Мухи появились в самую жару, на исходе июля. Сначала все просто ругались. Насекомые заполнили кухни и кафе, ползали по витринам с фруктами и кучковались в стеклянных автобусных остановках, превратившихся в настоящие парники. В супермаркетах спреи от насекомых разлетелись за два дня. В моем магазине у дома над пустыми полками повесили объявления: «Не больше двух банок в одни руки», хотя ограничивать было уже нечего.
В первую же ночь я обнаружил у себя в спальне трех мух. Одна кружила вокруг лампочки, две другие бились о стекло, издавая сухой, дробный стук.
Перед сном я их прихлопнул. К утру появилось еще шесть.
Никто не понимал, откуда они берутся. В новостях грешили на аномальный зной и горы мусора из-за забастовки коммунальщиков, но это не объясняло, почему они кишат даже в вылизанных до блеска квартирах и офисах. Люди выкладывали фотографии туч насекомых, облепивших розетки и пожарные датчики. Одна женщина сняла видео, как мухи пролезают сквозь щели в вытяжке у нее в ванной.
Какое-то время это была главная тема для разговоров. А потом люди резко замолчали.
Впервые я заметил неладное на работе. Муха села на край кофейной чашки Амелии, когда та рассчитывала покупателя. Насекомое неторопливо поползло по ободку, потирая лапки. Амелия мельком взглянула на него и продолжила разговор. Я ждал, что она смахнет муху.
Вместо этого она поднесла чашку к губам и сделала глоток.
Когда Амелия наклонила чашку, муха оказалась прямо под ее носом. Крылья насекомого задрожали в горячем паре. Девушка сглотнула, опустила чашку и улыбнулась клиенту, будто ничего не произошло.
— У тебя там муха, — сказал я, когда покупатель ушел.
Амелия опустила глаза: — Оу.
Она протянула палец к ободку. Муха перебралась на него почти мгновенно.
Почему-то это зрелище жутко меня передернуло — куда сильнее, чем если бы она просто ее не заметила. Мухи себя так не ведут. Они улетают от малейшего движения. Они будут до одури биться в закрытое стекло рядом с открытой форточкой, но никогда не переползут на подставленный палец.
Амелия поднесла палец ближе к лицу. Крылья затрепетали, касаясь ее кожи.
— Осторожнее, — тихо произнесла она.
Я думал, это она мне. Но Амелия не спеша подошла к выходу и выпустила муху на улицу.
Когда она вернулась, я все еще ошарашенно смотрел на нее.
— Ты пила кофе, когда она сидела на чашке.
Она пожала плечами: — Она просто отдыхала.
Эта фраза быстро стала общим местом.
Так говорили, когда мухи садились на еду или ползали по голым рукам. Так говорили, если находили муху в волосах младенца или на свежей ссадине. Если кто-то отшатывался, окружающие лишь мягко улыбались и успокаивали: не бойся, она просто отдыхает.
Еще неделю назад Амелия гонялась за ними по складу с свернутым журналом, едва не сбив стеллаж. Теперь же она говорила о них с той трепетной нежностью, с какой обычно говорят об испуганных бездомных котятах.
Я спросил, почему она больше не пользуется дихлофосом. Лицо Амелии изменилось. Едва заметно, лишь уголки губ дернулись, будто я произнес нечто неоправданно жестокое. Она ответила, что мухи никому не причиняют зла.
— Они переносят инфекции, — возразил я.
Я усмехнулся, думая, что она шутит.
Она не улыбнулась в ответ.
В следующие несколько дней я стал замечать: люди больше вообще от них не отмахиваются. Мужчина в кафе возле работы спокойно пил кофе через пластиковую крышку, пока по ней ползала муха. Когда она подобралась к самому отверстию, он лишь переждал секунду, пока она отползет, и продолжил пить.
Вскоре соцсети заполнились роликами.
Люди снимали, как протягивают ладони и ждут, пока на них сядет муха. Родители умилялись, когда насекомые ползали по кулачкам их детей. Одна женщина сидела не шевелясь, пока десятки мух копошились у нее на щеках, лбу и забирались в волосы.
Видео набрало почти два миллиона лайков. Я пересмотрел его дважды, пытаясь понять, почему в комментариях нет ни капли отвращения.
Люди писали, что это прекрасно. Говорили, что ее избрали.
Сперва я решил, что это очередной дурацкий сетевой сленг. Мем-однодневка, который забудется через неделю.
А потом это слово произнесла моя соседка по квартире.
Вернувшись вечером домой, я застал Самиру на кухне. Она сидела за столом, сложив руки на коленях. Окна, несмотря на духоту, были наглухо закрыты. Воротник ее футболки потемнел от пота, а в воздухе стоял тяжелый сладковатый запах гниющих бананов и теплого мусора.
Прямо у нее меж бровей сидела муха. Она была крупнее тех, что я видел на улице, — угольно-черная, с четко различимым жестким пушком на спинке.
— Ты почему окна замуровала? — спросил я.
— Не хочу, чтобы она улетела.
Я бросил сумку у двери: — Что?
Самира улыбнулась, не поворачивая головы: — Она выбрала меня.
Я смотрел, как муха медленно сползает по переносице, останавливается у самой ноздри и опускает головку.
— Сними эту дрянь с лица.
Самира попросила не устраивать драму. Муха уже добралась до края ноздри; с каждым вдохом девушки одна из ее лапок слегка поднималась.
Я сорвал с крючка кухонное полотенце и резко полоснул им в воздух. Самира визгнула, закрыла лицо руками и вскочила, опрокинув стул. Муха свечой взмыла к потолку.
Самира никогда не повышала голос, даже когда злилась, но сейчас она орала на меня так, будто я совершил нечто чудовищное.
Муха кружила над нами, заполняя кухню тяжелым гулом. Каждый раз, когда она пролетала мимо лампы, по лицу Самиры содрогалась ее тень.
— Она моя! — выкрикнула соседка.
Я ушел к себе, пока ссора не зашла слишком далеко.
Ночью я проснулся от зудения над самым ухом. Смахивая наглеца, я заехал себе ладонью по щеке и сел на кровати, запутавшись в одеяле. В комнате стояла тьма, лишь сквозь шторы пробивался оранжевый свет уличных фонарей.
Я включил бра. На стене возле подушки сидела муха. Кожу у уха до сих пор покалывало; я с силой потер ее ладонью, потом схватил с тумбочки попавшуюся под руку книгу и от души шарахнул по стене.
Брюшко лопнуло с сухим хрустом. Когда я отнял книгу, одно крыло осталось прилипшим к обоям, а остальное месиво сползло вниз темным потеком.
Я вытер след салфеткой, выкинул ее в мусорку в ванной и лег спать.
Утром Самира стояла в дверях моей спальни. В ее пальцах была зажата та самая мятая салфетка. Из бумаги торчала тонкая черная лапка.
— Что ты сделал? — спросила она. Голос ее дрожал от горя.
Я буркнул, что муха залетела ко мне в комнату. Глаза Самиры наполнились слезами. Не сказав больше ни слова, она унесла салфетку на кухню и бережно развернула ее на столе.
Тело мухи превратилось в лепешку. Из раздавленного брюшка вытекла мутная желтоватая жижа, въевшаяся в бумагу.
Самира кончиком пальца коснулась лапки.
— Извини, — прошептала она.
— Извини, что она так с тобой.
Жить в квартире стало невыносимо. Самира перестала выносить мусор, потому что над ведром кружили мухи. Она оставляла на столе тарелки с фруктами, пока те не покрывались плесенью и не стекали соком. Воздух пропитался тошнотворной приторной гнилью. По краям раковины появились мелкие белые черви. Когда я попытался их смыть, Самира встала грудью.
— Не трогай. Они еще не готовы.
Она завороженно смотрела на извивающийся ком: — Не знаю.
Мухи ходили за ней из комнаты в комнату. Не тучи — ровно столько, чтобы это не казалось нашествием. Обычно всего одна.
Вскоре я понял, что вижу это повсюду.
По одной мухе на человека. Одна сидела на плече у водителя автобуса. Другая ползала по дамской сумочке в метро. У малыша в коляске муха уютно устроилась в мягкой складке под подбородком, а мать смотрела на нее с тихой, почти молитвенной нежностью.
Они действовали не хаотично. Теперь я был уверен в этом на сто процентов. Они не летали от одного к другому и не кружили по помещению в поисках еды. Каждая муха держалась строго «своего» человека — на одежде, в волосах или на голой коже.
Некоторые с ними разговаривали.
Амелия держала свою на кассовой стойке. Насекомое покорно ждало рядом с терминалом, пока она пробивала чеки, лишь изредка поведя крыльями. Амелия даже стала приносить им крошки в пластиковой крышке от бутылки.
Я заметил, что мухи живут всего пару недель.
Амелия искренне удивилась. Ее взгляд перевел на спутницу у кассы.
Она мягко улыбнулась: — Только не эти.
Я перестал ходить в обед в комнату отдыха. Мухи кружили над обедающими коллегами, переступали по зубьям вилок и садились на приоткрытые губы между кусками еды. Никого не смущало, что насекомые трогают их обед.
К концу недели из кафе возле работы исчезли защитные сетки над выпечкой. В пекарне напротив их сняли после жалоб покупателей: мол, сетки выказывают «неуважение» к мухам. Теперь они беспрепятственно ползали по глазированным булочкам и забирались между слоями круассанов, пока люди молча стояли в очереди.
Новости тоже изменились. Репортажи об угрозе эпидемии испарились. Рекламу дезинсекции убрали из эфира. Ученый, ранее предупреждавший об опасности заражения, публично извинился, заявив, что его прошлые выводы опирались на «устаревшие данные».
Городские власти призвали жителей отказаться от химикатов.
Одного мужчину арестовали за то, что он поджег рой мух над мусорным баком. На снятом очевидцами видео было видно, как прохожие с бранью скручивают его, пока другие падают на колени вокруг обугленных тушек.
Плакали они громче, чем кричал от боли задерживаемый.
Я стал носить в сумке баллончик дезодоранта и зажигалку. Не потому, что собирался кого-то жечь. Просто мне нужно было хоть какое-то оружие.
Ко мне мухи подлетать перестали.
Сперва я вздохнул с облегчением. Никакого назойливого гудения над ухом по ночам. Никаких черных точек на зеркале в ванной, пока я чищу зубы. Они заполнили весь город, но вокруг меня образовалась какая-то стерильная зона.
А потом люди начали это замечать.
Первой была Амелия. Я расставлял товар на полках, когда она подошла и спросила, где моя. Я сделал вид, что не услышал, но она подошла вплотную и стала пристально всматриваться в стеллажи и светильники над моей головой.
Когда я ответил, что у меня никого нет, муха у нее на груди замерла.
В магазине было полно народу, но гул голосов мгновенно стих. Мужчина у двери медленно повернул голову. На уголке его глаза сидела муха, лапки которой прятались прямо в его ресницах.
Амелия потянулась к моему запястью. Я отшатнулся. Ее лицо исказилось — не от гнева, а от глубокой, почти брезгливой жалости.
Я ушел с работы раньше времени.
Самира была у себя. Дверь в ее спальню стояла настежь, а шторы, несмотря на дневное солнце, были плотно задернуты.
Она лежала поверх покрывала. От груди и выше ее тело было полностью покрыто мухами.
Столько я не видел ни на одном человеке. Они копошились в ее волосах, выстраивались шевелящимися дорожками на щеках, густо облепили ноздри и губы, давят друг друга и пытаясь пролезть в мокрые щели.
Я застыл в дверях, не в силах сделать вдох.
Она открыла глаза. Мухи сидели прямо на веках. Одна застряла между ними и исчезла в глубине, когда соседка моргнула.
— Ты дома, — проговорила она. Голос звучал глухо, будто забитый ватой.
Я сделал шаг в комнату. При моем приближении рой пришли в движение. Завибрировали сотни крыльев, издавая низкий, вибрирующий гул, отдающий прямо в зубах.
Она улыбнулась. Из-за ее зубов выползли три жирные мухи.
Я споткнулся, отступая назад, и зажал рот рукой.
Самира медленно села. Мухи двигались вместе с ней, не покидая кожи и одежды. Некоторые уползали под воротник — ткань на ее груди ходила ходуном.
— Ты свою испугал, — сказала она.
— Ты же знаешь, что я ее убил.
Гул мгновенно оборвался. Каждая муха в комнате замшела.
Улыбка сошла с лица Самиры.
— Не надо было говорить этого при них.
Она протянула ко мне руку.
Я заперся в своей спальне и прижал к двери тяжелый комод. Самира не стала погони. Почти час в квартире стояла гробовая тишина.
А потом началось зудение.
Оно зародилось у окна и мгновенно раскатилось по всей комнате. Тысячи крыльев бились в узком пространстве вокруг меня. Этот звук проникал из-за изголовья кровати, просачивался из-под барабанящих барабанных перепонок половых досок.
Я изо всех сил зажал уши руками.
Что-то сухо застучало по вентиляционной решетке над кроватью. Из отверстия показалась черная головка. Затем рядом высунулась вторая.
Их тельца с треском давки протискивались сквозь узкие щели. Лапки судорожно шарили в воздухе.
Я выхватил из сумки дезодорант и зажигалку. Но прежде чем я успел выбить искру, из-за двери раздался голос Самиры:
— Они просто хотят помочь.
Ручка двери дернулась. Комод натужно заскрипел.
— Ты их нервируешь, — ответила она. Голос её звучал усыпляюще-ласково.
Зудение переросло в сплошной рев. Мухи начали вываливаться из вентиляции одна за другой, падая на покрывало и тут же взмывая в воздух.
Я яростно брызнул струей из баллончика. Насекомые посыпались на одеяло, корчась в конвульсиях.
За дверью дико, нечеловечески закричала Самира. Вопль прервался на полуnote и перешел в жидкое, хлюпающее клокотание. Затем в дверь с такой силой что-то врезалось, что комод ощутимо сдвинулся.
Я распахнул окно и выскочил на пожарную лестницу. Раскаленный металл прожигал носки. Я резво пошел вниз, хватаясь за перила, пока из моего окна валила черная туча.
Я не понимал, почему они не бросаются за мной. Они просто облепили раму и провожали меня взглядом.
В окне за их спинами появилась Самира. Ее лицо было темным от сплошного слоя насекомых. Они набились ей в рот, растягивая щеки и насильно разжимая челюсти. Из ноздрей гроздьями вылезали новые.
Она подняла руку. Сначала я подумал, что она машет. А потом понял — она указывает на меня пальцем.
На тротуаре внизу стояли люди. Все как один они смотрели наверх, на меня. И у каждого была муха.
Я рванул к ближайшей станции метро. Никто не пытался меня схватить, но головы прохожих поворачивались вслед за каждым моим шагом. Мухи вспархивали со своих мест, зависали на секунду и снова усаживались на хозяев.
На станции было не протолкнуться. Духота липла к кафельным стенам, неся тяжелый запах пота. Я проскочил через турникеты и ввалился в первый же прибывший поезд.
Вагон был забит под завязку. Я встал у дверей, тяжело дыша. С каждого сиденья на меня уставились глаза. И на каждом пассажире сидела муха.
Одна — на лбу у женщины. Другая — на лысине читающего газету мужчины. Третья — на руке девочки-подростка, сжимающей телефон.
Никто не произносил ни звука.
Двери хлопнули, и состав ушел в тоннель. Едва окна затянула черная пустота, мухи начали подниматься.
Не все сразу. Первая слетела с плеча ближайшего ко мне мужчины. За ней поднялась вторая — с женщины рядом.
Одна за другой они взмывали в воздух.
Вагон заполнился плотным, вибрирующим гулом.
Десятки тел закружили под плафонами. Их тени заплясали по лицам пассажиров, но никто не пригнулся, никто не поднял руки.
Каждое лицо в вагоне было обращено ко мне.
Рой сгустился над моей головой. Я сжался в комок и закрыл лицо руками. Они сели на руки.
Их лапки оказались неожиданно легкими. Крошечные колкие точки задвигались по коже, прощупывая каждый волосок, каждую пору. Новые сотни оседали на шее, заползали под футболку. Крылья жужжали у самых ушных раковин. Что-то вцепилось в волосы и прижалось к самой коже головы.
Я закричал, умоляя о помощи.
Ближайшая женщина подалась вперед. Ее глаза блестели от искреннего сочувствия.
— Не шевелись, — мягко проговорила она. — Ты убил первую. Теперь их нужно больше.
Муха села мне на нижнюю губу. Я судорожно сжал челюсти. Остальные облепили рот, вжимаясь в щель между губами. Их лапки быстро-быстро задвигались, нащупывая лазейку внутрь.
Поезд мчался сквозь тьму тоннеля, пока рой заживо погребал мое лицо, и когда первая муха с усилием втиснулась мне глубоко в ноздрю, весь вагон облегченно вздохнул.
