willsiva

И весь день не живёшь, а сражаешься с мозгом, который вдруг вообразил себя продюсером HBO. Причём мрачный, как февральская тоска.

Самое смешное — ты даже не страдаешь по-настоящему. Не воешь, не клянешь судьбу. Просто рассказываешь себе страшные сказки. О том, как всё рухнет, как ты всё провалишь, и как мир раздавит тебя — вместе с куриными крылышками из «Ростикса».

Ты знаешь, что это — просто момент. Один фрагмент из калейдоскопа жизни. Но тут же возникает апатия и старая тень привычек: «А может, покурим? Напьёмся?» Мозг шепчет: «Забудешься». Да забудешься. А потом вспомнишь всё — с похмельем и утренним ужасом.

Потом он переключается: «Делать надо что-то! Беги!» — и ты уже бежишь, в прямом смысле. Становится легче. Минут на пять.

Тогда я завёл будильник. Каждые 30 минут он звенит. И я: «Стоп. Кто я? Где я? Что я сейчас чувствую?» Это как вынырнуть из мыслей и посмотреть на них со стороны. Вроде просто. Но работает. Когда накрывает.

Главное — если будильник орёт в метро, не кричите в ответ: «Я наблюдатель!» — люди не поймут. Проверено. Иногда мне кажется, что мозг — это сериал, который уже давно пора закрыть за скатившийся сценарий. Но мы его всё ещё смотрим. И даже обсуждаем за ужином.

Ну, а что? Сезон продолжается. Главное — не дать ему снять спин-офф.

А вы как справляетесь с тревожностью?

Александр Васильев

В Академгородке его знали. Не как академика — как гостя. Игорь Степанович был человеком идеи и частым гостем научных институтов. Тем самым человеком, который приходит, долго говорит, рисует в воздухе схемы, забыв, что у него в руке давно остывает чай в пластиковом стаканчике. Игорь Степанович был прожектером.

К сорока семи годам он, впрочем, успел сделать многое. Создать семью. Завести ребёнка. Развестись. Снова жениться. Помогать родителям, друзьям, знакомым и иногда совершенно посторонним людям. Уволиться. Снова начать. Он не был героем, а тем, на кого рассчитывают, даже если не очень понимают — на что именно. Игорь Степанович был надежным.

И вот его вторая, заметно более молодая жена предложила новый проект. Большой. Международный.

— Поехали в Израиль, — сказала она.

Игорь Степанович не любил отказываться от проектов.

— Ну а что? В Израиль — так в Израиль.

Так он и оказался там: сорок семь лет, небольшие сбережения, молодая жена и стойкое ощущение, что жизнь только-только распаковывают из коробки.

В Израиле довольно быстро выяснилось, что его там никто особенно не ждал. Но Игоря Степановича этим было не напугать. Он не из тех, кого смущает отсутствие аплодисментов на старте. Он просто засучил рукава — и начал. Игорь Степанович был бесстрашным.

Сначала стройка. Работать руками он умел. Долгие периоды без финансирования его великих идей научили добывать деньги честно, разнообразно и без лишнего нытья. Он быстро разобрался, как всё устроено, подтянул язык и через год стал прорабом. Не потому, что рвался, а потому что иначе всё работало хуже.

Параллельно он начал монтировать кондиционеры. В схемах вентиляции он ориентировался как старый моряк в звёздах. В Сибири кондиционеры были чем-то факультативным. В Израиле — вопросом выживания. Тут его талант оказался востребован без философских прелюдий.

Постепенно жизнь стала налаживаться. Не резко, без особых событий. Просто — стала.

Я недавно встречался с Игорьком. Он всё так же говорил о проектах. Теперь — о переработке мусора в масштабах, от которых у меня слегка закружилась голова. Экологично. Гениально. Наверное. Я, если честно, мало что понял. Но глаза у него горели так, будто внутри включили генератор.

Он спросил у меня совета. Я промолчал. Потому что какие советы можно давать человеку, который не боится начать сначала в сорок семь, в другой стране, без гарантий?

Я смотрю на Игоря Степановича и ловлю себя на странном чувстве. Не зависть даже — а лёгкое беспокойство. Такое, знаете, когда понимаешь: кто-то живёт так, как ты себе иногда позволяешь только в мыслях.

И я не знаю, получится ли у него этот новый проект. Может — да. Может — нет. Эдисон, говорят, тоже долго возился со своей лампочкой. Но Игорь Степанович, кажется, и не слишком торопится к финалу.

Игорь Степанович путешественник.

Александр Васильев

Сначала — девочка. Потом — женщина. Потом — человек, который уже слишком многое понял, но всё равно продолжает жить.

Здесь есть всё, что у Ирвинга получается особенно хорошо. Сложные отношения родителей и детей, утраты, от которых не существует однозначного алгоритма, странные способы справляться с горем — иногда неловкие, иногда смешные, иногда пугающе честные.

И да, сюжет временами резко виляет, как машина на скользкой дороге, — и именно поэтому от книги трудно оторваться.

Ирвинг пишет так, что перед тобой разворачивается не «картинка», а сама жизнь. С её запахами, звуками, паузами, случайными прикосновениями. Этот роман не читается — он проживается. Он по-настоящему живой.

А финал… Он — отдельное удовольствие. Автор почти с самого начала как бы подмигивает читателю: мол, я уже сказал, чем всё закончится. Ты думаешь, что всё понял — и всё равно ждёшь. И всё равно сомневаешься. И в этом ожидании есть странный, детский восторг. Парадокс, который работает.

Если вы давно не испытывали радость просто от процесса чтения, — кажется, вы уже знаете, что нужно прочесть.

Александр Васильев

— Уже поздно. В хоккей идут лет с шести. Я хотел. Просил. Но сначала переезды. Потом денег не было. Потом брат родился. Теперь надо думать, куда поступать.

Рассудительный мальчик. Очень взрослый.

____

Почти так же рассудительно рассуждал студент математического факультета.

Он всю жизнь мечтал быть клоуном. Не тем, который пугает детей в торговых центрах, а настоящим — с ареной, светом, смехом, когда зал сначала замирает, а потом взрывается аплодисментами.

Он представлял, как выходит, как публика смеётся, как аплодируют стоя.

Но родители сказали, что это несерьёзно. Нужно образование. Профессия. Надёжность.

— Теперь надо думать о карьере, — говорил он уже сам себе. — Айтишник — нормально. Может, в Яндекс. А цирк… цирк уже поздно.

Смешно, конечно. Особенно в двадцать.

____

Мужчине, которому недавно исполнилось сорок, тоже было «поздно».

Поздно начинать бизнес. Поздно менять работу. Поздно рисковать.

— Начинают в двадцать. Ну в тридцать, — говорил он, слегка ненавидя свою работу. — А сейчас куда?

Он любил цветы. По-настоящему. Умел выращивать розы и орхидеи. Не магазинные, а живые. Выводил новые сорта у себя дома — на подоконнике, между чайником и батареей.

Он мечтал о теплице. О магазине, где пахнет не пластиком, а землёй. Где цветы — не товар, а событие.

Но это всё… Поздно.

____

А мужчина под семьдесят всю жизнь хотел жить у моря.

Один раз в детстве съездил — и всё. Южный свет поселился где-то под рёбрами.

Но куда уже переезжать в таком возрасте?

— Куда мне… — говорил он. — Надо доживать.

И жил. Там, где зима и темно девять месяцев в году.

____

Все они очень убедительно объяснили, почему им уже поздно. Старый мальчик. Старый студент. Старый сорокалетний. Старый пожилой.

Они сами выдали себе справку о старости. Сами сняли мечту с рейса — задолго до отправления.

А поезд, между прочим, стоял. И стоит. И ждет.

Я не знаю, кто первый придумал слово «поздно». Но подозреваю, что это был человек, который очень боялся сделать шаг и хотел, чтобы остальные боялись вместе с ним.

Потому что по-настоящему поздно — это не в одиннадцать. Не в двадцать. Не в сорок и даже не в семьдесят.

По-настоящему поздно — это когда тебя уже нет.

А пока жив... Хотя бы попробовать. Разведать. Узнать. Пока мы живы — значит, поезд ещё здесь.

И, возможно, он ждёт не объявлений. А одного человека, который перестанет говорить: «уже поздно».

Александр Васильев

И подпишитесь на мой ТГ канал. Там есть лайвхаки для сознательной жизни в закрепе.

Лестницы. Много лестниц.

Сначала я по ним полз. Честно. Потом — шёл. Потом — бежал. Наушники в уши, глаза в стену, дыхание как у старого паровоза. Полчаса ада — и ты свободен. Быстро, эффективно, без лишней романтики.

Так продолжалось больше года. Я терпел. Подъезд терпел. Мы были в симбиозе.

А потом пришёл он. Тот самый бездомный. И сделал мой фитнес невозможным.

Запах стоял на всех этажах. Он был везде. Его нельзя было обежать, перепрыгнуть или не замечать. Глубоко дышать в таких условиях — это уже экстремальный спорт. Новый. Неолимпийский.

Отменять тренировку не хотелось. За окном была середина апреля, сухо, прохладно. Я вышел на улицу и побежал. Без плана. Без маршрута. Просто вперёд. Намотать километры и не думать.

В следующий раз в подъезде уже пахло как обычно. Но что-то внутри уже переключилось.

Свежий воздух. Парк. Птицы, которые поют, будто им за это платят. Солнце. Пространство. Всё это оказалось подозрительно приятнее, чем бегать между почтовых ящиков и чужих дверей.

Я решил повторить. Потом ещё раз. Потом это стало привычкой.

Прошло уже почти три года. Я бегаю минимум три раза в неделю. В прошлом году пробежал полумарафон. Сейчас думаю, что дальше. Иногда вспоминаю того бездомного.

Александр Васильев

Пробежка в 5 утра, это что-то невероятное.

Подписывайтесь на мой ТГ кканал. Канал-терапия.

Он вспомнил вечера, когда после плотного ужина падал на диван и растворялся в экране. Телефон или очередной сериал — всё было одинаковым фоновым шумом. Иногда он ловил себя в моменте, делал усилие и поднимался. Переходил к книге, старался расти над собой. Но внутри росло другое. Невыносимое напряжение. Будто два разных человека спорили о его будущем. Один требовал активности, другой уговаривал отложить всё на завтра.

Однажды спор закончился. Петр просто лёг и пролежал весь вечер. На следующее утро он не вспомнил, что смотрел. На следующий день повторил. Потом ещё. Месяц пролетел без следов, и только он сам вдруг почувствовал, что ум стал мягче, чем хотелось бы.

Тогда он решил поставить напоминание на то самое время, когда обычно сдавался дивану. Когда сигнал звучал, он уже знал, что будет дальше, но теперь поднимался спокойно. Он перестал бороться внутри движения и стал работать на уровне осознания. Это давало странный эффект. С одной стороны, становилось легче. С другой, напряжение никуда не исчезало. Оно не кричало, но жило как тихое эхо.

И однажды напоминание он забыл. Просто забыл. Через два часа обнаружил себя в рилсах. Память молчала. Мозг сразу дал удобную версию событий. Тяжёлый день. Согласование бюджета. Усталость. Естественный срыв. На следующий день всё повторилось.

Он понял: чтобы ломать себя, нужна сила, которой у него нет в избытке. И в этом нет ничего постыдного.

Тогда в голове вспыхнула та самая мысль Фромма. «А что, если не ломать?» Не пытаться загонять себя в чтение после работы, если организм упирается. Может, лень можно повернуть в свою сторону. Он попробовал спросить себя честно. «Если я всё равно хочу отдыхать, почему бы не выбрать другой способ? Не диван, а улица. Минут двадцать. Без подвигов».

Он вышел. Воздух пах сыростью, слабый дождь касался кожи прохладными точками. Фонари отражались в лужах и создавали мягкое, почти нереальное свечение. Петр остановился. Город, который он всегда пробегал мимо, вдруг открылся. Он шёл медленно, как будто сама лень подталкивала его не к бездумному лежанию, а к созерцанию.

Усталость исчезла почти незаметно. Не было привычного груза в голове. Не возникало желания прятаться в коротких видео. Тело расслабилось, а мысли успокоились, как будто гуляли рядом с ним.

Когда он вернулся домой, рука сама потянулась к книге. И впервые за долгое время читать было легко. Даже приятно. Он не заставлял себя. Он просто открыл страничку и шагнул в другой мир.

В.С.

Подписывайтесь на мой ТГ канал. Канал-терапия!