Ничего хорошего не чувствуешь, когда редактор посылает тебя за двести километров в глушь-глухомань к каким-то столетним удмуртам — очевидцам захоронений китайских коммунистов. Сама виновата, нечего было подозревать местных политиков в вымогательстве денег у Китая на памятник павшим под Кезом. Кому нужен этот памятник? Где Китай, а где Кез вообще?
— Дима, — обращаюсь я к главному редактору, — Ну, не могут слова потомков гражданской войны быть подтверждением! Не было экспертизы! Я чувствую, это авантюра. Даже название придумала: «Игра в кости с китайским посольством». Поставишь в номер?
— Ты сперва съезди, — отрезал редактор.
Я сникла. Стою у кабинета, собираюсь с мыслями. Вижу, впереди идет Маша из бухгалтерии, раскачивает аппетитными формами. Ее догоняет журналист Шумский и с размаху шлепает прямо по роскошной заднице. Звук звенящих ягодиц и звонкий смех Маши приводят меня в чувство, и я отправляюсь в поисках водителя.
Водитель у нас новый - Василий Прокопыч, - мы к нему еще толком не привыкли, вечно не знаем, где искать. На пути в дверном проеме мне попадается не менее здоровая, чем у Маши, задница политического обозревателя Пуха. Я с разгону, вдохновленная минувшей сценой, от души шлепаю по ней. Звук, впрочем, был уже не такой звенящий, как у Маши из бухгалтерии. Пух осторожно осматривается, видит меня и облегченно выдыхает:
— Фух, а то я думал — Шумский!
Я спрашиваю насчет Прокопыча. Пух кивает в сторону улицы, где сквозь стекло видно, как, задумчиво прищурясь, курит новый водитель скандального политического еженедельника. Василий Прокопыч хоть и из крестьян, но на вид породистый, похож на вороного коня — высокий, статный, со смоляными, как у Чапаева, усами.
— Здравствуйте, — говорю, — Нам с Вами надо в Кезкий район ехать, Желнин сказал, на выходных, потому что в будни Вы здесь нужны.
Молчит. Затягивается. Сплевывает. Щурится.
— В субботу на рассвете заеду.
— Я раньше девяти не выйду.
— В восемь у центрального рынка. Не опаздывай.
Я не опоздала. Я села в его синие «Жигули», по обыкновению на заднее сидение. Прокопыч рванул. Я знала, что репортеры называют его Шумахером, но если раньше мне казалось, что они таким образом издеваются над его старомодной «шестеркой», то сейчас я поняла, что Шумахер — это еще мягко сказано. Летчик-истребитель! В его стареньких, но блестящих «Жигулях» живет реактивный двигатель, да и сами кресла — высокие, с раздвижными подлокотниками, как в салоне самолета. Меня намертво к ним прижало.
Изредка я пробовала наладить с пилотом диалог:
— Василий Прокопыч, Вы могли бы сбавить скорость, а то мы сейчас взлетим?
Никогда еще я не получала такой натуральный, экологически чистый адреналин! Русские березки вдоль взлетной полосы (в смысле трассы) сливались в белое полотно, почти саван, которым, как я думала, меня накроют на месте захоронения китайских коммунистов, потому что доехать за час до Кезского района по не самому широкому «драйвею» — это самоубийство.
«Жигуль» встал, как вкопанный в середине деревни Пашкопи. Я выскочила из машины и тут же упала, как после центрифуги. Прокопыч — он из крестьян, он не джентельмен,- просто сказал:
— Давай вставай, стыдно, народ смотрит.
Низкорослые, но очень колоритные удмурты, разрезом глаз похожие на оленей, в неподвижном безмолвии стояли у амбара. Одеты они были в старые фуфайки, из которых местами торчала желтая вата. Мужики, видимо, только что разлили остатки прозрачнейшей «Глазовской» водки, как в деревню влетела наша космическая тарелка. Они явно приняли ее за галлюцинацию, а идущую к ним блондинку, сильно превосходящую ростом, но мало — координацией, — за инопланетянку.
На мой вопрос: «Где у вас живет председатель?» - мужики облегченно вздохнули и заокали речитативом, демонстрируя чистейший удмуртский рэп:
— Дык, чё, дык рядом живёт, поди, вон за Шадринским домиком аккурат пять метров налево, а там будет хлев с коровами, не пугайся, коли замычат или чё там, иди прямо до самого председательши домика.
Я решила обойти пашкоповцев своим ходом, без «Жигулей». Прокопыч почему-то увязался за мной, бросив транспорт посреди тракторной колеи. Пока я опрашивала хрупкую, на все согласную председательшу (даже на то, чтобы дать справку о любом захоронении), а следом — глухих и слепых «очевидцев» гражданской войны, и даже крепкого на вид водителя бульдозера, который «откопал ногу китайского коммуниста», Прокопыч выпрашивал у аборигенов то картошку, то морковь с ботвой, то банку липового меда. За бесценок. В итоге он набрал полный багажник продовольствия.
Когда я закончила с интервью, он снисходительно сказал:
— Один мешок картошки и банка меда — твои.
Я нехотя села в «самолет» и вместо «Спасибо» сказала «Поехали!» (как Гагарин, но с меньшим энтузиазмом).
Обратная дорога была мягка. Я думала, что Прокопыч боится за банки в багажнике, а он просто наслаждался окрестностями. Я потеряла бдительность и задремала. Очнулась от резкой остановки среди леса. Вокруг тишина. Глушь. Василий Прокопыч, глядя на меня в зеркало, безапелляционно заявляет: «Выходи!»
Я прижалась к креслу: бежать некуда, надеяться не на кого. Глаза Прокопыча блестели, как у маньяка. А что? Его в редакции никто не знает, так, работает неделю. Привяжет меня, красивую, к осине, сделает свое черное, как волос, дело, и оставит умирать от голода, а Желнину скажет, что до города довез и высадил. Ишь какой хитрый: «Мешок картошки — твой!» На голову он мне наденет этот мешок и в реку бросит!
— Выходи! — железно повторил он.
«Ладно, — думаю, — не сразу же он убивать меня станет? Вон осиновая дубинка валяется — отобьюсь… Странно, почему дубинка — осиновая, если она дубинка? — размышляю».
Выхожу, наклоняюсь за палкой, вижу — Прокопыч вытягивается во весь рост, зевает и не без удовольствия констатирует: «Здесь, должно быть, рыжики водятся…»
Рыжиками мы обеспечили всю редакцию. Прокопыч, кстати, надышавшись чистейшим лесным воздухом, стал более сговорчивым. По крайней мере, когда на обратном пути я просила его сбавить скорость, он таки ее сбавлял.
Да, про коммунистов. Не раскрутили наши китайцев на памятник. Мне потом из посольства факс пришел…
