willsiva

Раннее утро. Звонит будильник. Никак не могу к этому привыкнуть. На часах 4:40. Надо вставать. Начинать новый день.

Легко писать эти фразы сейчас, когда я сижу в парке. Рядом напевает свою утреннюю песню фонтан. В струях воды переливается солнечный свет и создаёт что-то похожее на радугу. Я записываю этот текст в телефон.

Щебечут птицы. Меня обдувает лёгкий, но уже тёплый ветерок. Скоро из этих записей получится рассказ. Это будет хороший рассказ. Но оценить я это смогу позже, сейчас просто писать.

Так же и с утром в 4:40. В этот момент мне совершенно не хочется вставать с удобной кровати. Хочется выключить будильник и ещё немного полежать. Но каждое утро в голову приходит одна и та же мысль: день уже настал. Я не могу его проспать.

Ведь если задуматься, всё, что я делал раньше, все ошибки, удачи, встречи и решения каким-то образом привели меня именно сюда, к сегодняшнему дню. И странно прятаться от него под одеялом. Столько всего может произойти, а я лежу под одеялом и торгуюсь с будильником.

Я сажусь на край кровати, медленно потягиваюсь и иду на кухню выпить стакан воды. Это уже почти ритуал. Каждое утро один и тот же стакан, одна и та же тишина. Как будто организму нужно время, чтобы вспомнить самого себя.

Потом надеваю шорты и майку, вставляю ноги в кроссовки и начинаю спускаться по лестнице. Спокойно. Ощущая каждую ступеньку. Голова ещё немного в тумане. Мозг проснулся не полностью.

Я выхожу на улицу. Пока день только разбивает свою скорлупку. Вдыхаю запах раннего утра. Свежий, прохладный, всё очищающий. Начинаю медленно перебирать ногами. Бегу.

Чуть позже включу музыку. Для этого у меня собран огромный плейлист. Иногда слушаю книги. Сейчас это Эрнест Хэмингуэй, «Праздник, который всегда с тобой». Но первые минуты хочу просто послушать звуки раннего утра. Пока город ещё не заговорил своим дневным голосом. Пока нет машин, звонков, разговоров и суеты. Это время, когда я могу побыть только собой. Шаг. Вдох. Шаг Выдох.

Только птицы. Они кричат друг другу так громко и увлечённо, будто обсуждают что-то невероятно важное.
Постепенно оживает и голова. Начинаешь замечать красоту вокруг. И неважно, какое время года за окном. Она всегда есть. Просто не всегда хватает внимания её увидеть.

Но сейчас весна. Цветёт сирень. Воздух густой от этого запаха. Моё любимое время года.

День начинается. Новый день.

Александр Васильев

— Ты заметил, что в сложные времена люди будто меняются? — спросил Коля, глядя в окно.

За стеклом моросил дождь. Люди быстро проходили мимо кафе, пряча лица в воротники.

— Да, — ответил Пётр, подзывая официанта. — Именно тогда и вылезает всё настоящее.

Они заказали ещё по чашке кофе. Уже не первой за вечер.

— А почему спросил? — Пётр откинулся на спинку стула.
Коля покрутил ложку в чашке.

— Перестаю понимать людей, мне кажется. Работал с человеком много лет — доверие, нормальные отношения. А потом будто подменили всех.

— Конкретнее.
— Есть у меня поставщик. Мы с директором семьями общались, вместе отдыхали. А в прошлом году они резко потребовали закрыть долг. Я крутился как мог: распродавал, занимал, перекрывал. Почти всё отдал. Остался небольшой хвост.
— И теперь давят?
— Как с цепи сорвались. Звонки, письма, постоянный прессинг. Хотя я не пропал и не отказываюсь платить.

Официант поставил кофе на стол. Несколько секунд оба молчали.
— Самое смешное, — продолжил Коля, — мне ведь тоже должны. И я сейчас точно так же пытаюсь собирать деньги.

— И как люди себя ведут?
Коля усмехнулся:
— По-разному. Один исчез — трубки не берёт, на сообщения не отвечает. А другой без денег вообще, но сам выходит на связь. Предлагает варианты: товаром, оборудованием, хоть чем-то закрыть вопрос.

Пётр кивнул:
— Вот и разница между человеком с проблемами и человеком, который внутри уже сдался.
— И знаешь, что странно? Иногда жёсткий бизнесмен ведёт себя в кризис достойнее, чем люди попроще.
— Часто так и бывает.
— Недавно говорил с одним крупным предпринимателем. Огромная компания, сотни сотрудников. Их тоже придавило. Говорит мне как-то: «Не, поверишь живу сейчас на пятьдесят тысяч в месяц. Всё остальное — в бизнес». Но не прячется. Сам звонит кредиторам, ищет решения.

— Потому что принимает ответственность.
Коля задумчиво посмотрел в окно:
— Рядом с такими людьми почему-то спокойнее. Даже когда всё плохо.

Пётр медленно отпил кофе.
— Кризис вообще быстро снимает с людей всё лишнее. Разговоры про дружбу, порядочность, партнёрство.
— А потом?
— Потом начинается экзамен.

Коля усмехнулся:
— Хорошо сказал.
— Это не хорошо. Это неприятно. Иногда смотришь на человека и понимаешь: ты знал не его. А его комфортную версию.

За соседним столиком кто-то громко засмеялся. Кофемашина коротко зашипела паром.
— Мне кажется, в такие времена людям надо помогать друг другу, — тихо сказал Коля. — А не добивать тех, кто и так еле держится.

— Не все умеют. Многие в страхе начинают рвать всё вокруг.
— Но это же потом возвращается.

Пётр кивнул:
— Деньги можно заработать заново. Репутацию иногда тоже. Но некоторые вещи назад уже не возвращаются.
— Например?
— Отношение к человеку.

Коля долго смотрел в чашку.
— Странно устроена жизнь. Год назад сидишь с человеком в ресторане, строишь планы, смеёшься. А потом приходит кризис — и ты видишь его совсем другим.
Пётр поставил чашку на стол.
— Кризис не меняет людей. Он показывает их без масок.

Александр Васильев

У меня была мечта написать книгу.

Оказалось, что моя мечта совпадает с мечтой огромного количества людей. Почти каждый второй когда-то думал об этом.

Мечтать удобно. Вот и я мечтал. Покупал красивые блокноты. Записывал идеи. Придумывал названия. Размышлял о том, какой должна быть книга. Иногда даже рассказывал знакомым, что когда-нибудь обязательно её напишу. Звучит почти как действие. На деле — нет.

Особенно приятно строить планы. Они ничего не требовали. Шли годы. Записей становилось больше. Книга не появлялась.

Потом наступил самый обычный день.
Ничего особенного в нём не было. Никто не прислал знак свыше. Это не была определенная декада лунного календаря, когда лучше всего начинать какое-то дело. И даже луна не была в Юпитере. А может и была, Я этого не знаю. Даже понедельником этот день, кажется, не был.

Я просто сел и начал писать. Двадцать минут. На следующий день ещё двадцать. Потом ещё. Каждый день.

Иногда получалось плохо. Иногда очень плохо. Многие страницы сегодня я бы вообще никому не показывал.

Интересно, что, когда ты читаешь какое-то произведение ты погружается в другой мир. У тебя появляется возможность как бы прожить другую жизнь. Жизнь героя. Это можно делать, не вставая с дивана.

Когда ты пишешь, ты создаёшь новый мир сам. Любой, без ограничений. Всё, что захочешь. Всё, что позволит твоя фантазия. И живешь вместе с героем. А иногда он начинает жить свою жизнь. И это прекрасно. Ведь всё что мы создаём в жизни это так или иначе продукт наших мыслей, наших фантазий, наших желаний.

Итак, я начал писать по 20 минут в день И у этого способа оказался один неожиданный плюс. Пока я писал, даже плохо, книга всё равно двигалась вперёд.

Через два года она появилась.

Получилась совсем не та книга, которую я когда-то представлял. Гораздо менее идеальная. Гораздо менее умная. Зато настоящая.

И, возможно, в этом и есть главная особенность любых замыслов. Пока они остаются в голове — они безупречны. Как только ты даёшь им выйти наружу — они становятся реальными. Неровными. Иногда странными. Но настоящими.

И эта история не про писательство. Она про то, что между «хочу» и «сделал» нет великого момента. Есть только один шаг. И потом ещё один. И ещё двадцать минут.

Александр Васильев

«Да что мне все мешают?» ворчал он почти ежедневно.

Возраст уже перевалил за ту отметку, после которой дни становятся подозрительно похожи друг на друга. Жены не стало. Работу он потерял. Ближайший друг медленно угасал от болезни, от которой не придумали спасения. Детей не случилось. Соседи казались вредными и шумными. Картина складывалась простая, но тяжелая. Смысла он не находил и однажды решил поставить точку. Он решил расстаться с жизнью.

Попытки, правда, каждый раз срывались. Стоило собраться с духом, как возникало что-то постороннее. То протечет кран у соседки, то кто-то попросит донести сумки, то во дворе случится мелкая неурядица. В оригинале, конечно, не так было. Но кто знает. Может быть и это тоже. Он раздражался, откладывал задуманное и шел разбираться. Потом возвращался, уставший, и уже не хотелось ничего решать окончательно. На следующий день все повторялось.

Постепенно он втянулся. Помогать стало привычкой. Сначала нехотя, потом почти автоматически. Маленькие дела, почти незаметные. Он отвлекался, снова отвлекался, и однажды поймал себя на странной мысли. Желание уйти исчезло. Просто растворилось, как будто его и не было.

Похожая история случилась с одним известным художником. У него была зависимость, какая именно не так важно. Его пригласили расписывать храм и поставили условие. Никакого алкоголя на время работы. Он согласился. Работа заняла годы. В итоге роспись храма была завершена, а зависимость осталась только в прошлом.

В этих историях есть простая связка, почти механическая. Плохое не исчезает в лоб. Его вытесняют. Берешь одно маленькое действие, повторяешь, и оно начинает менять внутренний ритм.

Например, делать доброе дело. Одно. В день. Без расчета. Бескорыстно. От всего сердца.

Это не про какие-то подвиги. Это больше про регулярность. Как чистить зубы или выходить на пробежку. Сегодня помочь соседу, завтра поддержать знакомого, послезавтра сделать что-то полезное для незнакомого человека. Список не важен. Важен сам жест.

Со временем происходит перестройка. Ты уже не ищешь, кому бы помочь. Реакция становится естественной. И в этом месте привычка начинает работать на тебя. Лишнее отпадает. Грубые углы сглаживаются. Старые слабости теряют силу.

Иногда люди говорят, что меняется даже самочувствие. Я не берусь это доказывать. Но наблюдение встречается часто.

Требования здесь простые, но строгие. Лучше делать всё добровольно, регулярно и без перерывов. Это не короткий проект. Это длинная дистанция. Год. Два. Вся жизнь.

Метод кажется почти наивным. В нем нет геройства и сложных конструкций. В этом его сила. Он не требует особых условий. Только решение и повторение.

И, конечно, всё стоит пооверять на себе. Чужие истории работают плохо, они так и остаются чужими.

Кстати, в начале я пересказал сюжет романа «Вторая жизнь Уве» автора Фредрика Бакмана. Те, кто читал, узнают. Остальным, возможно, стоит. Книга оставляет после себя странное и устойчивое чувство. Как будто кто-то тихо подкрутил в тебе какой-то винтик.

— Могу тебя в педотряд порекомендовать, — сказал Рома, разливая самогон по рюмкам из старого заварочного чайника. — Если хочешь, конечно. Последние слова он произнес так, будто вопрос был чистой формальностью.

Я посмотрел на стол. Крошки хлеба. Половина соленого огурца грустно плавала в мутном рассоле, пережив своих товарищей. Чайник с самогоном выглядел так, будто окончательно потерял уважение к своей профессии.

Педотряд? Я? Да мне самому воспитатель нужен.

Мне только исполнилось двадцать. Мы тогда жили так, будто организм выдали в бессрочную аренду и сломать его невозможно. Днем разгружали фуры, ночью спорили о жизни за столом в общаге, утром каким-то чудом шли на пары. Сон считался слабостью, нормальная еда роскошью, а слово «режим» звучало почти как оскорбление.

«Какой из меня вожатый?» — подумал я.

— Конечно хочу, — ответил вслух.

В студенческие годы деньги исчезают с какой-то особой настойчивостью. Они не заканчиваются. Они испаряются. Любая возможность заработать воспринималась как подарок судьбы, который нельзя обижать отказом.

Работали мы везде, где придется. Разгружали вагоны на продуктовой базе. Мыли полы. Чистили снег с крыш. Подметали дворы. Один раз нас чуть не отправили красить какую-то трубу на высоте, но даже наш студенческий оптимизм подсказал, что жизнь все-таки ценная штука.

Поэтому предложение уехать на все лето работать в лагерь выглядело практически подарком судьбы.
Собеседование прошло удивительно быстро.

— Александр, мы про вас уже все знаем. Мы с вами свяжемся.

И все? Я тогда еще подумал, что фраза «мы про вас все знаем» звучит тревожно, если честно. Знать про меня можно было разное.

Рома ездил туда уже не первый год. Видимо, его рекомендация работала лучше любых анкет. Через пару недель я уже сидел в ТУ-154 рейса Новосибирск — Мирный и смотрел в иллюминатор с ощущением, что все это происходит не совсем со мной.

На самолете я до этого летал один раз. В шесть лет. От того полета в памяти не осталось ничего. Ни страха, ни восторга. Только смутное ощущение чего-то большого и шумного.

А тут я лечу в Якутию работать воспитателем. Звучало это настолько нелепо, что мозг отказывался воспринимать происходящее всерьез.

Пионерлагерь «Орленок» встретил нас прохладой, запахом сырого дерева и легкой заброшенностью. До начала сезона лагерь нужно было подготовить. Мы таскали кровати, вытряхивали матрасы, переносили тумбочки, драили корпуса. Пыль там, кажется, копилась еще со времен раннего Брежнева.

Работали весело. Молодость вообще умеет превращать бытовой дискомфорт в приключение. Ты спишь мало, ешь что попало, мерзнешь, устаешь, но ощущаешь себя почему-то счастливым.

Особенно запомнился наш душ. Воды в лагере до начала смены еще не было. Зато рядом текла речка. Быстрая, холодная и явно не заинтересованная в комфорте человека.

Мы разработали технологию помывки.

Заходишь в ледяную воду примерно до середины реки. Там находишь ногами камень покрупнее. Одной рукой держишься за какой-нибудь выступ, второй пытаешься намылиться. Все это происходит под бодрящий шум течения и при температуре воды, способной стереть человеку воспоминания о прошлой жизни.

Главное было не уронить мыло. Уронишь — все. Оно уже в Магадане.

Потом наступал самый ответственный этап. Полностью намыленный человек отпускал камень и отдавался течению. Поток подхватывал, крутил, смывал пену и заодно проверял, насколько ты дорожишь жизнью.

Дальше надо было вовремя зацепиться за другой камень ниже по течению и выбраться на берег. Одной рукой, в другой руке мыло. Так выглядел наш природный СПА-комплекс.

Еще была мошка. Нет. Не так. Была Мошка.

Ее количество не поддавалось описанию. Иногда казалось, что воздух в Якутии состоит из кислорода, азота и мошки. Она была везде. В глазах. В ушах. В чае. Так же казалось, что она участвует в некоторых наших разговорах.

Но странное дело. Ничего из этого не раздражало. Наоборот. В этом ощущалась какая-то правильная молодость. Когда бытовые неудобства не воспринимаются как проблема. Когда любая ерунда превращается в историю, которую потом вспоминаешь годами.

Про свой педагогический талант ничего героического сказать не могу. Меня очень спасали две девушки-напарницы. Они действительно умели работать с детьми. Я же временами сам напоминал старшего ребенка, случайно допущенного к управлению отрядом.

Но главное случилось не в этом. Люди, с которыми я познакомился тем летом, остались рядом на десятилетия. И сейчас, спустя много лет, я иногда думаю о странной особенности молодости.

Тогда тебе кажется, что самое важное впереди. Настоящая жизнь потом. Потом будут серьезные решения, большие события, важные знакомства. А потом проходит время и выясняется, что одна настоящая часть жизни уже случилась.

Где-то между мошкой, ледяной рекой и самогоном из заварочного чайника.

Александр Васильев