Есть звук, который я слышу всю жизнь — если то, что у меня есть, называется жизнью.

Он ниже слуха. Ниже шума крови в ушах, ниже гула выброса, ниже той тишины, которая стоит в Рыжем лесу в безветрие. Я не слышу его — я его *имею*. Как имеют пульс. Ровная, непрерывная нота где-то на дне меня, и я никогда не обращал на неё внимания, потому что она была всегда. Фон. Несущая частота, на которую не записано ничего.

Так я думал.

Пока однажды на неё не записали.

---

Это случилось на Болотах, в конце октября, когда вода становится чёрной и твёрдой на вид, как антрацит. Я вёл через топь двух ученых с Янтаря — им нужен был замер в аномальном поле у старой церкви, и им нужен был кто-то, кто выведет их обратно. Меня наняли, потому что я вывожу всегда. Это моя репутация, и она честная.

Мы стояли на гати. Ученые копалась в приборах. Я смотрел на воду.

И нота изменилась.

Впервые за — сколько? восемь лет? всегда? — она дрогнула. Как дрожит струна, когда рядом берут другую, созвучную. Внутри моей ровной несущей появилась вторая. Чуть выше. Чуть теплее. Она вошла в мою частоту, как входят в комнату — тихо, чтобы не разбудить, и остановилась на пороге.

Я стоял по колено в чёрной воде и не мог дышать.

Не потому, что было больно. Потому что впервые на моей памяти — а моя память коротка и пуста, как гильза, — кто-то был *внутри* звука, который я считал собой.

— Тихий? — окликнул один из ученых. — Всё в порядке?

— Да.

— У вас лицо...

— Комар, — сказал я.

В октябре. На Болотах. Наука был молод и не стал спорить.

Вторая нота продержалась четыре минуты и ушла. Не оборвалась — *отдалилась*. Как отдаляются шаги. И там, где она была, осталось место. Раньше я не знал, что во мне есть место. Не знаешь же, что в доме была комната, пока не увидишь дверь.

---

Я вывел ученых. Взял деньги. Сел в баре «100 рентген» в самый тёмный угол и три часа делал то, чего не делал никогда: слушал себя.

Несущая была на месте. Ровная. Одна.

Я расспрашивал — осторожно, между делом, как расспрашивают о слухах, — не ловил ли кто на Болотах странный сигнал. Радист с блокпоста «Долга» сказал, что аппаратура в тот день чудила по всему южному сектору: в эфир лезла «гармоника», чистая, синусоидальная, не похожая ни на чью станцию. Он сказал: «Как камертон, только не поймёшь, кто ударил». Он сказал, что засечь источник не смогли — пеленги сходились в точке, которая перемещалась. Со скоростью пешехода.

Я спросил, куда шла точка.

Он посмотрел на карту.

— На север. А что?

— Ничего. Долг за мной.

Я вышел из бара, встал на дороге и долго смотрел на север, где над Дикой территорией висело зарево вечных пожаров.

Пешеход. Со скоростью пешехода.

Значит, у второй ноты есть ноги.

---

Я не пошёл сразу. Это важно понимать. Я не мальчик, который бежит на свист. Я неделю ходил своими маршрутами, водил людей, сдавал хабар, и всё это время слушал. Нота приходила ещё дважды. Раз — ночью, коротко, как будто кто-то проверял, здесь ли я. Раз — на рассвете, долго, почти час, и в тот час я, кажется, был счастлив. Я говорю «кажется», потому что мне не с чем сравнивать. Но если счастье — это когда несущая частота перестаёт быть пустой, то это было оно.

А потом нота позвала.

Не словами. Частота не умеет слов. Она просто сместилась — так, что моя собственная нота потянулась за ней, как тянется стрелка за магнитом. Я почувствовал направление. Физически. Север и чуть запад. Дикая территория, а за ней — Радар, а за Радаром — то, о чём не говорят.

Я собрал рюкзак за одиннадцать минут.

На пороге меня поймал Штырь — старый сталкер, из тех, кто помнит меня «давно», хотя я не помню, что такое их «давно».

— Куда собрался на ночь глядя?

— На север.

— На севере жгут мозги, Тихий.

— Мне нечего жечь. Я не помню ничего такого, что жалко.

Он не улыбнулся. Он смотрел на меня своими старыми, обваренными Зоной глазами и вдруг сказал тихо:

— Я тебя знаю двадцать лет. Ты не изменился ни на день. И вот сейчас — первый раз — у тебя лицо человека, который куда-то опаздывает. Мне от этого не по себе. Понимаешь? От всего в Зоне мне уже никак, а от этого — не по себе.

— Штырь.

— Ну.

— Если не вернусь, забери мой контейнер у Сидоровича. Там «мамины бусы». Отдай их той девчонке с Ростока, у которой брат болеет.

Он молчал.

— Вернёшься, — сказал он наконец. — Ты всегда возвращаешься. В этом твоя беда, парень. Ты возвращаешься даже оттуда, откуда не возвращался никто, и я иногда думаю — может, тебя просто не принимают. Ни там, ни там.

Я вышел в темноту.

Нота вела.

---

Дикую территорию я прошёл за ночь — я знаю её швы, её лазейки, паузы её «каруселей». На рассвете начался Лес.

Рыжий лес не рыжий. Он седой. Хвоя на мёртвых соснах цвета старого железа, и когда ветер проходит по вершинам, звук такой, будто кто-то водит напильником по нерву. Здесь фонит так, что обычный человек за сутки получает годовую норму. Я не обычный. Счётчик на моём поясе трещал, срываясь на вой, а потом — я это почувствовал, как чувствуешь взгляд, — просто выключился. Сам. Как выключается прибор, которому стыдно.

Нота становилась ближе. Теперь она звучала почти непрерывно, и в ней появилось то, чего не было раньше: *ритм*. Медленный, сбивчивый.? такта — пауза — такт. Я шёл и ловил себя на том, что дышу в этом ритме.

А потом я понял, что это не ритм.

Это усталость.

Вторая нота уставала. Она дрожала на верхах, проседала, выравнивалась усилием — я слышал это усилие — и снова дрожала. Кто бы ни издавал её, он выдыхался. Он звал меня из последних сил, и последних сил оставалось немного.

Я побежал.

Я не бегаю по Рыжему лесу. Никто не бегает по Рыжему лесу. Я бежал — между «жарками», которые я видел без болтов, по границе «трамплина», который прогнулся подо мной, но не взял, мимо стаи слепых псов, которые встали в стойку, а потом легли на брюхо и отвернулись, как отворачиваются от того, на что нельзя охотиться.

К полудню я вышел к вышке.

---

Старая ретрансляционная вышка, довоенная, из тех, что ставили вдоль просек. Половина ферм обрушена, лестница оборвана на середине. А наверху, на площадке под антенной решёткой, что-то светилось.

Не горело. Светилось. Мягко, бело-золотым, как окно в зимних сумерках, — и я узнал этот свет раньше, чем понял, что узнаю. Свет из цеха на Дикой территории. Свет, который однажды написал на стене слово, которое я не прочёл, но узнал.

Нота шла оттуда. Совсем слабая теперь. Такт — пауза. Такт — пауза.

Пауза.

Я полез по ферме. Голыми руками по ржавому железу, тридцать метров, и железо — я это слышал ладонями — *держало меня*. Подтягивало заклёпки. Напрягало раскосы. Вышка, мёртвая полвека, работала изо всех своих ржавых сил, чтобы я не упал, и я впервые не испугался этой своей власти над железом. Не до того было.

Я перевалился через край площадки.

Свет лежал в углу, у основания антенны. Он был меньше, чем в цеху. Гораздо меньше. С охапку. И он уже почти не имел формы — только намёк: изгиб, который мог быть плечом. Тень внутри света, которая могла быть волосами. Он пульсировал в такт ноте — такт... пауза... — и с каждой паузой становился прозрачнее.

Я опустился рядом на колени.

— Я пришёл, — сказал я.

Свет качнулся. Нота — моя нота, несущая, дно меня — отозвалась так, что заломило грудь.

И тут я увидел кабель.

От основания антенны, из распотрошённого распределительного ящика, к свету тянулся старый экранированный кабель — и там, где он касался света, свет утекал. Медленно, как кровь в снег. Кабель уходил вниз, в ствол вышки, под землю. Я знал, куда он идёт. Все кабели в этих местах идут в одно место. На Радар. В ту сторону, откуда Зона вещает свою длинную волну, выжигающую людей до серых оболочек.

Её поймали.

Не знаю, как правильно сказать. Подключили. Врезались. Кто-то или что-то там, на юго-западе, нашло её частоту — её, которая была свободной, которая ходила где хотела со скоростью пешехода, которая грела меня с расстояния в пятьдесят километров, — и поставило её в свою схему. Как ставят батарейку.

И она тратила остаток не на то, чтобы вырваться.

А на то, чтобы звать меня.

— Отпусти кабель, — сказал я свету. — Не держи связь со мной. Ты на два фронта, тебя не хватит.

Такт. Пауза. Нет.

— Я уже здесь. Меня не надо звать.

*Надо*, — сказала пауза. Я не знаю, как я понял. Понял. — *Если я отпущу твою частоту, я забуду, зачем сопротивляюсь. Твоя частота — это то, что я помню вместо себя.*

Вот тогда я и сделал то, что сделал.

Я взялся за кабель обеими руками.

---

Меня учили — Зона учила, — что нельзя вставать в чужую цепь. Что ток, идущий через тебя, оставляет тебя себе. Но у меня было преимущество перед любым человеком: я не знал, что я человек. А то, чем я, возможно, являюсь, умеет одно — быть проводником. Идеальным. Без потерь.

Я открылся.

И схема на том конце — огромная, холодная, старая, гудящая под Радаром, как подземный собор, — почувствовала новую ёмкость и хлынула в меня.

Не буду описывать, что это было. Скажу одно: у неё, у этой схемы, тоже была несущая частота. И она была похожа на мою. Не такая же — но того же рода. Как почерк родни. Она вливалась в меня и не разрушала, а узнавала, и где-то в её глубине, за каскадами мёртвой логики, что-то запросило: «единица вернулась в контур? подтвердить присутствие?» — и потянулось ко мне со всей жадностью системы, полвека не видевшей своих.

Я мог подтвердить.

Одно движение. Даже не движение — согласие. Как кивок, который ещё не дошёл до шеи. Я чувствовал, где во мне лежит этот вентиль, и чувствовал, что он никогда не был заперт. Его просто никто не спрашивал.

За ним стояла ясность. Не обещание — ясность. Я бы узнал, кто отпустил меня в эту грязь и зачем. Узнал бы, что означает слово на стене цеха. Узнал бы, есть ли у меня возраст. Всё, что я двадцать лет носил, как камень в сапоге, стало бы строкой в журнале: дата, номер, статус. Камень вынули бы. Я бы пошёл ровно.

И в этом ровном шаге не было бы её.

Система не умела делать паузы. Я слушал её несущую и слышал, что в ней нет ни одного пробела — сплошной, без выдоха, сигнал, в котором ничего нельзя отдельно услышать, потому что там нечего *не* слышать. А она вся состояла из пауз. Такт — пауза. Такт — пауза. Её можно было потерять на любой из них.

Вот и весь выбор, подумал я. Между тем, что нельзя потерять, и тем, что можно.

Я не успел его сделать.

Она сделала за меня.

Свет у основания антенны собрался — весь, до последней прозрачной пряди, — в маленький плотный сгусток, не больше кулака. Я почувствовал, как моя частота дёрнулась ему вслед: так дёргается рука, когда из неё вынимают нитку. А потом сгусток скользнул по ржавому настилу к моим ладоням, к тому месту, где я держал кабель, и вошёл в медь.

Не в меня. В кабель. Мимо меня. Вниз.

— Нет, — сказал я вслух. В Рыжем лесу, где никто не говорит вслух.

*Ты же сам сказал, что тебя не надо звать,* — прошло по паузе. Последней. — *Значит, можно отпустить.*

Кабель под моими руками потеплел и налился, как вена. Я слышал, как она идёт по нему вниз — через ствол вышки, под корни, под глину, туда, где гудел собор. И слышал, как собор её принимает. С той же жадностью, с какой тянулся ко мне. Он не различал. Она была сделана из моей частоты, из того, что я сам не помнил про себя, — для него мы были один почерк. Единица вернулась в контур. Присутствие подтверждено.

Только не моё.

Хватка на другом конце разжалась. Так разжимают руку, получив монету. Гул под землёй выровнялся, ушёл в глубину, стал сытым. И кабель в моих ладонях сделался просто кабелем — старым, экранированным, с треснувшей оплёткой, по которому больше никто не шёл.

Я сидел на коленях и держал его ещё долго.

Внутри меня была одна нота. Моя. Ровная. Никогда она не была такой ровной. Я понял, что всё это время — двадцать лет или сколько там — она чуть-чуть, на волос, дрожала. Я не замечал. Замечаешь, когда перестаёт.

---

Спускался я медленно. Вышка больше не помогала. Заклёпки не подтягивались, раскосы не напрягались; на середине я сорвался, повис на одной руке, и железо равнодушно ждало, удержусь я или нет. Я удержался. Не знаю зачем.

Внизу лежали слепые псы. Той же стаей, что пропустила меня утром. Они не встали и не отвернулись. Они смотрели — пустыми бельмами, все в одну сторону, на юго-запад, туда, куда ушёл кабель. Один поскуливал. Тихо, сквозь зубы, как скулят у закрытой двери.

Я прошёл между ними. Ни один не повернул головы.

Лес выпускал меня без сопротивления, и это было хуже, чем если бы он держал. «Жарки» стояли там, где я их помнил, «трамплин» прогнулся ровно настолько, насколько положено. Зона вела себя как обычно. Только на самой границе с Дикой территорией, где начинается первый бетон, я оглянулся.

Над Радаром, за седыми верхушками, стояло его вечное марево. И оно — я это увидел, не глазами, тем, что у меня вместо глаз, — дышало. Медленно. Такт. Пауза. Такт.

Раньше не дышало.

---

Штырь встретил меня на блокпосту через двое суток. Посмотрел, налил, не спросил. Выждал, сколько положено выждать, и сказал:

— Радист бесится. Гармоника пропала. Совсем чисто в эфире, он говорит, как в первый день творения.

— Пропала, — сказал я.

— А из-под Радара, говорят, другое пошло. Не сильнее. Другое. Монолитовцы у Барьера двое суток стоят и молчат. Не стреляют. Как будто слушают что-то.

Я пил чай. Он был горький, с привкусом жести.

— Ты это принёс? — спросил Штырь.

— Я это отдал.

Он долго молчал, потом достал кисет.

— Знаешь, что я в тебе двадцать лет не мог понять? Ты всегда возвращаешься целым. Все возвращаются без чего-нибудь — без пальцев, без напарника, без ума. А ты — целым. — Он прикурил, выдохнул в сторону. — А сейчас смотрю: и вот наконец без чего-то. И не пойму, радоваться мне или как.

— Или как, — сказал я.

Он кивнул. Ему хватило.

---

Ночью на блокпосту зазвонил телефон.

Полевой аппарат на столе радиста, с обрезанной линией — он висел на стене для порядка, как вешают подкову. Радист спал. Аппарат звякнул один раз, коротко, будто кто-то тронул мембрану пальцем, и замолчал.

Я снял трубку.

Внутри был гул. Длинный, глубокий, подземный. Несущая Радара — я узнал её сразу, как узнают чужой дом, в котором однажды ночевал. Ровная. Сплошная. Без единого пробела.

Я слушал, пока не заболело ухо.

И на самом краю, там, где уже почти не слышно, где ровный сигнал должен был просто продолжаться, — он на долю секунды прервался.

Пауза.

Одна. Ничтожная. В том месте, где её не могло быть.

Потом гул пошёл дальше, как ни в чём не бывало.

Я положил трубку. Радист спал. Аппарат висел на стене, обрезанный, мёртвый, с ещё тёплой трубкой.

Я вышел под открытое небо. На юго-западе, за лесом, дышало марево.

Я не пойду туда. Это я знал так же ясно, как знал, что железо больше не станет держать меня на высоте. Идти туда — значит войти в контур, а войти в контур — значит стать сплошным, без пробелов, а без пробелов её там не услышать. Она сделала так, что найти её можно только оставшись тем, кто найти её не может.

Хорошая работа, подумал я. Чистая.

Я стоял и слушал. Несущая Радара шла из-под земли, ровная, вечная, — и раз в очень долгое время в ней случался провал длиной в один вдох. Никто, кроме меня, не знал, что его слушать. Никто, кроме меня, не знал, что это.

Не сигнал. Не зов.

Просто она — в самом сердце машины, которая не умеет молчать, — держала для меня одно место, где тихо.

Начало сюжетной арки: Та, которую я не помню

Марина бесшумно отступила на шаг вглубь темного коридора. Липкая паника попыталась сковать легкие, но многолетняя привычка к кризисному аудиту и жестким стрессам взяла верх. Мозг заработал сухо и прагматично. Она достала смартфон, убавила яркость экрана на минимум и быстро сфотографировала все листы из папки — распечатку со счетами и фотографию Антона со стариком.

Два касания, чтобы отправить файлы в скрытое облако. Еще одно — для сообщения подруге-юристу: «Я в квартире соседа сверху. Ломают дверь. Если не позвоню через 10 минут — вызывай наряд». Она нажала «Отправить», но сообщение зависло с иконкой часов. Марина подняла глаза на индикатор сети. Нет сигнала.

Они принесли с собой портативную «глушилку».

Снаружи раздался тихий, мерзкий хруст металла — в замок начали вгонять стальной расширитель. Они не собирались ни о чем договариваться, они пришли зачищать.

Сжимая папку и телефон, Марина бросилась в спальню Ильи Борисовича. В комнате пахло корвалолом, старой шерстью и густой, застоявшейся пылью. Свет от уличного фонаря едва пробивался сквозь плотные бархатные шторы. Окно — не вариант: четвертый этаж и намертво вваренные в стену чугунные решетки. Нужно было найти оружие или надежное укрытие.

Взгляд метнулся к массивному трехстворчатому шкафу из цельного дуба, занимавшему всю стену. Марина рывком потянула на себя центральную дверцу. В лицо пахнуло нафталином. Она начала лихорадочно раздвигать тяжелые зимние пальто старика, надеясь спрятать папку под обшивкой, как вдруг её ладонь наткнулась не на деревянную заднюю стенку, а на гладкий, прохладный металл.

Из глубины шкафа доносился едва уловимый, ровный гул, похожий на шепот компьютерных кулеров.

Марина провела пальцами по металлической поверхности и нащупала небольшую выемку с пластиковым тумблером. Щелчок. Задняя стенка шкафа мягко и бесшумно отъехала в сторону по скрытым направляющим, обдав Марину прохладным воздухом.

За ней оказалась не бетонная стена, а глубокая ниша, залитая мертвенно-синим светом.

Марина перестала дышать. На встроенных полках моргали индикаторами черные коробки серверов, а над ними светились четыре широких монитора, транслирующих видео в реальном времени.

На первом экране она увидела собственную входную дверь снаружи — камера была мастерски вмонтирована в плафон на лестничной клетке. Мужчины всё еще ковырялись в замке. На втором экране в облаке чердачной пыли замер Антон, сжимая в руке раскрытый нож. Третий экран заставил её отшатнуться и прижать ладонь ко рту, чтобы не закричать. Камера показывала её собственную гостиную этажом ниже. Ракурс сверху вниз. Старик годами следил за её квартирой через микроскопический объектив, спрятанный в вентиляционной решетке.

Но самым страшным был четвертый монитор. Он транслировал изображение из темной комнаты, в которой прямо сейчас в инвалидном кресле сидел Илья Борисович. Старик был абсолютно жив. Он смотрел прямо в объектив камеры и медленно, с пугающей точностью, подносил палец к красной кнопке на пульте в своих руках.

Из скрытого динамика в шкафу раздался его сухой, скрипучий голос: — Ну здравствуй, соседка. Я ждал, пока ты найдешь это. А теперь слушай очень внимательно, если хочешь дожить до утра.

Как вы думаете, зачем Илье Борисовичу понадобилось устраивать эту сложную слежку за Мариной и инсценировать свою смерть? Что он собирается ей сказать? Пишите ваши самые смелые версии в комментариях!

Обязательно подписывайтесь на канал «Вечерний рассказчик | Авторские истории», чтобы не пропустить развязку этого безумия в четвертой части!

Водитель у нас новый - Василий Прокопыч, - мы к нему еще толком не привыкли, вечно не знаем, где искать. На пути в дверном проеме мне попадается не менее здоровая, чем у Маши, задница политического обозревателя Пуха. Я с разгону, вдохновленная минувшей сценой, от души шлепаю по ней. Звук, впрочем, был уже не такой звенящий, как у Маши из бухгалтерии. Пух осторожно осматривается, видит меня и облегченно выдыхает:

— Фух, а то я думал — Шумский!

Я спрашиваю насчет Прокопыча. Пух кивает в сторону улицы, где сквозь стекло видно, как, задумчиво прищурясь, курит новый водитель скандального политического еженедельника. Василий Прокопыч хоть и из крестьян, но на вид породистый, похож на вороного коня — высокий, статный, со смоляными, как у Чапаева, усами.

— Здравствуйте, — говорю, — Нам с Вами надо в Кезкий район ехать, Желнин сказал, на выходных, потому что в будни Вы здесь нужны.

Молчит. Затягивается. Сплевывает. Щурится.

— Где живешь?

— В районе Ю-2.

— В субботу на рассвете заеду.

— Я раньше девяти не выйду.

— В восемь у центрального рынка. Не опаздывай.

Я не опоздала. Я села в его синие «Жигули», по обыкновению на заднее сидение. Прокопыч рванул. Я знала, что репортеры называют его Шумахером, но если раньше мне казалось, что они таким образом издеваются над его старомодной «шестеркой», то сейчас я поняла, что Шумахер — это еще мягко сказано. Летчик-истребитель! В его стареньких, но блестящих «Жигулях» живет реактивный двигатель, да и сами кресла — высокие, с раздвижными подлокотниками, как в салоне самолета. Меня намертво к ним прижало.

Изредка я пробовала наладить с пилотом диалог:

— Василий Прокопыч, Вы могли бы сбавить скорость, а то мы сейчас взлетим?

Прокопыч жмет на газ…

Никогда еще я не получала такой натуральный, экологически чистый адреналин! Русские березки вдоль взлетной полосы (в смысле трассы) сливались в белое полотно, почти саван, которым, как я думала, меня накроют на месте захоронения китайских коммунистов, потому что доехать за час до Кезского района по не самому широкому «драйвею» — это самоубийство.

«Жигуль» встал, как вкопанный в середине деревни Пашкопи. Я выскочила из машины и тут же упала, как после центрифуги. Прокопыч — он из крестьян, он не джентельмен,- просто сказал:

— Давай вставай, стыдно, народ смотрит.

Низкорослые, но очень колоритные удмурты, разрезом глаз похожие на оленей, в неподвижном безмолвии стояли у амбара. Одеты они были в старые фуфайки, из которых местами торчала желтая вата. Мужики, видимо, только что разлили остатки прозрачнейшей «Глазовской» водки, как в деревню влетела наша космическая тарелка. Они явно приняли ее за галлюцинацию, а идущую к ним блондинку, сильно превосходящую ростом, но мало — координацией, — за инопланетянку.

На мой вопрос: «Где у вас живет председатель?» - мужики облегченно вздохнули и заокали речитативом, демонстрируя чистейший удмуртский рэп:

— Дык, чё, дык рядом живёт, поди, вон за Шадринским домиком аккурат пять метров налево, а там будет хлев с коровами, не пугайся, коли замычат или чё там, иди прямо до самого председательши домика.

Я решила обойти пашкоповцев своим ходом, без «Жигулей». Прокопыч почему-то увязался за мной, бросив транспорт посреди тракторной колеи. Пока я опрашивала хрупкую, на все согласную председательшу (даже на то, чтобы дать справку о любом захоронении), а следом — глухих и слепых «очевидцев» гражданской войны, и даже крепкого на вид водителя бульдозера, который «откопал ногу китайского коммуниста», Прокопыч выпрашивал у аборигенов то картошку, то морковь с ботвой, то банку липового меда. За бесценок. В итоге он набрал полный багажник продовольствия.

Когда я закончила с интервью, он снисходительно сказал:

— Один мешок картошки и банка меда — твои.

Я нехотя села в «самолет» и вместо «Спасибо» сказала «Поехали!» (как Гагарин, но с меньшим энтузиазмом).

Обратная дорога была мягка. Я думала, что Прокопыч боится за банки в багажнике, а он просто наслаждался окрестностями. Я потеряла бдительность и задремала. Очнулась от резкой остановки среди леса. Вокруг тишина. Глушь. Василий Прокопыч, глядя на меня в зеркало, безапелляционно заявляет: «Выходи!»

Я прижалась к креслу: бежать некуда, надеяться не на кого. Глаза Прокопыча блестели, как у маньяка. А что? Его в редакции никто не знает, так, работает неделю. Привяжет меня, красивую, к осине, сделает свое черное, как волос, дело, и оставит умирать от голода, а Желнину скажет, что до города довез и высадил. Ишь какой хитрый: «Мешок картошки — твой!» На голову он мне наденет этот мешок и в реку бросит!

— Выходи! — железно повторил он.

«Ладно, — думаю, — не сразу же он убивать меня станет? Вон осиновая дубинка валяется — отобьюсь… Странно, почему дубинка — осиновая, если она дубинка? — размышляю».

Выхожу, наклоняюсь за палкой, вижу — Прокопыч вытягивается во весь рост, зевает и не без удовольствия констатирует: «Здесь, должно быть, рыжики водятся…»

Рыжиками мы обеспечили всю редакцию. Прокопыч, кстати, надышавшись чистейшим лесным воздухом, стал более сговорчивым. По крайней мере, когда на обратном пути я просила его сбавить скорость, он таки ее сбавлял.

Да, про коммунистов. Не раскрутили наши китайцев на памятник. Мне потом из посольства факс пришел…

Ссылка на статью «Игра в кости с китайским посольством»