willsiva

— Когда мы уже распишемся? — Алина сидела в кресле и щёлкала семечки. Было воскресенье, погожий летний денёк. Кресло стояло напротив распахнутой двери на балкон, с улицы тянуло мягким теплом.

Вопрос был адресован её парню, Сергею. Он находился на кухне, но квартира была небольшая — сомневаться, что он не расслышал, не приходилось. Сергей всё же предпочёл сделать вид, что не расслышал.

За пять лет совместной жизни — не считая ребёнка — между ними успели сложиться проверенные чувства. Было разное. Расходились, сходились, ругались, мирились. Последнее происходило уже столько раз, что казалось — все темы исчерпаны. Все, кроме одной.

— Уже даже Доронины расписались, — продолжала Алина. — А нам казалось, что этого никогда не случится. Они десять лет вместе прожили.

— Но мы же десять ещё не живём, — с иронией заметил Сергей, выглянув из кухни. Даже усмехнулся — так понравилась ему собственная шутка и то, что снова удалось увернуться от щекотливой темы.

На глазах у Алины появились слёзы. Она не заплакала. Продолжала щёлкать семечки, складывая скорлупки в толстостенную стеклянную вазочку среднего размера. Капли появились на глазах — она собралась с силами и загнала их обратно.

— Когда мы уже распишемся? Я тебе вопрос задала, — повторила она спокойным тоном, сдерживая дрожь в голосе.

— Да ладно тебе, — так же иронично ответил Сергей. — Мы это тысячу раз обсуждали. Ты сама говорила, что штамп в паспорте для тебя не важен. Пережитки прошлого — мы же современные люди, не должны цепляться за старые устои.

Он подошёл, попытался обнять её примирительно.

— Ну ты чего опять?

Но она твёрдо, без компромиссов отстранила его.

— Да, но после этого я много раз говорила: я передумала. Хочу этот долбаный штамп в паспорте.

— Да ладно тебе, успеем, — усмехнулся он. — Вон Доронины только через десять лет свадьбу сыграли. Пойдём лучше погуляем. Смотри, какая погода, а лето скоро кончится. Только покурю сначала.

Он направился к балкону, на ходу доставая сигарету из пачки. Того, что случилось дальше, он не видел — находился к Алине спиной. Но, возможно, что-то почувствовал шестым чувством. А может, просто вмешался случай. Так или иначе, он успел чуть отклонить голову влево. Не сделай он этого — тяжёлая стеклянная ваза угодила бы точно в затылок. Она пролетела, едва задев теменную кость, вылетела в открытую балконную дверь. Приземлилась на асфальт тремя этажами ниже и разбилась.

Сергей обернулся. Посмотрел на лицо Алины — со следами слёз, со смесью страха и гнева. Такого он у неё за пять лет ещё не видел.

— Завтра идём в ЗАГС, — сказал Сергей.

(с) Александр Васильев

— Вот, блин, этого ещё не хватало! — Пётр заметил пятно за три минуты до своего выступления.

Кофе. Прямо на груди, чуть левее галстука — будто специально прицелился, стервец. Он стоял в дверях конференц-зала, полного людей, и уже не думал ни о слайдах, ни о цифрах, которые готовил три недели. Три недели труда, графики, диаграммы — и всё это теперь меркло перед одним бурым пятном сантиметра в три диаметром. Он думал только об одном: сейчас все, абсолютно все, посмотрят именно туда. Войдёт он такой солидный, а весь зал будет коситься на его рубашку, как на афишу с опечаткой.

Но дело в том, что каждый из тех, кто сидел внутри, в эту самую минуту думал о собственной неловкости — кто-то опаздывал, у кого-то урчал живот, кто-то вспоминал, выключил ли утюг. И им было глубоко наплевать на неловкость Петра.

Так и с пятном на рубашке. Кажется, что его видят все. А на самом деле замечают двое-трое, да и те тут же забывают — своих забот хватает. Стрелка на колготках, если кто помнит, работает точно так же: женщине кажется — весь автобус глазеет, а автобусу, честно говоря, всё равно.

Пётр когда-то читал про это в каком-то блоге — не то у психолога, не то у популяризатора науки, сейчас уже и не разберёшь, откуда что берётся в интернете. Что-то там было про эксперимент: одного бедолагу-студента переодели в майку до того нелепую, что в ней даже до мусорки дойти стыдно, — не то с портретом какого-то музыканта, не то ещё с чем-то кошмарным — и пустили этого мученика науки в огромную аудиторию. А потом опросили тех, кто сидел рядом: заметили ли они, во что он одет. Сам испытуемый был уверен: на него таращится вся аудитория, ну, если не вся, то хотя бы половина, не меньше. А по факту майку заметили от силы человека три. Да и те, кажется, не поняли, что в ней такого позорного.

«Забавно всё-таки устроен человек, — подумал Пётр, глядя на своё отражение в тёмном стекле двери. — Сам себе прожектор наведёшь на это долбанное пятно — и стоишь потом, слепнеш от собственного света».

Пятно, впрочем, было только началом. Потому что следом, как оно всегда бывает, потянулась мыслишка покрупнее и понеприятнее. Ладно пятно — а вот он сам. Взрослый человек. Университет закончил, диплом красный где-то в шкафу пылится. Работал, старался, дорос до должности, да какой — директор по маркетингу. Презентацию по стратегии хочет сейчас презентовать. Всё вроде получается, начальство хвалит, коллеги уважают. А внутри — та ещё компания завелась: сидит там кто-то мелкий, въедливый, и знай себе шепчет — вот-вот тебя разоблачат, батенька. Выйдешь на сцену, а из зала кто-нибудь как задаст один-единственный каверзный вопрос — и всё, конец карьере, позор на весь конференц-зал, ещё и это пятно от кофе на груди в придачу.

«Как же это называется-то... — Пётр наморщил лоб, пытаясь одновременно вспомнить термин и незаметно оттереть пятно рукавом. — Синдром какой-то. Не то самозванца, не то ещё кого. А, неважно — суть-то одна: чувствуешь себя жуликом на собственной должности».

И ведь самое обидное — это чувство почти никак не связано с тем, что человек на самом деле умеет. Пётр прекрасно знал: специалист он неплохой, даже хороший. Но эта внутренняя мелкая шавка знать ничего не хотела про факты и опыт. Ей факты не по зубам. Она знай своё лаяла: «Не достоин. Не справишься. Обманщик».

Он ещё раз взглянул на пятно. Достал платок, потёр пятно ещё раз — и, разумеется, стало только хуже: теперь бурое пятно расползлось вширь, будто решило заявить о себе основательнее.

Объявили его выход.

Пётр выдохнул, застегнул пиджак на все пуговицы и шагнул на сцену, забыв прихватить с собой с собой и пятно, и шавку, и всё остальное приданое обычного взрослого человека.

(с) Александр Васильев

Сейчас, конечно, писать обо всём легче — когда я уже могу спуститься по лестнице самостоятельно. Медленно, но самостоятельно. И пешком, а не на лифте. По-моему, уже достижение.

Но на старте всё было далеко не так. Началось с того, что я не посмотрел, из какого сектора бегу, и приехал на час раньше. То есть приехал я нормально — просто на час раньше, чем нужно. Даже замёрзнуть успел.

А за день до этого поехал получать стартовый номер и регистрироваться. Приехал я — и ещё семнадцать тысяч спортсменов. Все серьёзные, идут, знают куда. Я три круга сделал, прежде чем нашёл стойку со своим номером. Женщина долго всматривалась в мою справку. Оно и понятно — три круга по залу регистрации. Наверное, решила, что я тут случайно, что спортсмен из меня липовый. И справка, наверное, такая же.

А я смотрю на эту женщину и прекрасно её понимаю. Себя — нет, а её — понимаю. Что я здесь делаю? Как вообще сюда попал? В эпицентр спорта. Я — который о спорте ещё пять лет назад знал только то, что это соревнования, которые можно посмотреть по телевизору.

Казалось, сейчас она начнёт задавать вопросы:

— Молодой человек, а вы по сто километров в неделю набегали?

— Н-нет, — опасливо отвечаю я. — Только восемьдесят.

— Пять тренировок в неделю было?

— Нет, — мысленно продолжаю отвечать я ей. — Только четыре, да и то бывали пропуски. Не частые, но были. — Но я, — пытаюсь оправдаться, — зато вставал по утрам в пять, чтобы бегать. Готовился полгода, даже больше. С середины февраля начал — бегал в минус двадцать, видел все стадии таяния снега. Бегал под ливнем и в сильный ветер. И не только под приятным летним дождиком. Часто не хотелось бежать, особенно по субботам, когда обычно выпадал длинный забег. Но я как-то сгребал своё тело, выволакивал его на улицу и заставлял переставлять ноги.

Женщина, видимо, услышала мои оправдания — поставила на справке красный штамп «Допущен к забегу», и я пошел получать стартовый номер. И полный рюкзак всякой рекламной всячины.

И вот я — с закреплённым на груди номером. Поел как следует с утра, накидал в себя кучу углеводов, как советуют профессионалы. Стою и мёрзну — а мёрзнуть, оказывается, ещё целый час.

Последние две недели, как советуют профессионалы, я особо следил за питанием — всё строго по рациону: белки, углеводы, жиры. Усвоил рекомендацию, что в последние несколько дней нужно отдохнуть и загрузиться углеводами. А вот другую рекомендацию — не пробовать ничего нового, только проверенные продукты — забыл. Первая показалась интереснее. И желудок меня подвёл. Меньше чем за сутки до забега сидел и размышлял о смысле жизни и о том, стоит ли вообще выходить на трассу. А может, это просто мандраж?

И вот — побежали. Не буду описывать каждый этап трассы. Не буду рассказывать, что это была лёгкая прогулка — этого точно не было. Была борьба. Помню, чётко осознал где-то на 37-м километре: добегу. Хотя бы дойду, доползу — но точно буду на финише. До этого момента ещё оставались сомнения. Говорят, настоящий марафон начинается после тридцатого километра. Не согласен — он длится всю дистанцию. И задолго до этого. Всю подготовку к нему. Зато какой кайф финишировать.

Последние метры я уже не бежал в привычном смысле слова — скорее переставлял ноги в некотором подобии бегового движения. Но арка финиша приближалась, и откуда-то взялись силы на что-то похожее на ускорение. Кто-то кричал, кто-то махал флагом незнакомой страны. А я — обычный человек, — тоже пересекал эту черту, вместе с ещё шестнадцатью с лишним тысячами таких же одержимых, приехавших чуть ли не из всех уголков страны.

Медаль на шею, фольга на плечи, ноги отказываются понимать, что дальше делать без движения вперёд. Я стоял и улыбался как дурак — наверное, точно так же нелепо, как та женщина на регистрации смотрела на мою справку. Только теперь я улыбался ей мысленно в ответ: да, допущен. Ещё как допущен.

Пётр не хотел писать книгу. По крайней мере, сам себе он в этом долго не признавался. Хотя каждый день делал для неё заметки.

Сначала это были отдельные мысли. Потом появились списки. Что хотелось бы сказать. О чём поговорить. Что попробовать самому. Какие вопросы разобрать.

Список рос. Книга — нет.

Пётр время от времени открывал его, читал несколько пунктов и закрывал. Всё казалось слишком сложным. Нужны знания, опыт, дисциплина. Да и вообще — кто он такой, чтобы писать книгу?

Хотя одна мысль не отпускала. Надо сделать. Почему — он не знал. Точнее, ответов было несколько. Но ни один не казался достаточным.

Он хотел написать книгу на стыке философии, психологии и саморазвития. Про дисциплину, спорт, привычки. Про состояние головы. Про то, почему мы знаем, что нам полезно, но всё равно иногда продолжаем лежать на диване и смотреть в потолок.

Вокруг него было много людей с теми же вопросами. Ему хотелось верить, что если хотя бы один человек прочитает его книгу и что-то изменит в своей жизни, пусть совсем немного, значит, он написал её не зря.

Но этого было мало. Пётр не хотел придумывать то, чего не знал сам. Поэтому начал проверять всё на себе.

Читал. Изучал. Пробовал. Иногда получалось. Чаще всего нет.

И снова возвращался к тому же вопросу: А зачем? Так прошёл год. А может и больше.

О своей задумке он почти никому не рассказывал. Было проще молчать. Пока книга существует только в голове, она идеальна. Её нельзя испортить. Нельзя написать плохо. Нельзя услышать: «И кому это нужно?»

А потом однажды утром Пётр встал и решил, что хватит. Никакого великого решения не было. Он просто сел и написал первую мысль. Потом вторую. Потом попробовал связать их между собой. Получился небольшой текст. Вообще не книга. Даже не рассказ. Просто несколько страниц каких-то заметок.

Но Пётр вдруг почувствовал то, чего не испытывал, пока только думал о книге. Облегчение. Будто мысль, которая долго крутилась в голове, наконец получила место на бумаге. Он продолжил.

Некоторые тексты получались. Некоторые — нет. Какие-то он переписывал по несколько раз. Какие-то оставлял как есть. Постепенно это стало похоже на дневник.

Он записывал то, что помогало ему самому в трудные дни. То, что возвращало хорошее настроение. То, что заставляло остановиться и посмотреть на обычную жизнь чуть внимательнее. И каждый раз происходило одно и то же. Пока мысль была в голове, она казалась огромной. Стоило записать её — становилась понятнее. Меньше, иногда смешнее. А иногда вдруг оказывалось, что в ней действительно что-то есть.

Чистый лист сначала пугал. Потом перестал. Он стал похож на неизвестную дорогу. Ты ещё не знаешь, куда придёшь. Просто делаешь первый шаг. Появляется буква. За ней другая. Буквы складываются в слова. Слова — в предложения. Потом появляется абзац.

А однажды ты смотришь на экран и понимаешь: всё. Рассказ закончен. И от этого странное ощущение. Ты ещё утром не знал, получится ли вообще что-нибудь. А теперь перед тобой лежит законченная вещь. Пусть небольшая. Пусть её никто никогда не прочитает. Это уже не так важно. Важно другое. Ты подумал об этом. Представил. Сделал. Получилось — хорошо. Не получилось — тоже результат. Потому что раньше этого вообще не существовало.

Друзья иногда спрашивали Петра:

— Зачем ты всё это пишешь?

Он и сам иногда забывал. А потом появлялся новый текст. Особенно тот, который вдруг получался таким, каким хотелось. И Пётр чувствовал радость. Не от книги. Не от того, что кто-то её прочитает. Даже не от результата.

Ему нравилось само превращение. Когда чего-то ещё нет, а потом оно появляется. Когда мысль, которая жила только у тебя в голове, вдруг становится настоящей. Её можно увидеть. Можно перечитать. Можно кому-то показать. А можно оставить себе. И тогда Пётр наконец понял, зачем всё это начал. Он действительно не хотел писать книгу. Книга получилась сама.

(с) Александр Васильев

— Что может быть лучше, чем вот так просто поваляться и посмотреть на небо, — выдохнул Коля и ещё поудобнее устроился в гамаке.

Был чудесный тёплый летний день. Где-то недалеко играли дети. Жёны сидели на веранде и обсуждали свои важные дела. А они с Петром, накормив всех обедом, просто ничего не делали. Предавались лени и прекрасному субботнему настроению.

— Как прекрасно, что не нужно никуда бежать, ничего делать, — продолжал он. — Просто лежишь и смотришь на это голубое небо. Петь, ну посмотри, разве может быть что-то лучше? Смотри, какое облако — на тигра похоже. Или на слона. Впрочем, какая разница.

Пётр сидел рядом на детской качельке и, казалось, не слышал ни слова из того, что говорил друг.

— А? Ты мне?

— Тебе, а кому ещё.

— Да я тут важные новости читаю, опять что-то разбомбили, — оторвавшись от телефона, сказал Пётр.

Коля на секунду замолчал, посмотрел на друга.

— Дрянь дело, конечно, — сказал он тише. И тут же, будто спохватившись, что не умеет долго быть серьёзным, добавил уже с усмешкой: — Но мне кажется, эти новости даже пищеварению мешают.

— Я вот не могу, как ты, расслабиться, когда вокруг такое происходит. Да и вообще надо что-то делать.

— Какое такое? — спокойно спросил Коля. — Я вот вижу прекрасное голубое небо, а потом мы ещё на сапах пойдём все вместе кататься. Ты всё равно ни на что не повлияешь. А к этой поездке мы два месяца готовились — может, просто полежать сейчас и полениться? А завтра, как вернёмся, опять пойдём вселенную спасать.

— И всё-таки не понимаю, как ты можешь оставаться таким спокойным, — не унимался Пётр.

— О, слушай, есть один эксперимент, — Коля даже привстал в гамаке. — Учёные, ну там, разбили людей на две группы. Одной дали переписывать от руки скучнейший текст. Минут пятнадцать, может чуть больше — не помню точно. Неважно. Текст был такой, что писать будешь — уснёшь.

— Ну и? — с недоверием спросил Пётр. Хотя, зная друга, понимал: сейчас будет что-то интересное.

— А, ну да, я же не сказал главное — задание на самом деле было не в этом, оно ещё не началось, — спохватился Коля. — Потом обеим группам — и тем, кто переписывал, и тем, кто просто сидел без дела, — дали творческую задачу. Тоже несложную: придумать как можно больше применений для двух пластиковых стаканчиков.

— Ну и, конечно, скучающие ничего не придумали — мозг же настроился скучать, — предположил Пётр.

— А вот и не угадал! Как раз наоборот, — Коля явно наслаждался моментом. — Оказывается, скука будто выталкивает мозг в свободное блуждание. И именно там, а не в сосредоточенности, рождаются новые связи. В итоге те, кто переписывал скучный текст, накреативили больше. Думаешь, мне не хочется подумскроллить? Но я специально телефон в домике оставил — чтобы меньше соблазнов. Глядишь, какая умная мысль на фоне скуки в голову залетит.

Пётр промолчал, глядя на экран, будто взвешивая что-то. Потом медленно опустил руку с телефоном на колено.

Так и не убрал его совсем — но и разблокировать не спешил, просто держал, потом перевел взгляд на небо.

— На тигра, говоришь, — сказал он наконец. — По-моему, больше на верблюда.

(с) Александр Васильев