я слов не разобрала! Но это было под моим окном! А когда я чуточку приоткрыла шторку, то увидела три силуэта. Это были женщины в черном и длинном одеянии, как монашки. У каждой из них горела свеча и они, читая молитву, смотрели на меня! Я видела их глаза!
Я еще раз аккуратно приоткрыла шторку и заглянула под нее. Никого! Темно и тихо. Легкий ветер качает ветки деревьев, а в метрах двадцати, развалины бывшего дома быта, поросшего бурьяном. В эту ночь дочь спала с нами третей. Благо у нас с мужем кровать широкая была.
Как не крути, спать втроем просто муки! Утром дочка ушла в школу, а мы с мужем, решили поменяться с ней спальнями, то есть сделать перестановку! Может вид развалин из ее окна заставляет юный мозг фантазировать?
Задумано - сделано! Дочка, конечно, была очень рада другой комнате. Дело в том, что именно эту комнату она пыталась сразу у нас отвоевать. Но не получилось... Мы уже начали думать, что дочка из-за комнаты придумала такое…
Но пришла следующая ночь… И все вновь повторилось... Только теперь она не видела монашек, потому, что боялась выглядывать в окно, а слышала женский голос, читающий молитву... А потом стук в окно... настойчивый стук до звона стекла.
- Мам, вы спите? Можно я свет включу?- сквозь сон услышала я встревоженный голос дочки.
- Ты чего? Опять что ли? – спросила я
-Девочки, уже поздно! Может, мы спать уже будем?! Мне рано вставать!- забурчал разбуженный супруг.
Дочка включила свет. По ее лицу катились слезы. Ее всю трясло. Муж не выдержал.
- Мать! Пойдем, посмотрим, что там за сорванцы по окнам стучат и спать не дают! – обращаясь ко мне, сказал супруг, поднимаясь с кровати. Он надел трико, взял в руку фонарик и вышел на веранду. Я накинула халат и за ним. Следом вышла дочка.
Мы стояли на крылечке под светом лампы, а муж, вооружившись в другую руку палкой, пошел вокруг дома. Никого! Все тихо и спокойно. Мы вернулись в дом и опять легли спать в троем.
Следующие ночи повторялись как по сценарию, за исключением того, что мы уже не бегали вокруг дома. А еще - перенесли дочкину кровать в нашу спальню и в ночь оставляли включенным ночник. В святой угол комнаты мы перевесили икону Божьей Матери, которая раньше висела на кухне.
Последнюю ночь я запомнила надолго. Могу представить, что пережила моя дочь за это время! Я проснулась поздно ночью как от толчка. Моя дочь мирно спит, укрывшись одеялом до самого подбородка. Муж сладко сопит рядом. Свет ночника разрезает темноту комнаты… Стук... Стук в окно... Легкий, ненавязчивый, как веточка дерева, гонимая ветром, вынуждена биться об стеклянную преграду. Я напряглась и прислушалась.. Тишина... Успокаивая себя, я повернулась на другой бок и закрыла глаза… Второй час ночи… И вроде все хорошо. Неужели все закончилось… Опять стук… Этот стук заставил меня вздрогнуть. Я вся напряглась как пружина и стала прислушиваться. Стучало в первое окно… Стучало громко и навязчиво. Тишина… Стук в другое окно спальни… Проснулась дочь.
-Мама! Ты не спишь?- спросила она шепотом
-Не сплю…- ответила я так же тихо, что бы ни разбудить супруга.
- Ты слышишь? Стучит опять…
- Слышу…
- Мне страшно! Что твориться в этом доме?!!! Это же ненормально!
-Все хорошо. Я тоже слышу… Я с тобой. С нами папа. – начала я успокаивать дочку, когда услышала женский голос. Он действительно читал какую - то молитву. Не поверите, как страшно мне тогда было! Но я тихонечко встала с кровати, выключила ночник, подошла к окну и немножко приоткрыла шторку. Что бы посмотреть на улицу. Мне было очень интересно посмотреть на читающих молитвы. Но, увы… Я там не увидела монашек. А увидела я, на фоне полуразвалившейся стены дома быта, яркий огонек в виде пламени свечи, который освещал образа святых.
Я смотрела на него через стекло окна и не могла понять - откуда там иконы. Расстояние не большое и я четко видела их своими глазами… Сколько я стояла так, я не знаю. Меня окликнула дочь и когда я посмотрела снова в окно, то ничего не увидела. Странно все… Очень хотелось понять, откуда взялось это видение.
Но все прекратилось так, же внезапно, как и началось. Ночи стали спокойные. Мы уже немножко расслабились… Прошло дней пять, наверное… У дочери случился приступ. Не смотря на то, что она еще продолжала курс лечения, боль была не выносимой. Ее скорой отвезли в хирургию, и она сразу попала на операционный стол. Камни забили желчегонные протоки. Желчный пузырь разорвало, и желчь пошла в брюшину. Врачи боролись за жизнь моей дочери более восьми часов. А потом она две недели лежала без сознания в реанимации. Тяжело нам тогда пришлось. Зная, что твоей девочке плохо, ты ничего не можешь сделать, что бы ей помочь… Две недели… Страшно вспоминать об этом…
А то, что в разрушенном доме быта монашки жили, я уже потом узнала, как после всего случившегося бабульке – «почти соседке»(так как она жила от нас через три пустых дома) рассказала о случившемся. Она была очень удивлена. А потом сказала такие слова:
-Детка! Благодари Господа, за то, что именно этот домик вам выделили. Если бы вы жили в другом месте, то смерть забрала бы твою дочь. Она бы не выжила. А так, монашки ей помогли. Молитвой у Господа защиту выпросили. Они и при жизни всем страждущим помогали. Я их лично знала. Но что бы после смерти … О таком слышу впервые…
Получается, что смерть приходила за моей дочкой, по окнам стучала, звала… А монашки молитвами ее гнали, оберегали дочь мою, а я так боялась их… Ой как стыдно мне перед ними, за то, что сразу не поняла.
Через месяц мою дочь выписали домой, хотя еще долго к нам ездил фельдшер на перевязку. В этом доме я уже ничего не боялась и чувствовала себя защищенной. А проходя мимо развалин дома быта, всегда останавливалась и со словами огромной благодарности кланялась монашкам.
Далеко-далеко, за горами, одетыми в шапки вечных облаков, за лесами, что шепчутся с ветрами древними секретами, лежала страна, которую люди почти забыли. Звалась она Люминея, или Страна Утренней Росы. Попасть туда мог лишь тот, кто однажды, будучи совсем ребенком, увидел, как луч солнца раскалывает утреннюю капельку на семь сияющих цветов, и сердце его замерло от этого чуда. Да и то, дорога открывалась лишь на рассвете, в ту самую секунду, когда ночь отпускает землю, а день еще не взял ее в полные руки.
Вот в такую секунду и шагнула маленькая Алиса, потянувшись за блестящим паучком на солнечном луче в бабушкином саду. И оказалась не в малине, а на поляне, где трава была изумрудно-бархатной, а цветы пели тихую, мелодичную трель. Воздух дрожал, словно состоял из сотен сверкающих пылинок.
Это и были феи. Они не носили стереотипных пышных платьев. Их наряды были сплетены из лепестков, паутины, окрашенной закатом, и капелек росы. Одни, с крыльями, как у стрекоз, переливающимися всеми цветами, суетились над бутонами, помогая им раскрыться. Другие, похожие на светлячков с нежными крыльями бабочек, чинили радугу после ночного дождя, подтягивая ее цвета потуже. Третьи, самые маленькие, с крылышками божьей коровки, записывали шепот листьев в книги из бересты.
Алиса замерла, боясь дохнуть. К ней тут же подлетела фея по имени Эльвина. Ее волосы были цвета лунного света, а на лбу сияла крошечная жемчужина росы.
— Ты пришла в нужный час, — сказала Эльвина голосом, похожим на звон хрустального колокольчика. — Наша магия слабеет.
Оказалось, что волшебство Люминеи питается не звездной пылью или заклинаниями, а воспоминаниями о чуде. Чем больше людей на земле верит в красоту, удивляется росе, смеется вместе с ручьем и замечает, как распускается цветок, тем сильнее сияет их страна. Но люди стали слишком занятыми, слишком взрослыми. Они перестали замечать волшебство в простом. И от этого в Люминеи начали тускнеть краски, реже шли радужные дожди, а некоторые цветы забывали свои мелодии.
— Мы зовем тебя, Алиса, потому что в твоем сердце еще живет тот ребенок, который увидел чудо в капле росы. Помоги нам напомнить людям, — попросила Эльвина.
Она взяла Алису за руку, и они отправились в путешествие по Люминее. Алиса видела Озеро Отражений, где феи хранили самые красивые сны детей. Она побывала в Саду Ветров, где старый фей-мудрец сочинял новые запахи для весны. Она помогала крошечным феям-пастушкам собирать стайки огоньков на ночной луг.
Но сердце ее сжималось от грусти. Великолепие Люминеи было хрупким, как стеклянная сфера.
— Что я могу сделать? Я же просто девочка, — спросила она у Королевы Фей, мудрой Сильвании, чьи крылья были подобны узорам инея на стекле.
— Ты можешь унести с собой нашу историю, — ответила Сильвания. — Расскажи. Нарисуй. Спой. Поделись тем, что видела. Каждая рассказанная сказка, каждый рисунок с волшебной страной — это лучик света для нас. Это напоминание людям, что чудеса живут не «где-то», а взгляде, в сердце, в умении удивляться.
Когда пришло время возвращаться (а путь домой открывался в первый миг, когда человек по-настоящему тоскует по своему миру), феи устроили для Алисы прощание. Они не дарили ей магических артефактов. Вместо этого они спели свою самую старую песню — песню о том, как родилась первая росинка. И эту мелодию Алиса запомнила навсегда.
Она очнулась в бабушкином саду, на коленке, вся в следах от травы. В руке она сжимала необычный цветок — такого оттенка синего она никогда не видела, и он мерцал, как будто внутри него бился крошечный пульс.
С тех пор Алиса изменилась. Она стала замечать, как паутинка сверкает на заборе, как котенок смешно щурится на солнце, как вкусно пахнет дождем. Она рисовала фей, сочиняла про них истории и рассказывала друзьям. И с каждым ее рассказом, с каждой улыбкой, рожденной от удивления, где-то далеко, в Стране Утренней Росы, загоралась одна ненная искорка, расцветал один забытый бутон, и радуга над Люминеей сияла чуть ярче.
А если вы однажды ранним утром, когда мир чист и полон тишины, увидите, как на паутинке играет луч, остановитесь на секунду. Прислушайтесь. Возможно, это не ветер шуршит листьями, а фея Эльвин шепчет вам на ухо новую сказку. Просто чтобы вы не забыли. Просто чтобы волшебство никогда не угасло.
Всем удачи и счастья от артиста Игоря Пиксайкина.
Полет длился вечность и мгновение одновременно. Серую пустоту прорезал свист ветра, но ветра здесь не было -- это свистела сама тишина, сгустившаяся до плотности воздуха. Артем падал, беспорядочно кувыркаясь, а гигантское зеркало неумолимо приближалось, заполняя собой все поле зрения.
В его отражающей поверхности, как на экране кинотеатра, разворачивалась сцена в спальне.
Он видел свое тело на кровати. Лицо посинело, вены на шее вздулись. Руки судорожно скребли простыню. Над ним нависала тень -- плотный, антрацитово-черный сгусток мрака, имеющий лишь отдаленные очертания человека. Тень вдавливала подушку в лицо лежащего, всем своим неестественным весом навалившись на жертву.
Артем понял: это не сон. И не бред. Это борьба за оболочку. Тот, кто пришел из зеркала, тот, кто стучал в окно, теперь пытался выселить хозяина окончательно.
Зеркало было уже в метре. Артем выставил руки вперед, готовясь к удару, но вместо твердой поверхности его пальцы погрузились в ледяную субстанцию.
Рывок. Вспышка боли во всем теле, словно его пропустили через мясорубку.
Артем открыл глаза.
Он лежал на своей кровати. В своей спальне. Реальной спальне.
Но он не мог пошевелиться. Его тело ему не подчинялось. Он был заперт внутри собственного черепа, как зритель в первом ряду.
Над ним нависало лицо. Его собственное лицо.
Только сейчас оно принадлежало не ему.
Двойник сидел на нем верхом, прижимая руки Артема к кровати коленями. Подушка валялась на полу. Тварь улыбалась той самой вертикальной улыбкой, но теперь ее черты медленно, как глина, сдвигались, принимая нормальный, человеческий вид.
-- Доброе утро, -- произнес двойник голосом Артема. -- Как спалось?
Артем попытался закричать, но губы не шевелились. Он попытался вдохнуть, но грудная клетка оставалась неподвижной. Он не контролировал дыхание. Он вообще ничего не контролировал.
-- Тише, тише, -- прошептал двойник, наклоняясь к самому уху. -- Не дергайся. Ты теперь пассажир.
Существо медленно поднялось с кровати. Артем почувствовал, как его тело встает, повинуясь чужой воле. Ноги коснулись холодного ламината. Руки потянулись вверх, сладко потягиваясь.
-- Как же хорошо, -- пробормотал двойник, разминая шею. Хруст позвонков отдался в голове Артема чудовищным грохотом. -- Тесновато, конечно, но я разношу.
Двойник подошел к окну. Шторм закончился. Утреннее солнце заливало двор. Люди спешили на работу, машины выезжали с парковки. Обычный, скучный, безопасный мир.
Но Артем смотрел на этот мир чужими глазами.
-- Знаешь, Артем, -- сказал захватчик, глядя на свое отражение в оконном стекле. -- Твоя семья передавала привет. Они скучают.
Двойник поднял руку и помахал своему отражению. В стекле отражался обычный парень в пижаме. Но Артем, запертый внутри, видел, что в отражении, за спиной парня, стоит вся его мертвая семья. Отец, мать, бабушка и девочка с крыльями мотылька вместо бантов.
Они махали в ответ.
-- Мы договорились, -- продолжил двойник, направляясь в ванную. -- Я поживу здесь, а ты посидишь в чулане. В дальнем углу подсознания. Там тихо, темно и никто не беспокоит. Как ты и любишь.
Он зашел в ванную и включил свет. Яркая лампа ударила по глазам. Двойник посмотрел в зеркало над раковиной.
-- А если будешь шуметь... -- Он оскалился, проверяя зубы. Зубы были ровными, белыми. Обычными. -- ...я отдам тебя им. Насовсем.
Двойник подмигнул своему отражению. Потом открыл кран, умылся холодной водой, вытер лицо полотенцем и широко, искренне улыбнулся.
-- Отличный день, чтобы начать жизнь с чистого листа, -- сказал он бодро.
Внутри своего разума Артем закричал. Он кричал изо всех сил, вкладывая в этот беззвучный вопль весь свой ужас и отчаяние.
Но губы в зеркале даже не дрогнули.
Двойник насвистывая веселую мелодию, вышел из ванной и выключил свет, оставив Артема в полной темноте его собственного сознания.
Щелк.
Артем вывалился на холодный линолеум, больно ударившись коленом. Инерция протащила его вперед, и он распластался на полу, ожидая удара о стену больничного коридора, который видел мгновение назад.
Но удара не последовало. И стерильного запаха больницы тоже не было.
Пахло пылью, старой бумагой и жареным луком. Запах был настолько домашним и въевшимся в память, что Артема затошнило. Он поднял голову.
Он лежал на ковре в гостиной своей детской квартиры. Той самой, из которой они съехали двадцать лет назад, после смерти бабушки. Ковер с красным орнаментом, который он в детстве часами разглядывал, водя пальцем по узорам-лабиринтам, был как новый.
Артем медленно сел. Зуд в руке прекратился. Бугорок исчез, словно рассосался. Кожа на запястье была гладкой и чистой.
-- Ну наконец-то, -- раздался скрипучий голос.
Артем обернулся. В центре комнаты, за круглым столом, покрытым кружевной скатертью, сидели они. Вся семья.
Во главе стола -- отец. Не раздутый утопленник из ванной, а такой, каким Артем помнил его в лучшие годы: в клетчатой рубашке, гладко выбритый, строгий. Рядом -- мать, молодая и красивая, в нарядном платье. С другой стороны -- бабушка, перебирающая спицами какой-то бесконечный серый шарф.
И еще там был четвертый стул. На нем сидела маленькая девочка лет шести, с белыми бантами в косичках. Она болтала ногами, не достающими до пола, и внимательно смотрела на Артема черными, немигающими глазами.
-- Садись, Артемка, -- бабушка кивнула на пустую табуретку, стоящую отдельно, в центре ковра, как на допросе. -- Мы уже заждались. Чай остывает.
На столе действительно стоял сервиз с позолотой. Но в чашках вместо чая плескалась та самая густая черная жидкость.
-- Где я? -- голос Артема дрогнул. Он поднялся с ковра, но ноги были ватными.
-- Дома, -- ответил отец, отхлебывая из чашки. Черная капля сбежала по его подбородку, но он не вытер ее. -- Ты всегда был здесь. Просто иногда... отвлекался.
-- Я не отвлекался! -- выкрикнул Артем. -- Я жил! Я вырос, я работаю, у меня... у меня была жизнь!
Девочка с бантами хихикнула. Звук был сухим, как треск сухих веток.
-- Жизнь, -- передразнила она. -- Ты называешь жизнью то, что видишь в окне?
-- О чем вы? -- Артем попятился к выходу, но двери в коридор не было. Вместо нее стена была заклеена старыми газетами с некрологами.
-- Мы говорим о твоем сне, сынок, -- мягко сказала мать. Она взяла нож и начала намазывать на кусок батона что-то серое, похожее на паштет. Присмотревшись, Артем с ужасом понял, что это влажная, серая пыль, скатанная в комки. -- Ты слишком долго спал. И тебе снились глупости. Работа, ипотека, одиночество... Зачем тебе это?
-- Мы тебя любим, -- прошамкала бабушка, не отрываясь от вязания. -- Мы хотим, чтобы ты вернулся в семью. Полностью.
-- Я не сплю! -- Артем ущипнул себя за руку. Больно. Реально. -- Вы все мертвы! Папа умер от инфаркта, мама от рака, бабушка... Вы -- галлюцинация!
Отец со стуком поставил чашку на блюдце. Звук был тяжелым, словно упал кирпич.
-- Мертвы? -- переспросил он, и его лицо на секунду пошло рябью, как плохо настроенный телевизор. -- Смерть -- это просто выход из комнаты, Артем. Мы вышли. А ты застрял в дверях. И сквозишь.
-- Сквозишь, сквозишь, -- подхватила девочка, раскачиваясь на стуле. -- Твоя кожа стала тонкой. Через нее видно кости. Через нее видно нас.
Она спрыгнула со стула и подошла к Артему. Вблизи он увидел, что ее банты -- это не ткань, а свернутые крылья огромных белых мотыльков, которые медленно шевелились.
-- Ты должен выбрать, братик, -- прошептала она, глядя ему в глаза. -- Или ты снимаешь этот костюм, -- она ткнула пальцем ему в грудь, -- и садишься с нами пить чай. Навсегда. Или...
-- Или что? -- Артем отшатнулся от нее.
-- Или мы поможем тебе его снять, -- закончил отец.
Он встал. За ним поднялась мать. Бабушка отложила вязание, и Артем увидел, что спицы -- это длинные, тонкие костяные иглы.
Они начали медленно приближаться к нему.
-- Это всего лишь больно в первый раз, -- успокаивающе сказала мать, поднимая нож с серой пылью. -- Как пластырь оторвать. Р-раз -- и ты дома.
Артем оглянулся в поисках выхода. Газеты на стене зашуршали. Среди некрологов он увидел свое фото. И дату. Сегодняшнюю.
-- Нет... -- прошептал он.
Он рванулся к окну. Оно было занавешено плотными, пыльными шторами. Артем сорвал их.
За окном не было улицы. Не было двора, качелей и деревьев.
Там была бесконечная, серая пустота, в которой плавали гигантские, размером с дом, куски мебели: перевернутый диван, разбитый торшер, старый телевизор. И среди этого мусора медленно дрейфовало огромное зеркало в тяжелой раме.
-- Некуда бежать, Артемка, -- голос бабушки звучал уже совсем рядом. -- Квартира закрыта. Ключи у папы. А папа их проглотил.
Артем почувствовал, как чья-то маленькая, цепкая рука схватила его за лодыжку. Девочка. Ее пальцы сжались с нечеловеческой силой, дробя кость.
-- Отдай кожу! -- взвизгнула она, и ее лицо треснуло пополам, открывая пасть, полную таких же игольчатых зубов, как у двойника за окном в первой главе.
Артем взвыл от боли и ударил ее второй ногой. Она отлетела, как тряпичная кукла, но тут же вскочила, неестественно выгибая спину.
Отец и мать были уже в двух шагах.
-- Держите его! -- скомандовал отец. -- Мать, режь со спины, там застежка!
Артем вжался в подоконник. Стекло за его спиной было единственной преградой между ним и серой бездной.
"Не смотри в зеркало. Оно уже зашло".
Но зеркало было там, снаружи. В пустоте. И оно приближалось, вращаясь, как лезвие гильотины.
И в этом зеркале, летящем сквозь хаос, Артем увидел нечто иное. Он увидел свою реальную спальню. Свое тело, лежащее на кровати. И темную тень, склонившуюся над ним. Тень душила его тело подушкой.
-- Я не умер! -- заорал Артем. -- Я еще там! Я просто сплю! Вы врете!
Он схватил тяжелый горшок с засохшим алоэ с подоконника и швырнул его в отца. Горшок прошел сквозь грудь отца, как сквозь дым, и разбился о стол.
-- Ты не спишь, дурачок, -- ласково сказала мать, занося нож. -- Ты просыпаешься.
Артем понял, что есть только один путь. Не к ним. И не в эту комнату.
Он развернулся и с разбегу прыгнул в закрытое окно.
Стекло не разбилось. Оно лопнуло, как мыльный пузырь, и Артем полетел в серую пустоту, навстречу гигантскому вращающемуся зеркалу.
Артем закричал. Это был не крик ужаса, а короткий, хриплый спазм, вырвавшийся из легких вместе с остатками воздуха. Он судорожно схватил себя за плечи, грудь, бедра. Пальцы нащупали ткань футболки и джинсов, под ними – теплую, влажную от пота плоть.
Кожа была на месте.
Он моргнул, и наваждение рассеялось. На кухонном столе не было никакой кожи, только грязная клеенка и пустая тарелка. Женщина в халате матери тоже исчезла. Табуретка была пуста, но она все еще слегка покачивалась, будто кто-то только что встал с нее.
Однако черная вода на полу была реальной. Она уже не била фонтаном, но стояла плотной, маслянистой лужей, медленно подбираясь к его кроссовкам. От жидкости исходил сладковатый запах гнилых цветов и формалина.
Артем попятился обратно в коридор, тяжело дыша. Его трясло. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось болью в ребрах. Но страшнее всего было другое ощущение.
Зуд.
Все тело под одеждой нестерпимо чесалось. Казалось, тысячи невидимых муравьев бегают прямо под эпидермисом. Артем с силой потер предплечье, пытаясь унять это чувство, но зуд был не на поверхности. Он шел из глубины, от мышц.
"Кожа мне жмет", -- вспомнил он слова своего двойника.
Артем вывалился в коридор. Проем на кухню за его спиной начал медленно затягиваться. Края дверной коробки размягчились, потекли, словно плавящийся воск, сужаясь в неровный, пульсирующий сфинктер.
Ему нужно было спрятаться. Найти место с одной дверью, которую можно забаррикадировать. Ванная.
Он рванул к двери санузла, расположенной напротив кухни. Ручка была скользкой, но дверь поддалась. Артем влетел внутрь, захлопнул створку и дрожащими пальцами защелкнул шпингалет.
В ванной было темно и душно. Здесь пахло сыростью и старым мылом. Артем нащупал выключатель, щелкнул им, но свет не зажегся. Вместо этого в темноте вспыхнул тусклый, зеленоватый огонек.
Светилась вода в ванной.
Чугунная чаша была до краев наполнена той же черной вязкой жижей, что и на кухне. Только здесь она слабо фосфоресцировала. Поверхность жидкости была идеально гладкой, как черное зеркало.
"Не смотри в зеркало", -- всплыло в памяти сообщение.
Артем отвернулся, прижимаясь спиной к двери. Он сполз вниз, на холодный кафельный пол, обхватив голову руками. Ему нужно было просто переждать. До утра. До рассвета. Солнце должно все исправить.
Внезапно зуд в левой руке сменился резкой, жгучей болью. Словно кто-то провел изнутри раскаленной иглой от локтя до запястья.
Артем зашипел и закатал рукав толстовки. В зеленоватом отсвете от ванной он увидел свою руку.
Под кожей что-то двигалось.
Это был бугорок размером с грецкий орех. Он медленно полз вдоль лучевой кости, раздвигая волокна мышц. Кожа над ним натянулась и побелела, став почти прозрачной. Артем с ужасом наблюдал, как бугорок пульсирует, живет своей жизнью.
-- Выпусти меня, -- раздался тонкий, писклявый голосок.
Артем дернулся. Голос шел не из-за двери. И не из вентиляции.
Он шел от его левой руки.
Бугорок остановился у запястья. Кожа в этом месте начала истончаться, проступая синевой вен.
-- Здесь тесно, Артем, -- снова пропищало существо внутри его руки. Теперь Артем узнал этот голос. Это был голос его младшей сестры, которая не родилась -- у матери случился выкидыш, когда Артему было шесть. Он никогда не слышал ее голоса, но почему-то точно знал: это она.
-- Этого не может быть, -- прошептал он, впиваясь ногтями правой руки в бугорок, пытаясь раздавить его, остановить, сделать хоть что-то.
Под пальцами прощупывалось что-то твердое, похожее на маленький скрюченный эмбрион.
-- Больно! -- взвизгнула рука.
И тут вода в ванной плеснула.
Артем вскинул голову. Из черной жижи медленно поднималось что-то массивное. Сначала показалась макушка с редкими, слипшимися волосами. Потом бледный, раздутый лоб.
Это был его отец. Или то, что когда-то им было. Тело выглядело так, словно пролежало в воде не пять лет, а вечность. Кожа была серой, местами отслаивалась лохмотьями, открывая под собой не мясо, а гладкую, блестящую поверхность зеркала.
Мертвец открыл глаза. У него не было зрачков -- только сплошная бельма.
-- Мы собрались, сынок, -- прохрипел отец. Его рот не открывался, звук шел прямо из горла, булькая и клокоча. -- Пора решать, что с тобой делать. Ты стал бракованным.
Артем вжался в дверь. Шпингалет за спиной жалобно звякнул.
-- Я не бракованный! -- выкрикнул Артем, чувствуя, как слезы текут по щекам. -- Я живой! Оставьте меня!
-- Живой... -- протянула "сестра" из его руки. Бугорок начал яростно биться, пытаясь прорвать кожу. -- Живые не живут в мертвых домах. Ты забыл, Артем? Ты забыл, когда мы переехали?
Отец в ванной поднялся в полный рост. С него стекала черная жижа, но капли не падали вниз, а взлетали вверх, к потолку, собираясь там в грозовую тучу.
-- Ты занял чужое место, -- прогудел отец, делая шаг через бортик ванной. -- Твоя оболочка износилась. Ты впустил сквозняк.
В дверь за спиной Артема постучали.
Тук-тук-тук.
Вежливый, интеллигентный стук.
-- Артем, открой, это мама, -- раздался мягкий голос из коридора. -- Я нашла твою кожу. Я ее погладила. Выходи, нужно переодеться. А то в этой ты выглядишь... помятым.
Артем оказался в ловушке. Спереди -- раздутый утопленник с зеркальными внутренностями. В руке -- паразит, рвущийся наружу. Сзади -- мать с его выглаженной кожей.
Он посмотрел на зеркало над раковиной. Оно было единственным предметом в комнате, который казался нормальным. Обычное прямоугольное зеркало. Но в нем не было отражения Артема, отца или ванной.
В зеркале отражался длинный больничный коридор, залитый ярким, стерильным светом. И в конце этого коридора стояла открытая дверь, за которой виднелась зеленая трава и солнце.
-- Не смотри в зеркало, -- прошептал Артем самому себе, сжимая пульсирующую руку.
-- Ложь, -- булькнул отец, протягивая к нему мокрые, разбухшие руки. -- Там выход. Иди к свету, сынок.
Артем понял, что выбора нет. Отец был уже в полуметре. Запах гнили стал невыносимым. Артем вскочил, наступил ногой на край раковины и, зажмурившись, с размаху ударил головой в зеркальную гладь.
Он ожидал звона стекла, боли, порезов.
Но поверхность зеркала подалась мягко, как пленка поверхностного натяжения воды, и с чавкающим звуком втянула его внутрь.
