На мой взгляд, совершенно не стоит узнавать что-то, что не отразится на вашей жизни; лучше пойти на рыбалку, или покататься на лодке, или отправиться на танцы, чем узнавать вещи, которые ни прямо, ни косвенно ничего не изменят в вашей жизни.
/Эрих Фромм/
Ключевой вопрос антропогенеза — почему из нескольких видов рода Homo, существовавших одновременно, выжил именно Homo sapiens, — долгое время находился в плену упрощённых парадигм. Традиционно успех нашего вида объясняли превосходными когнитивными способностями, выразившимися в создании сложных орудий. Однако современные данные, полученные в результате междисциплинарных исследований, опровергают этот взгляд. Неандертальцы, денисовцы и другие архаичные гоминины обладали развитым интеллектом, создавали специализированные инструменты, такие как костяные иглы, гарпуны и шилья, а также составные орудия с использованием смолы, и успешно адаптировались к суровым условиям плейстоцена на протяжении сотен тысяч лет (о таких орудиях было у меня канале). Ключевое отличие, по-видимому, заключалось не в индивидуальном уме или физической силе, а в уникальной социальной организации и качестве кооперации, ставших возможными благодаря особой архитектуре «социального мозга».
Не знаю, сознательно или нет художник изобразил гоминидов рядом с останками павиана, но символизм картинки просто зашкаливает. Ведь именно павианы были теми, с кем наши предки жёстко конкурировали.
Гипотеза «социального мозга», разработанная такими учёными, как Робин Данбар, постулирует, что основной движущей силой эволюции интеллекта у приматов была необходимость навигации в сложных социальных сетях. Объём неокортекса головного мозга коррелирует с размером социальной группы. У Homo sapiens этот процесс достиг критической точки, когда наши предки развили способность к «теории сознания» высокого порядка — пониманию того, что у других индивидов есть собственные мысли, намерения, убеждения и знания, которые могут отличаться от наших. Это породило новое качество кооперации — не просто совместные действия, а целенаправленное, гибкое сотрудничество на основе разделённых целей и взаимного доверия, выходящего за рамки родственных связей.
Этот прорыв наиболее ярко проявился в так называемой «Когнитивной революции», произошедшей, согласно данным археологии, в период позднего палеолита, примерно 70-40 тысяч лет назад. Её маркерами являются не только технологические инновации, но и взрыв символического и абстрактного поведения. Ярким примером служат находки из пещеры Бломбос в Южной Африке — куски охры с нанесёнными абстрактными узорами, датирующиеся возрастом 100 000 лет, а также раковины-бусы, свидетельствующие о стремлении к символической демонстрации идентичности. Более поздние комплексы, такие как пещерная живопись Шове и Ласко во Франции с их поразительно реалистичными изображениями животных, демонстрируют не только художественный талант, но и сложную систему верований и, возможно, ритуальных практик.
Зденек Буриан хорошо передавал на своих картинах дух каменного века. Многие из нас именно его репродукции разрисовывали в школе на уроках истории и биологии.
Искусство и ритуалы служили мощными инструментами сплочения больших групп неродственных индивидов вокруг общих мифов, верований и норм поведения. Они создавали общую символическую реальность, которая позволяла хранить и передавать знания не только через личный опыт, но и через культурные коды. Археологические данные свидетельствуют о существовании обширных сетей обмена на огромных расстояниях. Так, обсидиан с территории современной Турции обнаруживается на стоянках за сотни километров, а раковины с побережья Средиземного моря — в глубинных регионах Европы. Это указывает на установление устойчивых социальных контактов между разными группами сапиенсов.
Способность к абстрактному мышлению позволяла не только создавать символы, но и планировать сложные коллективные действия. Например, находки на стоянке Пиннакл-Пойнт в Южной Африке свидетельствуют, что уже 160 000 лет назад сапиенсы эффективно охотились на морских гадов, планируя свою деятельность в соответствии с сезонными циклами. В то время как неандертальцы демонстрировали высочайшую эффективность в ближнем бою с крупной дичью, сапиенсы, судя по всему, разработали более сложные стратегии загонной охоты с использованием метательного оружия, что требовало более высокого уровня координации и разделения ролей. Эта гибкая кооперация, подкреплённая культурой, дала им решающее адаптивное преимущество в условиях быстро меняющегося климата и конкуренции с другими гомининами.
Роль искусства в формировании нас, как людей, до конца так и не изучена, кстати.
Иными словами, выжил не самый сильный или даже не самый умный в узко-техническом смысле вид, а самый социально сплочённый и культурно сложный. «Социальный мозг» Homo sapiens, ориентированный на поддержание обширных сетей слабых связей, создание абстрактных символов и формирование коллективных верований, стал платформой для беспрецедентной в истории жизни способности к кумулятивной культурной эволюции. Именно эта способность к гибкой адаптации через кооперацию и коллективное обучение, а не превосходство в отдельно взятой технологии, позволила нашему виду колонизировать всю планету и пережить всех своих эволюционных родственников.
Способность к абстрактному мышлению позволяла не только создавать символы, но и планировать сложные коллективные действия, такие как загонная охота на крупную дичь или колонизация новых экологических ниш, от ледниковых тундр до тропических островов. В то время как другие виды Homo, вероятно, полагались на более ригидные социальные модели и индивидуальную силу, сапиенсы могли формировать большие, гибкие и эффективные сети обмена и взаимопомощи. Эта гибкая кооперация, подкреплённая культурой, дала им решающее адаптивное преимущество в условиях быстро меняющегося климата и конкуренции с другими гомининами.
(короткие мысли дилетанта)
ответ на "человек это венец лжи" #comment_371609479
Эволюционная теория происхождения человека говорит о выживании наиболее приспособленных.
Из этого следует, что современный человек в его биологической, психической и социальной цельности, является худо-бедно достаточно адекватным в восприятии и реакции, позволяющей выживать в жестких условиях естественного (и прочих) отборов.
Гибкость применения различных стратегий и вывело человека на условную вершину эволюционной лестницы. Мы всеядны и способны приспособиться практически к любому климату и диете.
Социальный характер человека это такой же результат адаптации, когда групповое взаимодействие и взаимовыручка компенсирует отдельные недостатки через специализацию, заботу и поддержку. Групповое взаимодействие невозможно без доверия и честности. Забота о детях и стариках также формирует взаимовыгодную кооперацию поколений.
Будьте адаптивными и адекватными, не тормозите эволюцию
Про античные - это не так интересно... ИМХО.
Из не так далёкого прошлого.
Шаромыжник
Согласно многим воспоминаниям, бывшие бравые солдаты французской армии в 1812 году подходили к русским и уже не требовали, а просили какого-нибудь пропитания, обращаясь к ним сher ami (шароми) – «милый друг». Крестьяне в импортных языках были не очень сильны и по звучанию называли их «шаромыжниками». Правда, в этом не последнюю роль сыграли, видимо, и русские слова «шарить» и «мыкать».
История языка это история человеческих страстей. Слова рождаются в науке, религии или поэзии, но нередко умирают в ругани. Особенно часто это случается со словами античными, теми, что пришли к нам из греческого и латинского мира. За тысячелетия они утратили первоначальную благородность, обросли иронией, пошлостью и сарказмом, став не только частью речи, но и зеркалом того, как мы воспринимаем прошлое.
Статуэтка из эллинистического Египта - тлетворное влияние родины демократии
Одно из самых известных таких слов идиот. У древних греков ἰδιώτης (idiōtēs) вовсе не был оскорблением. Так называли человека частного, не занимающегося делами полиса. Противоположностью ему был πολιτικός, т.е. человек общественный, гражданин, участвующий в собраниях, судах, праздниках. Идиот в Афинах это просто домосед, крестьянин, ремесленник, которому неинтересна политика. Но для эллина равнодушие к делам города считалось позором: гражданин, не участвующий в жизни полиса, считался не просто бездельником, а как бы неполноценным человеком. Когда латиняне заимствовали слово idiota, они уже вкладывали в него смысл «неуч», «профан», «человек без образования». А в средние века, когда учёность стала почти синонимом святости, idiota окончательно превратился в обозначение невежды. В русском языке он появился через церковнославянский и французский, уже в привычном значении «глупец, дурак». Таким образом, слово, обозначавшее «частное лицо», прошло путь от социального термина до обидного клише (о схожей судьбе многих слов и выражений есть у меня на канале)
Похожая судьба постигла греческое варвар. Первоначально βάρβαρος (barbaros) значил просто «чужеземец». Греки считали, что речь иноплеменников звучит как бессмысленное «бар-бар», отсюда и слово. Но уже у Геродота и особенно у афинян времён Перикла варвар стал означать не только «иностранец», но и «некультурный», «жестокий». Римляне восприняли это слово без перевода и с тем же оттенком высокомерия. А в новое время «варвар» превратился в ругательство общеупотребительное: теперь варваром называют любого, кто ведёт себя грубо. Забавно, что современные европейцы, произнося слово barbarian, даже не догадываются, что в нём древнее греческое подражание чужому языку.
Если что, то у античных греков большой фаллос был признаком варварства. Сравните с диким Паном с соседней росписи.
Другое греческое слово, претерпевшее забавную метаморфозу, — гимназия (γυμνάσιον). Первоначально это место для занятий спортом и философией, буквально — «где обнажаются»: γυμνός значит «нагий». Отсюда и родственное «гимн» — песнь, сопровождавшая состязания. Но когда в русском языке появилось слово «гимназист», оно стало ассоциироваться не с античным атлетом, а с вечно голодным подростком в форме. В просторечии девятнадцатого века «гимназист» часто звучало насмешливо, а выражение «гимназическая фита» (старая греческая буква θ) стало почти неприличным: ею пугали нерадивых учеников, намекая на двусмысленные ассоциации. Так благородная античная образность опустилась до уровня школьных шуток.
Есть и более откровенные случаи. Возьмём, например, греческое θήλυ (thēly) «женское». От него произошло латинское femina и, в конечном счёте, современное слово «феминизм». Но в старину любое упоминание «женственности» в мужском обществе могло звучать как упрёк. Поэтому многие слова, связанные с женским началом, получили уничижительный оттенок. Буква фита, похожая на округлую θ, тоже считалась «женской». Отсюда и слово фетюк, вошедшее в русскую речь через полушутливую школьную традицию: так называли растяпу, слабовольного мужчину. Гоголь вложил это слово в уста Ноздрева, и с тех пор «фетюк» стал литературным синонимом ничтожества.
А вот другой пример ферт. Это старое название буквы «Ф», происходящей от греческой φ (фи). Буква своим начертанием напоминала человека, стоящего, заложив руки за пояс, и выражение «стоять фертом» означало щёгольскую позу. Постепенно слово стало обозначать франта, хлыща, пустого щеголя. Так безобидная буква превратилась в характеристику человеческого нрава.
Нередко ругательным становилось слово, изначально связанное с властью. Латинское tyrannus когда-то просто обозначало правителя. У Гомера и Гесиода оно не имело отрицательного смысла. Но уже в классическую эпоху «тирания» стала символом узурпации и жестокости. Отсюда путь к современным «тирану» и «тирании» прямой. Подобно этому, слово dictator, означавшее у римлян временного чрезвычайного магистрата, сегодня ассоциируется только с деспотизмом.
Некоторые латинские слова превратились в ругательства по более странным причинам. Например, cretinus — от латинского Christianus, то есть «христианин». В средневековых горах Швейцарии, где многие крестьяне страдали от йододефицита, местные называли слабоумных детей crétins, подразумевая «бедных христиан». Слово перекочевало в французский и стало значить «идиот», а затем через французский — и в русский, где «кретин» звучит уже как брань.
Сходный путь прошёл и имбецил. В латыни imbecillus значило «слабый, немощный». Но в медицинской терминологии XIX века им обозначали людей с лёгкой умственной отсталостью. Медицинский термин быстро стал бытовым оскорблением. Так язык науки дал материал для уличного фольклора.
Иногда ругательным становится вовсе не слово, а ассоциация. Например, латинское asinus — «осёл». В античности осёл считался упрямым, но не глупым: он был символом терпения и крестьянского труда. Однако в баснях Эзопа, а затем в христианской культуре, где смирение превращалось в насмешку, образ осла стал символом тупости. С тех пор «осёл» уже не трудяга, а идиот.
Другие животные тоже не избежали семантического падения. Латинское capra («коза») и hircus («козёл») породили массу комических выражений. Греческое tragos («козёл») легло в основу слова «трагедия», т.е. буквально «козлиная песнь». Когда это сочетание стало непонятным, оно вызвало поток шуток и искажений: в церковнославянском переводе появилось «козлогласование» (нестройное пение), а в народ ушло выражения «петь козлом» и «драть козла». Серьёзная театральная традиция превратилась в источник фольклорного смеха.
Ругательными становились и слова из мира образования. Латинское schola означало «занятие, беседу, отдых от труда». От него произошли «школа» и «учёный». Но уже в поздней Римской империи scholasticus стало обозначать педанта, буквоеда, человека, застрявшего в цитатах. Отсюда и современное «схоластика» в значении пустой умствующей болтовни.
Нередко античные слова осквернялись через бытовую переоценку. Например, officium — «служба, долг» — породило слово «офис». Но для современного человека «офисный» означает не добросовестного служащего, а скучного бюрократа. Так через тысячелетия слово потеряло добродетельный смысл.
Интересен случай латинского persona («маска актёра»). В римском театре так называли лицо, через которое звучал голос актёра (per-sonare). Отсюда современное «персона» и «личность». Но в просторечии слово приобрело оттенок презрения: «персона нон грата», «глупая персона». Древняя театральная метафора обернулась социальным ярлыком.
Особое место занимают слова, связанные с религией. Например, греческое daemon — «дух, посредник между богами и людьми». У Сократа «демон» это просто внутренний голос, советующий ему, как поступать. Но христианская традиция превратила «демона» в злое существо. Так философская категория стала символом ада.
Подобным образом слово paganus («деревенский житель») сначала означало просто сельского человека. Но когда христианство распространилось в городах, сельские жители дольше сохраняли языческие обычаи, и paganus стало означать «язычник». Со временем оно превратилось в обидное клеймо для всех «неверных». Отсюда же наше слово «поганка».
Даже нейтральное stupidus у римлян значило не «тупой», а «ошеломлённый, поражённый». В трагедиях слово описывало состояние героя, поражённого ужасом. Но в бытовом употреблении этот «поражённый» стал просто глупцом.
Любопытно, что многие ругательные слова сохраняют тень своего древнего величия. Когда мы называем кого-то «циником», мы вряд ли вспоминаем Диогена из Синопа, чья философия отрицала условности ради правды. Но именно его последователей («κυνικοί», то есть «собачьи») прозвали циниками из-за их вызывающего поведения. Сегодня слово «циник» значит не мудрец, а бездушный человек, хотя античный цинизм был этикой добродетели.
То же с «скептиком»: скептик у греков это мыслитель, сомневающийся ради истины, а у нас брюзга, недоверчивый человек. Даже «философ» может звучать иронично: «нашёлся философ». Так каждое слово несёт в себе след не только культуры, но и разочарования.
Порой судьба слова зависит от народного чувства меры. Латинское liber означало «свободный», но от него же происходят «либерал» и «либертин». В Средние века «либертин» — свободомыслящий человек, а затем распущенный. В русском языке «либерал» часто становится бранным, хотя в основе то же благородное «свобода».
Интересна и история слова hypocrita — «актёр, притворщик». У греков ὑποκριτής — буквально «тот, кто отвечает», то есть актёр в диалоге. Христиане перенесли слово в моральную сферу: лицемер, прикрывающий грехи. Так театральная роль превратилась в нравственное преступление.
Многие выражения, кажущиеся чисто русскими, восходят к античным каламбурами. Например, «похерить» вовсе не ругательство, а старое «перечеркнуть крестом», от названия буквы «хер» (греческая χ). Только позднее оно стало грубым синонимом «уничтожить».
Другие буквы тоже жили своей тайной жизнью. «Фита», похожая на кружок с чертой, ассоциировалась у семинаристов с неприличными намёками, а потому слово «фитюлька» («мелочь, пустяк») стало лёгкой насмешкой. Так даже элементы алфавита способны вызывать смех и брань.
Некоторые античные слова сохранились в русской речи только как сарказм. Например, латинское genius дух-покровитель, а ныне «гений» часто произносится с иронией: «Ну и гений нашёлся». Или gloria, славное имя римской добродетели, превратившееся в девиз рекламы и песен, потеряв прежнюю святость.
Можно вспомнить и слово idioma «своеобразие речи». В русской традиции долго употреблялось его калькирование «идиотизм». Лишь в XX веке филологи решили, что звучит слишком двусмысленно, и заменили на «идиома». Так одно слово уступило другому ради приличия.
Изменение значения это естественный процесс. Но особенно символично, когда падение происходит с высоты античного величия. Слова, рождавшиеся в гимнасиях и храмах, опускаются на рынок и улицу. Они теряют форму, но сохраняют память: в каждом ругательстве живёт отблеск древней мудрости. Греки говорили, что язык подобен реке: он несёт всё, что в него впадает. Поэтому не стоит удивляться, что в наших «идиотах», «тираннах» и «гимназистах» всё ещё течёт кровь Эллады и Рима. Мы ругаемся словами философов и поэтов, не подозревая, что за каждым оскорблением стоит древний урок. Когда-то эти слова обозначали людей, мест или идей, достойных уважения. И, может быть, если вдуматься в их прошлое, то даже ругательство способно научить уважению (хотя бы к слову).
Антропологи и палеонтологи, изучающий ископаемые останки наших предков, а также историки, биологи и учителя часто сталкиваются с вопросом: в чём же заключается принципиальная разница между человеком и человекообразной обезьяной? Ответ скрыт не только в генетике, но и в костях, в тех самых скелетных адаптациях, которые сделали нас людьми. В трёх ключевых узлах эволюционных преобразований: голове, руках и ногах. Именно их я и разберу сейчас. Такой акцент оправдан, ведь именно строение черепа рассказывает нам об эволюции мозга, кисть демонстрирует путь к труду, а стопа и таз — уникальное приспособление к прямохождению. Мы не только разберём анатомию, но и заглянем в историю науки, чтобы понять, как менялись наши представления о собственном происхождении, подкреплённые находками ископаемых гоминид, от австралопитека до Арди.
Большая четвёрка отличий
Проблема различий между человеком и обезьяной волновала умы задолго до появления современной антропологии. В середине XVIII века Карл Линней, создавая свою «Систему природы», впервые отнёс человека к животному миру, поместив его рядом с человекообразными обезьянами. Это был смелый шаг, положивший начало научному изучению вопроса. Однако настоящую революцию произвел Чарльз Дарвин, который в труде «Происхождение человека и половой отбор» (1871 год) научно аргументировал гипотезу — происхождение человека от древних обезьян. Эта идея, поддержанная такими учёными, как Томас Хаксли, встретила бурное сопротивление, но именно она заставила палеоантропологию искать вещественные доказательства. Ключевым моментом стало обнаружение останков ископаемых гоминид.
После находки неандертальца в 1856 году и питекантропа Эженом Дюбуа на острове Ява у науки появился фактический материал, демонстрирующий биологическую эволюцию человека (об этом было у меня на канале). В 1920-х годах Раймонд Дарт описал австралопитека — существо с признаками прямохождения, но ещё с небольшим мозгом. Это открытие смело популярное тогда представление, что развитие интеллекта предшествовало переходу к прямохождению. Долгое время господствовало упрощённое представление, что современные шимпанзе почти что «живые ископаемые», мало изменившиеся с миоценовой эпохи. Однако открытие Ardipithecus ramidus (Арди), жившей 4,4 млн лет назад, кардинально изменило эту картину. Арди, в отличие от шимпанзе, не была приспособлена к висам и брахиации, сочетая в себе черты двуногого хождения и лазания по деревьям. Это доказывает: человеческая линия не произошла от обезьяны, похожей на шимпанзе. Наоборот, мы и шимпанзе это две разные ветви, уходящие корнями к общему предку, который, судя по Арди, не был похож ни на одну из современных форм.
Рассматривая эволюционные адаптации, начнем с черепа и мозга, которые демонстрируют переход от силы к интеллекту. У человека мозговой отдел черепа значительно развитее, чем лицевой, что напрямую связано с большим объемом мозга, в то время как у человекообразных обезьян доминируют массивные челюсти. Еще одним уникальным человеческим признаком является наличие подбородочного выступа, отсутствующего у обезьян и связанного с развитием членораздельной речи. Эволюция также привела к редукции надбровных дуг и челюстей, поскольку питание мягкой и термически обработанной пищей сделало человеческий череп более «элегантным». Что касается мозга, то он у человека в среднем в 2 раза больше мозга человекообразной обезьяны, а объем коры больших полушарий — в 3 раза больше за счет обилия извилин. Именно это позволяет человеку вырабатывать вторую сигнальную систему — способность оперировать абстрактными словами-понятиями.
Фундаментальным отличием, определившим всю нашу анатомию, стал переход к прямохождению, что особенно ярко отразилось на строении позвоночника, таза и ног. Благодаря четырём изгибам, формирующим S-образную форму, позвоночник человека работает как пружина, амортизируя удары при ходьбе. Таз человека, в отличие от узкого и вытянутого таза обезьян, расширен, массивный и имеет форму чаши, чтобы поддерживать внутренние органы в вертикальном положении. Еще одним критически важным адаптационным элементом является сводчатая стопа человека, которая функционирует как сложный амортизатор с выраженным продольным и поперечным сводом, служа жёстким рычагом для отталкивания от земли при ходьбе. У обезьян же стопа плоская и хватательная, с противопоставленным большим пальцем, что удобно для лазания. Для лучшего удержания равновесия в вертикальном положении человеческая грудная клетка, в отличие от сжатой с боков у обезьян, расширена в стороны, что помогает сместить центр тяжести к центральной оси тела.
Объём мозга от австралопитеков до нас
Если ноги человека адаптированы для ходьбы, то руки были освобождены для тонкого и точного манипулирования, что стало ключом к труду. Хотя большой палец есть и у обезьян, у человека он развит значительно лучше и сильнее противопоставлен остальным пальцам. Это обеспечивает точный захват, позволяя не только держать орудия, но и выполнять ювелирно тонкие действия. Длинные и подвижные пальцы в сочетании с мощным большим пальцем дают человеку возможность выполнять сложные трудовые операции. Кроме того, длинные ключицы и подвижные лопатки увеличивают амплитуду движений руки, что критически важно для метания и разнообразной трудовой деятельности.
Однако эволюция это не только морфология. Ископаемые находки и современные исследования показывают, что социальный фактор сыграл не меньшую роль. Так называемая «гипотеза культурного интеллекта» предполагает, что наши выдающиеся умственные способности развились в первую очередь для решения социальных задач: кооперации, обучения и понимания сородичей. Эксперименты подтвердили, что дети в возрасте двух с половиной лет уже значительно опережают человекообразных обезьян в решении «социальных» задач, таких как коммуникация и обучение, хотя по «физическому» интеллекту они ещё равны. Это означает, что эволюция человеческого разума была в первую очередь ориентирована на социальное взаимодействие, без которого невозможно становление культуры и языка.
В заключение, отличия человека от человекообразных обезьян это не случайный набор признаков, а комплекс взаимосвязанных адаптаций, сложившихся за миллионы лет. Прямохождение, освободившее руки, и кисть, способная к тонкому труду, создали материальную основу для развития мощного мозга. А мозг, в свою очередь, породил речь, культуру и технологический прогресс. История нашего скелета, запечатлённая в ископаемых находках от Арди до неандертальца, — это летопись трудного, но величественного пути, который прошли наши предки, чтобы мы могли сегодня задаваться вопросом: «Что отличает нас от обезьян?» Ответ, как видите, мы буквально носим в себе.
Вопрос о человеческих расах и их месте в эволюции на протяжении последних двух веков был не только предметом научного изучения, но и источником множества мифов, связанных с идеологией, политикой и культурой. Представления о «высших» и «низших» расах, о «примитивных народах» и их близости к животным возникли в XIX веке, когда этнография и антропология только формировались как науки. Сегодня эти представления прочно укоренились в массовом сознании и стали питательной почвой для расизма, колониальных оправданий и псевдонаучных построений. Современные данные археологии, антропологии и молекулярной генетики категорически опровергают подобные мифы, показывая, что все люди принадлежат к единому виду Homo sapiens и различаются лишь по поверхностным адаптивным признакам.
В Африке больше разнообразия, чем на всех континентах вместе взятых
В XVIII–XIX веках европейские учёные пытались классифицировать человечество подобно растениям или животным. Карл Линней в Systema Naturae уже делил людей на группы по географическому признаку. Иоганн Блуменбах выделил пять «рас», включая европеоидную, негроидную, монголоидную, американскую и малайскую (про это было у меня на канале). Эта схема долгое время считалась классической, хотя и опиралась на весьма ограниченные эмпирические данные.
Параллельно в XIX веке развивалась концепция полигенизма, утверждавшая, что разные расы произошли от разных предков и фактически являются отдельными видами. Эта идея использовалась для обоснования колониализма и рабства, закрепляя представления о «естественном неравенстве» народов. Даже после распространения дарвиновской теории эволюции часть антропологов настаивала на том, что «примитивные» народы ближе к обезьянам, чем к «цивилизованным европейцам».
Черепа из коллекции Сэмюэля Мортона, отца американской этнологии и сторонника теории полигинизма. Слева направо: негр, белый, латинос, китаянка и малазиец.
Современные археологические данные показывают, что все известные «палеорасы» верхнего палеолита уже обладали высоким уровнем культурного развития. Кроманьонцы, заселившие Европу около 40 тысяч лет назад, создавали сложные орудия, занимались изобразительным искусством и строили жилища. В Африке ещё раньше (70–80 тысяч лет назад) существовали памятники символической деятельности: бусины из раковин Nassarius, окрашенные охрой камни из Бломбосской пещеры. Эти находки свидетельствуют о том, что символическое мышление и культура универсальные свойства Homo sapiens, а не «достижения» отдельной расы.
Физическая антропология также показала, что расовые различия сводятся главным образом к адаптивным признакам: цвет кожи связан с интенсивностью солнечной радиации, форма носа связаны с влажностью и температурой воздуха, пропорции тела с климатом. Так, узкий нос у европеоидов является адаптацией к холодному климату, а тёмная кожа африканцев защищает от ультрафиолетового излучения. Все эти признаки вторичны и возникали в результате естественного отбора в конкретных условиях среды, не затрагивая интеллектуальных способностей или когнитивного потенциала.
Многие из вас видели в школе эту карту. Она весьма условная, но показывает более-менее правду
Ключевую роль в разрушении мифа о «разных расах как разных видах» сыграли исследования молекулярной генетики. Анализ генома показал, что различия между двумя представителями одной «расы» зачастую больше, чем между представителями разных «рас». Генетическое разнообразие внутри Африки, например, значительно превышает различия между африканцами и европейцами. Это объясняется тем, что именно африканские популяции являются древнейшими и хранят в себе наибольшую вариабельность.
Современная генетика оценивает общий вклад неандертальцев и денисовцев в геном современных людей: у европейцев и азиатов – до 2–4% неандертальских генов, у меланезийцев – дополнительно до 5% денисовских. Однако эти примеси не создают «отдельные расы», а лишь иллюстрируют сложность миграций и контактов в древности.
Важный факт: генетические различия между любыми двумя людьми на планете составляют всего около 0,1% от их общего генома. Эта цифра убедительно показывает: все люди один вид, а расовые классификации носят условный характер и не имеют строгой биологической основы.
Одним из самых живучих мифов является утверждение, что «негры» или аборигены Австралии ближе к обезьянам, чем европейцы. Этот миф питается внешним сходством – более тёмная кожа, широкие носы, волосы иные по структуре. Однако морфологические различия не имеют отношения к интеллектуальным способностям. Археологические находки из Австралии демонстрируют сложные ритуалы, погребения и искусство, сравнимые с аналогами Евразии.
Ещё один миф – что при межрасовых браках якобы не рождается потомство. На самом деле биология категорически опровергает это: все современные люди способны к репродукции между собой. Более того, генетическое разнообразие при смешанных браках только увеличивается, что повышает адаптивный потенциал потомства.
Сегодня антропология и генетика едины в выводе: расы в строгом биологическом смысле не существуют. Более корректно говорить о популяциях и их географических вариациях. Тем не менее расистские мифы продолжают существовать в массовой культуре, подпитываясь псевдонаучными теориями, политическими лозунгами и ксенофобией.
Важно подчеркнуть: отрицание «рас» как биологических категорий не означает отрицания культурного и исторического разнообразия человечества. Напротив, именно признание единства вида Homo sapiens позволяет уважать различия культур без ложных иерархий и мифов о «высших» и «низших» народах. Эволюция человека не оставляет места для расистских представлений. Все современные люди происходят из одной африканской популяции Homo sapiens, расселившейся по планете около 60 тысяч лет назад. Генетические различия между нами минимальны, а расовые признаки – лишь адаптации к климату. Псевдонаучные мифы о «примитивных» или «близких к обезьяне» народах не выдерживают критики и противоречат всей совокупности данных. Современная наука показывает: человечество едино. И осознание этого – не только научный, но и этический шаг, позволяющий преодолеть наследие расизма и ксенофобии, веками искажавших восприятие эволюции.
Наше сознание постепенно (у каждого свой темп) возникает при случайных (иногда - ужасных) обстоятельствах (век, среда, генетика) в обреченном на старение и смерть теле.
Мы плохо понимаем (иногда - вообще не понимаем), где оказались (какова структура мира, например "что делает меня чем-то большим, чем сумма моих частей?"), кто мы такие (вопросы сознания, например "что связывает меня сегодня со мной завтра?") - и, возможно, в принципе не способны это понять своими мозгами (даже лучшие из нас).
Наша жизнь в основном (или полностью) вынужденно посвящена чему угодно кроме работы с данной проблематикой. В обществе нет даже ее массового признания, что уж говорить о помощи в такой работе (в семье, школе или взрослой жизни).
