willsiva

— В общем, я решил внедрять ИИ. Каждый из вас должен пройти курс и рассказать мне, как внедрит ИИ в свою работу. Я, кстати, уже спросил у своей нейросети. — Семён Александрович вывел на экран слайд. — Вот презентация.

На экране появился слайд с крупной надписью: «Это позволит нам экономить около 2 часов на одно КП сейчас и около 15 минут с ассистентом, 21 рабочий день в месяц, стоимость часа менеджера 893 ₽ на 168 рабочих часов. По сути, это эквивалентно сокращению…» Дальше никто прочитать не успел. Семён Александрович быстро закрыл презентацию, потому что коммерческий директор Ольга легонько пнула его под столом.

— Извините, не та презентация, это для акционеров, — сказал он, покраснев. И получил ещё один тычок под столом.

— Семён Александрович, если вы не возражаете, я расскажу, — быстро нашлась Ольга. Оправдываться она не стала. Она открыла нужную презентацию и огласила повестку: «Автоматизация процессов в компании с целью максимизации прибыли».

— Итого, к концу недели мы хотим получить от каждого из вас предложение, как автоматизировать часть вашей работы, — закончила Ольга, пытаясь завершить собрание на оптимистичной ноте. — И помните: речь не о том, чтобы в итоге кого-то сократить. Мы просто хотим повысить эффективность в это непростое время, чтобы выиграть в конкурентной борьбе. Если что, Сергей вам поможет. Сергей?

В углу конференц-зала что-то пошевелилось. Там уже успел задремать человек. Небритость на его лице говорила о его серьёзной загруженности. Телосложение говорило о том же. Человек так занят, что не успевает ни стирать, ни готовить, и питается исключительно доставкой из ближайшего фастфуда. Это был айтишник Сергей.

— Что? Да. Конечно, — ответил Сергей, услышав кто именно произнес его имя. На этом собрание закончилось.

Через час о сокращении в компании знали все. Слух разлетелся по офису со скоростью света. Знал даже охранник Палыч, сидевший у входа. Он следил по камерам, кто зашёл в офис, и пропускал машины на парковку по списку. Обычно мелочи офисной жизни его не волновали. Переживал он из-за недобранных за ночь часов сна: он очень любил компьютерную игру в танки. Поэтому он радовался, когда руководство уезжало из офиса. Тогда часы можно было немного добрать.

Управляющий складом Леонид собрал всех в курилке, потому что это было единственное место на складе, куда ещё не дотянулась длань прогресса. Там не было камер.

— Из офиса слух дошёл, что скоро роботов на склад завезут. Они на больничный не уходят, не курят, пораньше не отпрашиваются по семейным обстоятельствам.

— Да они же паллету не поднимут, — сказал грузчик Вася, видевший в жизни только робота-пылесоса у соседа. — Зато почище здесь станет, — добавил он, глядя на валявшиеся вокруг окурки.

— Да они, говорят, большие…

Главный бухгалтер Изольда Леонидовна отнеслась к заданию очень ответственно. В бухгалтерии экстренно появился торт, и все собрались вокруг стола, каждая с чашкой чая.

— Нейросеть же не знает, как мы Петрова провели в девятнадцатом. Кто разбирается, как с этим ИИ работать?

В команде оказалась молодая девчонка, недавно пришедшая стажёром. Она и объяснила, что нейросеть сильно честная и с ней так не получится.

— Придётся научить, — вынесла вердикт Изольда Леонидовна, когда на столе остались одни крошки.

Отдел продаж гудел сильнее всех. Внешне там делали вид, что ИИ — это что-то далёкое, вроде марсохода: слышали, но лично не видели. Менеджеры шептались над клавиатурами с видом людей, которых вот-вот застукают на месте преступления.

Костя сидел тише всех. Полгода назад он обнаружил, что нейросеть делает коммерческое предложение за пятнадцать минут, и с тех пор был самым занятым человеком в отделе. Занятым в основном тем, что в окне браузера у него шёл бой на карте «Прохоровка». Слайд Семёна Александровича с цифрой «15 минут» Костя узнал сразу и сполз в кресле на несколько сантиметров ниже.

— Мне нужно будет рассказать, как я внедрю ИИ, — прошептал он Лене, соседке по столу. — А как я его внедрю, если он уже внедрён? Скажут: «Костя, а чем ты занимался полгода?»

К обеду айтишника Сергея осадили, как последний работающий банкомат. Очередь тянулась от его угла до самого кулера: бухгалтеры с тетрадками, менеджеры с видом заговорщиков, кладовщик Михалыч, который зашёл «просто спросить», где у ИИ кнопка включения.

Сергей выслушивал каждого с видом человека, который давно всё понял про жизнь, просил описание работы на почту и вставлял его в нейросеть с одной и той же командой: «Придумай, как автоматизировать». Бухгалтерии достались «автоматизация сверки», складу — «автоматизация учёта», продажам — «автоматизация КП». Разница была только в слове после слова «автоматизация».

К пятнице Ольга получила двадцать три одинаковых предложения, отличавшихся только опечатками. Папку она назвала «Самостоятельная инициатива сотрудников».

Виктор Андреевич, главный акционер, приехал в понедельник на новой машине. Умный шлагбаум, который Сергей поставил на прошлой неделе, посмотрел на неё и ровным голосом сказал: «Доступ запрещён. Обратитесь к администратору». Администратора не было: Сергей спал в конференц-зале. Шлагбаум повторил это ещё четыре раза, и с каждым разом вежливость в голосе звучала всё обиднее. Акционер смотрел на красную полосу шлагбаума, как человек, которого не пустили в собственную жизнь, и уже минут десять опаздывал на собственное же совещание.

Палыч оторвался от Прохоровки, вышел из будки, глянул в окно водителя:

— Да это же Виктор Андреевич. Он каждый год на новой.

Он поднял шлагбаум рукой и добавил:

— Ваш ИИ вас не узнал, а я вас с четырнадцатого года знаю.

В зале уже сидели все, бледные, как перед экзаменом. Семён Александрович вывел на экран слайд, на этот раз правильный. Ольга приготовилась пинать его под столом по любому поводу. Виктор Андреевич вошёл хмурый и задумчивый, сел и сказал:

— Прежде чем начнем. Изольда Леонидовна, у вас на прошлый Новый год был салат с красной рыбой. Жена до сих пор спрашивает рецепт.

Повисла тишина. Изольда Леонидовна медленно встала и произнесла:

— Это не рецепт, это технология.

Следующие сорок минут совет директоров обсуждал, какой майонез лучше. Магазинный или домашний. Слайд про два часа и пятнадцать минут так и остался на экране, пока кто-то не выключил проектор.

В протоколе записали: «Автоматизацию отложить до весны. Охрану не трогать. Рецепт запросить».

(с) Александр Васильев

Петр давно чувствовал: что-то надо менять. Хотя… не совсем так. Он и так всё время что-то менял — внутри, не снаружи. Прическу он не трогал уже больше двадцати лет, а вот убеждения — регулярно.

Можно было смело сказать: человек работает над собой. И даже слишком. Любая новая привычка у него превращалась в рутину быстрее, чем горячий чай остывает до «ну ладно, выпью». Неделя огня, две недели спокойного энтузиазма — и всё, система откатывается на заводские настройки. Казалось бы: новая глава. А выходит — переиздание старой.

Он честно вычеркивал выполненное из своего списка желаний. Иногда — с гордостью. Иногда — с сожалением. А кое-что убирал, потому что спустя год-два понимал: нет, не моё. Как будто примерил обувь мечты, походил неделю и понял — трёт. Но деньги уже потратил.

Некоторые двери, конечно, закрыты навсегда. Если в сорок внезапно решил стать олимпийским чемпионом по фигурному катанию — дверь не откроется, даже если стучать в неё коньками. Но уверенно стоять на льду можно в любом возрасте. Просто тройной тулуп лучше выполнять с завещанием в кармане. Так, на всякий случай.

Петр это понимал. Цели стояли разумные. Но каждый раз, когда он что-то убирал из списка, внутри появлялась маленькая пустота — как будто вынули винтик, и теперь вся конструкция чуть звякает. Чего-то не хватало… Может — смелости или — решимости… Наверное да, но всё же и нет.

Желаний у него было достаточно. Они не заканчивались. Наоборот — подрастали, как комнатные растения, которые вроде поливаешь редко, но они всё равно лезут вверх, потому что им так хочется.

Петр знал теорию: хочешь превратить дело в привычку — начни. Потом найди для него конкретное время. Через месяц оно станет частью дня, как чистка зубов или первый глоток кофе, который объясняет, зачем вообще просыпаться.

Сложные задачи требовали больше — язык, спорт. Год, иногда два. И он доходил. Или честно признавал: «Не моё». И уходил.

Но вот новое начинать… Он откладывал. Ловко, профессионально, почти элегантно. Утром он полон идей — свежих, дерзких, как хлеб из пекарни. Записывал в ежедневник. Даже подчеркивал. А к вечеру превращался в лимон, который жизнь выжала в какой-то салат. И аккуратно откладывал старт на завтра.

И в какой-то момент он понял. Даже не сам — мысль пробиралась к нему через книги. Не лозунгом, не советом. А так… боковым зрением. Между строк. Мысль о лишнем шаге.

О том самом, который делается вопреки. Не ради подвига. А ради движения. Шаг, который маленький, как кнопка лифта, но почему-то двигающий наверх.

Сначала идея показалась странной. Но потом — правильной. И именно эту странность он решил сделать своей новой привычкой. Вшить её в себя. Пусть станет частью его ДНК — той самой, где хранятся характер, упрямство и любовь к семье.

Лишний шаг — это не геройство. Это когда ты делаешь одно маленькое дело, которое обычно откладываешь. Каждый день. Несмотря на усталость. Несмотря на отговорки мозга. Несмотря на то, что мир предлагает миллион удобных причин «потом».

Двадцать минут — не много. Но двадцать минут каждый день — уже новая траектория.

Петр знал механизм.

И в один день, который ничем не отличался от всех других… просто взял и сделал этот лишний шаг.

А потом ещё один.

И ещё.

Это тоже станет рутиной, но уже совершенно иной.

(с) Александр Васильев

Любите ли вы картошку, как люблю её я? Уверен, что нет. Эта история требует экранизации.

Было мне тогда лет четырнадцать — в общем-то уже вполне самостоятельный человек. Это точно. По крайней мере, таким я себе казался. Недавно родился младший брат, разница у нас была в тринадцать лет, и меня часто просили (если это можно назвать просьбой) с ним гулять и играть дома. Сами понимаете — в четырнадцать лет у подростка совершенно другие интересы. Нет, я очень люблю своего брата, не подумайте. Но тогда, кажется, не любил.

Родители к тому же вот-вот собирались разводиться. Пришлось это всё как раз на середину девяностых, денег не было совсем — и, возможно, именно поэтому родители в итоге и развелись. Отсутствие достатка — серьёзная проверка чувств. Мне как уже взрослому подростку доверяли не только заботу о брате, но и заботу о самом себе.

Я же, в свою очередь, стоило выпасть свободной минуте, сразу нырял в книги. О, кем только и где только я ни был! Путешествовал по звёздным мирам, расследовал запутанные преступления, пускался в поиски какого-то клада или затерянного артефакта, который как минимум должен был осчастливить всё человечество.

Ещё одной моей обязанностью было прокормить хотя бы себя самого. Но времена были непростые, и особых изысков в холодильнике, как правило, не наблюдалось. Зато каждое лето семья брала за городом десять соток земли и сажала картошку — этого добра у нас было в достатке.

В каком только виде я её не ел: отварную, жареную, запечённую, в мундире. И вот, когда смотреть на картошку я уже не мог, мне на глаза попалась книга с рецептами — «100 блюд из картофеля». К её помощи я и прибегнул, чтобы разнообразить свой рацион. Процентов восемьдесят рецептов не годилось — картофель там был чисто номинальным продуктом. Исключив всё, чем я уже успел пресытиться, я остановился на картофельных палочках. Согласитесь, название привлекательное.

Поскольку я был заботливым сыном своих родителей, решил приготовить это прекрасное блюдо на всю семью — благо ингредиентов требовалось немного: картошка и мука.

Приготовил. Точнее, скорее всего, зажарил — насколько помню, в качестве основы я использовал топлёное свиное сало. Ароматы стояли такие, что в соседнем подъезде точно знали, где что-то готовится. Наготовил много, на всю семью.

Но семья моего кулинарного подвига почему-то не оценила. Точнее, не совсем так: все попробовали по одной штучке — и на этом дело закончилось. Папа вынес вердикт: раз уж продукты использованы, надо всё это как-то съесть. Съедать поручили тому, кто готовил.

В те дни я как раз читал «Мизери» Стивена Кинга — роман о том, как сумасшедшая женщина держит в подвале своего дома известного писателя и заставляет его писать продолжение её любимого романа. Читал я тогда много всего, но именно эту книгу — и эти палочки — запомнил особо. Читал и ел одновременно, чтобы хоть немного притупить разочарование в собственных кулинарных способностях. Но откуда мне было знать, что там будут и сцены о том, чем она его кормит, когда хочет наказать за отказ писать.

Палочки я доедал ещё три дня. На второй день уже не мог смотреть на них без содрогания, но папин вердикт обжалованию не подлежал.

— Пап, а если бы я готовил это каждый день, ты бы тоже так радовался результату? — спросил я на третий вечер, без особого энтузиазма ковыряя очередную порцию.

Он прошёл мимо кухни, заглянул в сковороду и хмыкнул.

— Радовался бы, — сказал он. — Особенно если бы доедал не я.

Мама из соседней комнаты добавила ещё что-то про то, что ответственность за свои эксперименты — лучшая школа жизни. Я доел палочки. «Мизери» к тому моменту я тоже почти дочитал — и уже понимал автора куда лучше, чем в начале книги.

(с) Александр Васильев

И опять три часа ночи. Странное время.

Каждый вечер Пётр ложился спать вовремя. Старался высыпаться, чтобы утром встретить новый день с ясной головой. Но проблемы, которые окружали его последние месяцы, почему-то не становились меньше. Хотя он честно пытался с ними разобраться. Они только копились. Как снежный ком.

Иногда психика всё же отбивалась. Помогал спорт. Помогали друзья. Помогала семья. На несколько часов жизнь снова становилась похожей на нормальную.

Но потом приходили три часа ночи. Сон исчезал. И в голове начиналось собрание, на которое Петра никто не приглашал.

Дело было даже не в кошмарах. Скорее казалось, что всю ночь его голова спокойно сидела на прикроватной тумбочке. А в этот ужасающе ранний час, стоило открыть глаза, как она радостно говорила:

— Наконец-то. Как же я рада, что ты встал. Не терпелось с тобой поболтать.

И начинала. Без остановки.

Мысли гудели, спорили, обвиняли, перебивали друг друга. К утру они превращались в разогнанную бензопилу, которая весь день не давала сосредоточиться ни на работе, ни на отдыхе. Вечером Пётр валился в кровать без сил, надеясь просто отключиться. Но ночью всё повторялось.

Днём ещё можно было как-то отвлечься. Работа, дела, встречи хоть ненадолго заглушали этот внутренний шум.

А в три часа ночи спрятаться было некуда. От собственной головы вообще трудно убежать.

Он пытался вспомнить, случалось ли такое раньше. Наверное, да. Но память устроена странно. Она любит подкрашивать прошлое и подчищать самое тяжёлое. Поэтому каждый новый приступ тревоги кажется первым. Самым страшным. Будто теперь уже точно ничего не закончится.

Через несколько недель таких ночей Пётр понял одну простую вещь. Каждый вечер он пытался уложить спать себя. Но никто не пытался уложить спать его мысли.

Тогда вечером, перед сном он взял лист бумаги. И без всяких ожиданий просто начал записывать всё, что крутилось в голове. Каждый страх. Каждую тревогу. Каждое «а что если».

Пока они жили только в голове, они казались бесконечными. Они сталкивались друг с другом, разрастались, пугали сами себя и его заодно.

На бумаге всё выглядело иначе. У каждой тревоги вдруг появилось имя. Размер. Вес.

Некоторые вообще рассыпались, стоило их записать. Оказалось, они существовали только в воображении. Какие-то спокойно могли подождать. А несколько, наоборот, выглянули вперёд и будто сказали:

— Начни с нас.

Проблем меньше не стало. Но исчезло ощущение, что они наступают одновременно со всех сторон. Когда тревога перестала заполнять всё пространство, в голове наконец освободилось место. Для следующего шага.

(с) Александр Васильев

— Когда мы уже распишемся? — Алина сидела в кресле и щёлкала семечки. Было воскресенье, погожий летний денёк. Кресло стояло напротив распахнутой двери на балкон, с улицы тянуло мягким теплом.

Вопрос был адресован её парню, Сергею. Он находился на кухне, но квартира была небольшая — сомневаться, что он не расслышал, не приходилось. Сергей всё же предпочёл сделать вид, что не расслышал.

За пять лет совместной жизни — не считая ребёнка — между ними успели сложиться проверенные чувства. Было разное. Расходились, сходились, ругались, мирились. Последнее происходило уже столько раз, что казалось — все темы исчерпаны. Все, кроме одной.

— Уже даже Доронины расписались, — продолжала Алина. — А нам казалось, что этого никогда не случится. Они десять лет вместе прожили.

— Но мы же десять ещё не живём, — с иронией заметил Сергей, выглянув из кухни. Даже усмехнулся — так понравилась ему собственная шутка и то, что снова удалось увернуться от щекотливой темы.

На глазах у Алины появились слёзы. Она не заплакала. Продолжала щёлкать семечки, складывая скорлупки в толстостенную стеклянную вазочку среднего размера. Капли появились на глазах — она собралась с силами и загнала их обратно.

— Когда мы уже распишемся? Я тебе вопрос задала, — повторила она спокойным тоном, сдерживая дрожь в голосе.

— Да ладно тебе, — так же иронично ответил Сергей. — Мы это тысячу раз обсуждали. Ты сама говорила, что штамп в паспорте для тебя не важен. Пережитки прошлого — мы же современные люди, не должны цепляться за старые устои.

Он подошёл, попытался обнять её примирительно.

— Ну ты чего опять?

Но она твёрдо, без компромиссов отстранила его.

— Да, но после этого я много раз говорила: я передумала. Хочу этот долбаный штамп в паспорте.

— Да ладно тебе, успеем, — усмехнулся он. — Вон Доронины только через десять лет свадьбу сыграли. Пойдём лучше погуляем. Смотри, какая погода, а лето скоро кончится. Только покурю сначала.

Он направился к балкону, на ходу доставая сигарету из пачки. Того, что случилось дальше, он не видел — находился к Алине спиной. Но, возможно, что-то почувствовал шестым чувством. А может, просто вмешался случай. Так или иначе, он успел чуть отклонить голову влево. Не сделай он этого — тяжёлая стеклянная ваза угодила бы точно в затылок. Она пролетела, едва задев теменную кость, вылетела в открытую балконную дверь. Приземлилась на асфальт тремя этажами ниже и разбилась.

Сергей обернулся. Посмотрел на лицо Алины — со следами слёз, со смесью страха и гнева. Такого он у неё за пять лет ещё не видел.

— Завтра идём в ЗАГС, — сказал Сергей.

(с) Александр Васильев

— Вот, блин, этого ещё не хватало! — Пётр заметил пятно за три минуты до своего выступления.

Кофе. Прямо на груди, чуть левее галстука — будто специально прицелился, стервец. Он стоял в дверях конференц-зала, полного людей, и уже не думал ни о слайдах, ни о цифрах, которые готовил три недели. Три недели труда, графики, диаграммы — и всё это теперь меркло перед одним бурым пятном сантиметра в три диаметром. Он думал только об одном: сейчас все, абсолютно все, посмотрят именно туда. Войдёт он такой солидный, а весь зал будет коситься на его рубашку, как на афишу с опечаткой.

Но дело в том, что каждый из тех, кто сидел внутри, в эту самую минуту думал о собственной неловкости — кто-то опаздывал, у кого-то урчал живот, кто-то вспоминал, выключил ли утюг. И им было глубоко наплевать на неловкость Петра.

Так и с пятном на рубашке. Кажется, что его видят все. А на самом деле замечают двое-трое, да и те тут же забывают — своих забот хватает. Стрелка на колготках, если кто помнит, работает точно так же: женщине кажется — весь автобус глазеет, а автобусу, честно говоря, всё равно.

Пётр когда-то читал про это в каком-то блоге — не то у психолога, не то у популяризатора науки, сейчас уже и не разберёшь, откуда что берётся в интернете. Что-то там было про эксперимент: одного бедолагу-студента переодели в майку до того нелепую, что в ней даже до мусорки дойти стыдно, — не то с портретом какого-то музыканта, не то ещё с чем-то кошмарным — и пустили этого мученика науки в огромную аудиторию. А потом опросили тех, кто сидел рядом: заметили ли они, во что он одет. Сам испытуемый был уверен: на него таращится вся аудитория, ну, если не вся, то хотя бы половина, не меньше. А по факту майку заметили от силы человека три. Да и те, кажется, не поняли, что в ней такого позорного.

«Забавно всё-таки устроен человек, — подумал Пётр, глядя на своё отражение в тёмном стекле двери. — Сам себе прожектор наведёшь на это долбанное пятно — и стоишь потом, слепнеш от собственного света».

Пятно, впрочем, было только началом. Потому что следом, как оно всегда бывает, потянулась мыслишка покрупнее и понеприятнее. Ладно пятно — а вот он сам. Взрослый человек. Университет закончил, диплом красный где-то в шкафу пылится. Работал, старался, дорос до должности, да какой — директор по маркетингу. Презентацию по стратегии хочет сейчас презентовать. Всё вроде получается, начальство хвалит, коллеги уважают. А внутри — та ещё компания завелась: сидит там кто-то мелкий, въедливый, и знай себе шепчет — вот-вот тебя разоблачат, батенька. Выйдешь на сцену, а из зала кто-нибудь как задаст один-единственный каверзный вопрос — и всё, конец карьере, позор на весь конференц-зал, ещё и это пятно от кофе на груди в придачу.

«Как же это называется-то... — Пётр наморщил лоб, пытаясь одновременно вспомнить термин и незаметно оттереть пятно рукавом. — Синдром какой-то. Не то самозванца, не то ещё кого. А, неважно — суть-то одна: чувствуешь себя жуликом на собственной должности».

И ведь самое обидное — это чувство почти никак не связано с тем, что человек на самом деле умеет. Пётр прекрасно знал: специалист он неплохой, даже хороший. Но эта внутренняя мелкая шавка знать ничего не хотела про факты и опыт. Ей факты не по зубам. Она знай своё лаяла: «Не достоин. Не справишься. Обманщик».

Он ещё раз взглянул на пятно. Достал платок, потёр пятно ещё раз — и, разумеется, стало только хуже: теперь бурое пятно расползлось вширь, будто решило заявить о себе основательнее.

Объявили его выход.

Пётр выдохнул, застегнул пиджак на все пуговицы и шагнул на сцену, забыв прихватить с собой с собой и пятно, и шавку, и всё остальное приданое обычного взрослого человека.

(с) Александр Васильев