В моём далёком детстве послали папу от шахты в колхоз, помочь с уборкой урожая. Вернулся он из колхоза с полным тракторным прицепом арбузов. Папа поделился арбузами со всеми соседями нашего 12-квартирного дома. Досталось вкуснятины и нам, детворе. Вот такое тёплое детское воспоминание сохранилось в памяти. Я был очень счастлив.

Репутация. Не знал я толком этого слова, но знал точно, что не хочу прослыть трусом. Дело в том, что друзья все, кто на год, а кто и на полтора, старше, а я, желая стереть разницу в «малолетстве», самым первым лез на самую высокую ветку, прыгал через глубокий овраг или костёр, шёл на разведку в заброшенный дом в сумерках. Подставлял руку под удар крапивой, на слабо, не боясь боли. Да много всего было, настолько много, что к августу меня начали называть Лихо. В смысле, друзья частенько присвистывали с уважением: «Лихо ты, Славик!». Так и пристал титул, который я носил с гордостью и сильно-сильно старался не выдать тайны, которая бы этот титул в миг отняла.

Я жутко боялся собак.

В деревне их было немало, но большинство нормальные, можно и стороной обойти. А вот пса Тузика, охранявшего дом по дороге к рынку, я боялся до холода в животе. Когда шёл мимо забора этот гад кидался на доски, хрипел, рыл землю лапами, совал оскаленную морду в щель под калиткой. Полумедведь-полумонстр! «Уймись, Тузик!» слышалось из дома, но хозяева никогда по-настоящему не усмиряли пса.

И вот в один из дней наша ватага разбилась для поиска «сокровища». Рыскали по одиночке вдоль речного берега выглядывая утерянный одним дедом портсигар. Я шёл, уткнув глаза под ноги, раздвигал высокую траву и вдруг услышал глухой рокот. Подняв голову, обмер от ужаса – в двух метрах впереди тот самый пёс скалился и рычал, угрожающе уставившись на меня. Вырвался как-то, удрал, и теперь… никаких сил и никакой воли я не чувствовал, а слабость обхватила колени и низ живота. Горячее потекло в шорты и по ногам, до самых кед. Обмочился, как маленький, перед неминуемой смертью…

— Гать! Фу! Пшёл!

Внезапно откуда-то сбоку вывалился Жаба-Жан с огромной сухой веткой в руках. Шумно, с треском и так напористо, что Тузик развернулся и дал стрекача обратно в деревню. Я же готов был упасть от облегчения, что всё обошлось, и от внезапного стыда за сырое пятно на шортах. И кто в свидетелях? Тот, про которого вся деревня говорит, что он злой и тупой, а, значит, будет глумиться! Станет орать в спину «Ссыкло!» или что похуже.

— Эй?!

— Где?!

— Что?!

Друзья услышали странное, наплевали на поиски… сейчас ведь, и они все станут свидетелями! Да ещё подумают, что я испугался не огромного зверя, а Жабы! Дёрнулся, только спрятаться было негде…

Пока крутился, прозевал момент, как Жан успел подскочить и схватить меня за футболку, толкнул плечом, опрокинул в траву. Мы оба покатились то ли в драке, то ли просто в сцепке, всё перед глазами мельтешило! Сухие кулаки держали крепко, я слышал натужное дыхание, видел линялый воротник рубашки, чувствовал скольжение вниз и вниз по пологому берегу. Минуты не прошло, как я сидел задницей в мутной речной воде, целый и невредимый, а друзья оттащили Жабу-Жана и лупили его втроём за всё хорошее. Пристал псих к пацану, подраться приспичило, а вот и получи сам!

Я не только был спасён от собаки, но и спасён от позора этой поддельной дракой. Остался Лихо-Славиком, смельчаком, вымокшим героем, не струсившим один-на-один дать отпор местному дурню. А он? Он с разбитой губой и носом, порванной рубашкой, зелёный от ряски и коричневый от глинистой земли, поковылял за очередным наказанием от бабушки. Ему не привыкать.

Репутация.

Вот тогда, летом… я понял, насколько это взрослое слово.

Ксения Татьмянина

Вот мы гуляем уже с Олесей и Оксаной, чаще вечерами по деревне, плаваем в речке, строим шалаш, наш тайный штаб в лесу.

Вот бежим и попутно отбиваемся от Жени, Пети и Васи, спалившими наш шалаш, а затем и устроившими подлую засаду, стараясь закидать нас камнями и комьями грязи.

Сколько таких пакостей и гадостей от этой зловредной троицы досталось нашей компашке, не сосчитать и на пальцах.

Вспомнилось тут и сокровенное, от которого сразу потеплело на сердце. Как я однажды увидел заплаканную Олесю и нарвал ей полевых цветов, а она улыбнулась тогда и вдруг поцеловала меня в щёку, сказав, что ей ещё никто цветов не дарил.

Вспомнились и наши, внезапно, сами собой вспыхнувшие чувства. Оксана уехала к отцу-вахтовику в город. А мы остались одни, и само собой – завертелось. Мы с Олесей, не ожидая того, сильно сблизились – сначала в разговорах, все более доверительных и откровенных; потом, уже не таясь, держались за руки. Я вспомнил наш первый робкий поцелуй, смутивший обоих, и самодельное кольцо из проволоки с перламутровой пуговицей, которое я ей подарил.

Я вспомнил тот роковой день, как ударил её отчима. Мы должны были встретиться, но Олеся задержалась дома, и я решил зайти за ней, нечаянно нарвавшись на ужасающую сцену. Я услышал ее крики и увидел в окно, как отчим беспощадно стегает её ремнём. А она кричит от боли, закрывается руками, но он продолжает бить. В гневе я ворвался в дом, отстранённо заметив трупик котёнка, утонувшего в жестяном ведре с водой. В мыслях пулей пронеслось, что Олеся мне рассказывала, как он любит топить щенков и котят и заставляет её смотреть, иначе лупит. Сам при этом весело гогочет. А ее потом тошнит, и ночью снятся кошмары.

С криком я набросился на него, на этого отморозка, бугая с брюшком с поросячьими сальными глазками. Ударил чётко, кулаком в нос, до крови, и он забыл об Олесе и начал бить меня, жестко и по-взрослому, во всю силу. После какого удара я упал на пол, не помню. Лишь в ушах остался звенеть отголосок дикого крика Олеси.

Светало. Мы прошли половину деревни. Было очень холодно. Рука, за которую меня держала Олеся, превратилась в ледышку.

Я поднял взгляд на свою провожатую. Шесть лет прошло. Она изменилась. Очень похорошела. Фигура из тощей, как щепка, превратилась в точёную, с плавными женственными изгибами. Но почему Олеся покрасила свои красивые рыжие волосы в темный цвет?.. И почему она такая бледная и холодная?.. Я захотел выдернуть руку, но не смог, так она крепко держала.

- Потерпи, мы почти дошли, - снова прозвучало в моей голове.

«Это же ненормально, я ведь не сплю… или как?» Не успел додумать, как снова получил ответ в мыслях.

- Ты же хочешь вспомнить все, что случилось здесь с нами, Миша? Поэтому не отпускай мою руку как можно дольше, пожалуйста, терпи холод. Так надо.

И вот мы подошли к покосившемуся забору, местами буквально вросшему в землю. Огород за ним зарос бурьяном, калитка осела и тихонько покачивалась, скрипя на одной петле. А вот от дома остался лишь обгорелый каркас и удивительно хорошо сохранившееся крыльцо со ступеньками. Мы зашли во двор и присели на крыльцо.

- Что случилось? - спросил я одними губами, вспомнив и этот дом, и то, что в нём жила Олеся.

- Тсс, - остановила меня она и, разжав пальцы, отпустила мою ладонь.

А затем прикоснулась своими ледяными пальцами к моим щекам и вгляделась в глаза. Там, в их глубине, я вдруг увидел искорки пламени, они разгорались всё сильнее, а я смотрел, как зачарованный, не в силах ни испугаться, ни отстраниться, пока меня не унесло вместе с огоньками в потоке чужих воспоминаний.

Я словно одновременно стал Олесей – и видел происходящее со стороны. Смотрел как кино и жил в нём.

Был жаркий летний день. Шестое июля. В деревне вовсю готовились встречать Ивана Купалу. Запрягли лошадь с большой повозкой дров для костра, как привычно делали каждый год на поле у реки. Старались переделать все дела до темноты. А местные суеверные старики, как обычно, не забывали обойти деревню да кому напомнить, кому подсобить с защитными ритуалами для домов и скотины перед ночью, когда вся нечисть, по поверьям, беспрепятственно разгуливала по округе и лесам.

Олеся тогда тоже собиралась вечером пойти погулять с Оксаной, посмотреть на костёр да на других веселящихся деревенских, чтобы хотя бы на короткое время забыть о своей несвободе, домашних обязанностях и тяжёлой жизни под гнётом злого отчима. К тому же разрешение от родителей пойти на праздник Олеся получила заранее. Только вот не сложилось. Мама Олеси, попала в больницу. А отчим в этот день пришёл раньше обычного, пьяный и сердитый, как чёрт. Потому что его шабашка-подработка с друзьями в городе сорвалась, и желанных денег на попойку он не получил. В довесок из-за этого у отчима не за что было купить лекарства отцу-инвалиду, пенсию которого он к слову забирал себе в карман и уже успел потратить. Отец его без лекарств часто вёл себя как бесноватый: и волком выл, и кукарекал, и ходил из комнаты в комнату да громко топал и ругался матом. Такого бы сдать в психушку или в другое спецучреждение, но безработному отчиму Олеси нужна была его пенсия, поэтому выходки его отца они с матерью терпели.

Вот и попалась Олеся отчиму на глаза себе на беду да под горячую от злости руку. Сначала он ругал её за еду: мол, невкусный суп сварила да недосолила, а мясо пережарила. А после он вынул из штанов ремень и отхлестал её сильно, игнорируя вопли, слёзы и мольбы. И еще на праздник идти запретил.

Она стерпела всё, давно ведь мечтами жила, что когда вырастет, то уедет. Тем более помнила, что я ей обещал жениться и кольцо самодельное подарил – из проволоки сделанное, с пуговицей перламутровой вместо камня.

Олеся его на груди на шнурке носила.

И меня каждый год в деревне ждала, не понимая, почему не приезжаю повидаться. Не знала она, что я всё забыл. А дядя Костя из благих побуждений, после того случая как я попал в больницу, специально неправильный адрес ей дал, и я так ни одного письма от Олеси не получил.

В общем, в тот роковой вечер, когда отчим заснул, а его пожилой отец тоже успокоился, решила Олеся сходить-таки погулять, развеяться. Через костёр с деревенскими ребятами попрыгать, венок по реке опустить.

Она умыла лицо, надела красивый светлый сарафан, что сама сшила, да вязаную кофту на пуговицах поверх, чтобы никто следов от ремня не увидел. Стыдилась она побоев да синяков. Да и никто из деревенских не знал, как туго и худо живется ей при отчиме, как голодно порой бывает, до резей в животе. Лишь слухи в Заречье ходили, но мало кто из местных в них верил, ибо Олеся молчала как рыба. Не могла она никому пожаловаться, ни в церкви исповедоваться, ибо отчим пригрозил, что если кто о его жестокости узнает, то мать Олеси сильно пострадает. Ее он, стоит отметить, тоже никогда не щадил, не давал спуску, и болела мать Олеси так часто тоже из-за его жестокого нрава.

И вот она под громкий храп отчима тихонько вышла из дома и направилась к полю, возле кладбища, где деревенские привычно жгли костёр, в центре которого ставили жердь с лошадиной головой, которую потом сбивали палками.

Шумно в ночь на Ивана Купалу в деревне. Хохочут люди, веселятся, песни поют. А у костра так и вовсе во всю силу, от души забавляются, древние традиции чтят, через огонь парни и девушки прыгают. Все обиды, ссоры, вражды в эту языческую, особенную ночь забываются.

Вот и Оксана, в смешном платье из дерюги, подвязанном веревкой, с лохматыми волосами и нарочно вымазанным в печной саже лицом, как у ведьмы, сидела у костра вместе с кавалером из города, которого давно себе загадывала, пуская на Ивана Купалу венок по воде.

- Ну, чего ты так долго? Ты всё веселье пропустила. А я жду тебя уже невесть сколько, - недовольно попеняла Оксана, едва Олеся подошла.

- Не получилось, - просто ответила Олеся, но стоило Оксане посмотреть подруге в глаза, как она всё поняла. Подруга знала, как тяжело живется Олесе с отчимом.

- Через костёр прыгать будешь? - спросила Оксана. Затем добавила: мол, они с Лешей сегодня в паре прыгали, не размыкая рук. Она улыбнулась, в глазах светилось счастье. Олеся сразу поняла, на что намекает подруга: согласно поверью, жизнь у них с Лешей хорошо сложится.

- Я венок сегодня пускать по воде не буду. Нечего мне больше загадывать. А ты иди, - сказала Оксана

- И пойду, - ответила Олеся.

Свой венок она сплела сегодня с самого утра из разных трав и цветов и записку с желанием к нему прицепила. Эту традицию в Заречье на Купалье все женщины соблюдали с малых лет. Ведь река Ясельда особенная, не зря называлась она рекою Богов, и в эту сокровенную ночь она действительно могла исполнить заветное желание.

Вот только все предыдущие венки Олеси, как назло, тонули. Но она продолжала верить: ведь столько счастливых историй от деревенских женщин слышала. Даже у её матери однажды заветное желание сбылось.

Она отошла от костра и спустилась к реке, ступив на узкий песчаный берег. Затем, прижав к сердцу венок, мысленно загадала желание и только хотела отпустить венок в воду, как услышала громкий окрик отчима:

- Я же велел тебе сидеть дома, а ты посмела ослушаться!

Злобный голос мужчины резанул по ушам.

Всё тело девушки будто одеревенело. А когда он вдруг схватил её за косу, наматывая себе на руку, Олеся вскрикнула от боли, уронив венок на песок.

- Непослушная сука, вся в мать, я проучу тебя! - буквально выплевывал слова отчим, умудряясь держать Олесю за косу и одновременно топтать венок ногой.

И в этот момент в ней что-то сломалось, вся накопленная годами ярость выплеснулась наружу, и Олеся впервые в жизни дала ему отпор.

- Как же я тебя ненавижу, злобный выродок!

Извернувшись, она со всех сил ударила его под коленку. Отчим взревел от боли и ярости, но хватка его руки ослабла, и девушка смогла вырваться и побежать. Длинный подол сарафана не давал ей развить хорошую скорость, путался в ногах. В довесок было темно. Лишь далёкие звезды мерцали над головой, да тонкий серп месяца освещали дорогу. В эту ночь всё вокруг будто нарочно сговорилось против неё. Отчим настиг её внезапно, у самой вершины холма. Он мёртвой хваткой вцепился в плечи Олеси, игнорируя все попытки девушки сопротивляться. А затем, шипя сквозь зубы разные мерзости, начал душить. Она трепыхалась, как бабочка, изо всех сил борясь за жизнь, пока не затихла. Затем он сбросил бездыханное тело Олеси в реку.

…На этом чужое воспоминание закончилось. Я снова вернулся в своё тело. Меня трясло в ознобе, а из глаз катились слёзы.

- Как это понимать, Олеся? Ты ведь умерла? Неужели ты, ты стала призраком? - утирая слезы дрожащими пальцами и сглатывая ком в горле, спросил я у девушки.

Олеся покачала головой, а затем мысленно обратилась ко мне:

- Ты прав, Миша. Я умерла, но нет мне покоя. Русалкой сделал меня хозяин реки – Водяной, пленив душу, отдав своей жене Водянице. Служу им обоим против воли. Ах, если бы ты знал, что они заставляют меня делать. И как это тяжело – губить невинных людей. Только твое кольцо помогает мне не забыть, кем я была при жизни, не дает окончательно превратиться в чудовище.

Совсем рассвело. С реки стелился густой туман, скрывая в себе всё вокруг.

Олеся смотрела на меня и грустно улыбалась одними уголками губ. А мне было так больно, ведь вспомнив, я осознал, что пусть и не по своей воле, предал её, не приехал, как обещал, не забрал с собой в город. Не спас. Ах, сложись всё иначе…

- Прости меня, пожалуйста, - прошептал я. Сердце в груди разрывалось на части.

-Ты ни в чем не виноват, Миша, - мысленно сказала она, добавив, что её время истекло и нужно уходить.

Олеся сошла с крыльца в туман и исчезла в нём.

- Как помочь тебе, что я могу сделать? - в сердцах крикнул я.

И в шелесте внезапно налетевшего ветра до меня донеслось тихое: «Спроси совета у колдуна. Он должен знать, как мне помочь освободить душу».

Когда я вернулся, дядя Костя сидел на крыльце и дымил сигаретой.

- Где ты был всю ночь, Миша? Что случилось? - обеспокоенно спросил он.

Я присел рядом, на крыльцо. И долго молчал, не зная, что ему ответить. А потом внезапно прямо спросил: есть ли в деревне колдун? От моих слов дядя Костя изменился в лице, закашлялся, а затем с чувством поинтересовался: мол, зачем это мне.

Я вздохнул. Пережитое до сих пор не укладывалось в голове, а воспоминания бередили душу. Олеся, как же так всё вышло? Ну, почему?

- Расскажи мне всё, не таись, авось чем помогу, -  по-дружески положил мне руку на плечо дядя Костя.

Я посмотрел ему в глаза и решился, понимая, что терять-то, в общем, мне нечего.

И рассказал ему, для чего приехал в Заречье и что ночью вспомнил всё – и как это произошло.

Дядя Костя слушал внимательно, не перебивая, лишь вновь закуривая очередную сигарету взамен предыдущей, затушенной прямо на бетонном крыльце. Пальцы его дрожали, а взгляд был внимательным, и я видел, что дядя Костя действительно верит мне и не считает мой рассказ бредом.

- Да уж, ну и история с тобой приключилась, - выпустил он вверх кольцо дыма, когда я торопливо закончил свой монолог и замолчал.

Пока что память не возвращалась. Зато посмотреть было на что. Несколько раз я останавливался напротив домов, ловя себя на мысли: а что это местные жители делают? А потом внезапно понимал, потому что раньше здесь подобное уже видел. Вот, например, та сухонькая старушка на огороде ловко забрасывала на ветки груши самодельные венки из цветов и прутиков. Это она потом их снимет и на огород положит от гусениц. А тот неопределённого возраста невысокий мужичок у кирпичного дома, кряхтя, вешал на ворота вырванный с корнем огромный дедовник. Ну, здесь от ведьм и колдунов мощная защита – во двор не зайдут.

Увидев, что я за ним наблюдаю, он шикнул и погрозил мне кулаком. Смутившись, я пожал плечами и поспешил уйти от него подальше.

Замедлив шаг, я остановился у колодца. Что-то мимолетно зашевелилось на задворках памяти. Я вдруг вспомнил, как носил отсюда вёдра с водой к самому крайнему дому слева – это если идти от перекрёстка.

Вспомнил еще, что тогда сильно спешил управиться с делами. Только вот почему? Кажется, кого-то опасался: то ли деревенской ведьмы, то ли ещё кого…

Этот вопрос так и остался без ответа, а я направился дальше, следуя памятной подсказке к дому.

С каждым шагом вперёд я все больше узнавал местность. Вот деревянный дом с зеленой шиферной крышей, здесь с женой жил батюшка Никодим, заправлявший местной церковью. А дальше виднеется огород с яблоневым садом бабы Стаси, злющей и сердитой, что та ведьма. Но она ведьмой не была, это точно.

Я дважды лазил в этот огород за яблоками, чтобы не показаться трусом перед ней, и вот снова её всколыхнувшийся было в памяти образ размыт, как и имя. Лишь помню звонкий девичий смех. И сразу стало грустно.

Добротный кирпичный дом дяди Кости я нашёл быстро. С виду он ничуть не изменился. Но вот огород выглядел запущенным. Деревья там сильно разрослись, бросая тень на несколько грядок с чесноком, и картошкой, и, кажется, кабачками. Из-за забора сложно было определить наверняка. Ещё во дворе свободно бегали куры, а раньше, я помню, их туда не пускали. Тогда имелось для птиц специально огороженное сеткой пространство.

Я громко постучал в калитку несколько раз. Затем крикнул:

- Дядя Костя! Есть кто дома?

В ответ тишина. «Вот же невезуха», - едва успел подумать я, как со скрипом входная дверь открылась, и на крыльцо вышел мужчина.

Он был полностью сед, а лицо слегка перекошено в левую сторону. Только широкие плечи и высокий рост намекали, что когда-то этот мужчина крепостью походил на медведя. Он смотрел на меня пристально, не узнавая, как и я его, пока не встретились взглядом. Тут между нами словно тонкая искра пробежала.

- Дядя Костя? - вслух сказал я.

- Ты кто, парень? Вроде и знаком, но не помню, откуда, - глухо спросил он.

- Я Миша Табашников, сын Сергея, шесть лет назад к вам приезжал погостить. Не помните?

Он нахмурился, лоб прорезали, резко углубившись, морщины.

- Прости, парень, отца твоего смутно помню, а тебя, - он развел руками, - нет.

Я не знал, что на это сказать. Честно, никак не ожидал подобного. Тут дядя Костя уточнил, сказав про свой инсульт. Оттого, мол, у него и беда с памятью.

- А ты зачем сюда приехал? - вдруг прямо спросил он.

- Да так, вас проведать.

«И вспомнить кое-что хотел», - подумал, но не произнес вслух.

Губы дяди Кости дрогнули, и он улыбнулся. Улыбка его дошла до глаз. Смотрел он приветливо и тепло.

- Заходи, если уж приехал. Живи сколько хочешь. Я один тут, и мне помощник позарез нужен. Ну как? Согласен на такой расклад?

Я кивнул и улыбнулся в ответ. Меня его предложение устраивало.

Я подошел к крыльцу, и только мы пожали руки, как дядя Костя изменился в лице, будто увидел позади меня во дворе что-то жуткое.

- Вот курва треклятая!.. - тихо ругнулся он.

Затем достал из кармана брюк складной нож и спешно спустился по лестнице. Я обернулся и сильно прифигел, наблюдая, как он, раскрыв нож, метнул его в маленький пыльный вихрь, крутившийся у самой калитки. Стоило ножу воткнуться в землю, как вихрь исчез, словно и не было. Я проморгался и потёр глаза, не понимая: а что сейчас я такое только что видел? В памяти на этот раз никаких подсказок не всплыло.

- Ну, чего рот открыл, Миша? Раз в Заречье бывал, то крепко знать ведь должен, что до Ивана Купала нечисть разгуливать по деревне станет, - повернувшись ко мне, пожурил меня дядя Костя.

Я молчал. Ну вот, снова мне толкуют про нечисть. «Видимо, здесь все такие суеверные, как и прежде», – сделал я вывод.

- Вот, всегда держи при себе, - он достал из кармана рубашки гроздь лопуховых колючек. - Бери, это “адамова голова”, мощный оберег, главное – через реку его не перевози, - с серьезным видом наказал дядя Костя.

Я взял репейник, сжал его в кулаке, чувствуя себя очень глупо, ведь поначалу хотелось выбросить.

- Спасибо! - сказал я, глядя на дядю Костю.

В ответ на мои слова он слегка улыбнулся и затем сказал:

- Ну, что стоять? Пойдём-ка в дом!

Стоило перешагнуть порог, как нахлынули воспоминания. Я видел ту же крепкую деревянную мебель, сделанную отцом дяди Кости своими руками: широкий кухонный стол, полки, табуретки и шкафчики. Белёную русскую печь, занимавшую большую часть кухни. Только самодельные разноцветные весёлые коврики и полосатые половички с пола исчезли, как и герани с подоконника. Так и хотелось спросить про них, но я понимал, что это нетактично, ибо сугубо личное. А дядя Костя, проведя меня в самую маленькую, но очень уютную, большую часть дня наполненную солнцем комнату, где я и жил прежде шесть лет назад, сказал:

- Располагайся, потом на кухню приходи, пообедаем.

В комнате слегка пахло пылью, хоть с виду и было чисто. Пришлось открыть окно и проветрить. А заодно само собой вспомнилось, как ночью, когда в доме все спали, я тихонько, словно воришка, вылезал из этого окна, а потом крался через сад и перебирался через забор, где меня нетерпеливо ждали. Я вздрогнул и поёжился, вдруг как сейчас мысленно увидев ту, кто тогда ждал меня за забором: тощую девчонку, рыжую, с веснушками на щеках и яркими, как мох на болоте, редкого цвета зелёными глазами. Ещё вдруг всплыло в памяти, что она мне тоже однажды дарила репейник и так же чудно называла свой подарок “адамовой головой”, велев хранить ближе к телу. Поэтому я переложил колючки от дяди Кости во внутренний карман рубашки. И тут воспоминания ушли, я вздохнул, потёр глаза, чтобы прийти в себя, и закрыл окно.

А после, аккуратно разложив вещи в узком шкафу, взял с собой на кухню продукты, собираясь отдать их в распоряжение дяде Косте.

С обедом ему пришлось помочь. В баллоне на кухне закончился газ, поэтому разогревать и готовить еду приходилось в печи. Сегодня дядя Костя варил уху по семейному рецепту отца-полешука и мне вмешиваться в процесс запретил.

Он крупно нарезал картофель, а лук варил в шелухе. А мне даже свой вчерашний улов на Ясельде – щуку – почистить не дал. Продукты, что я принёс, он принял с радостью. Зато потом сразу отправил меня два раза сходить за водой к колодцу и дров попросил во дворе наколоть про запас.

Когда я со всем справился, уже и уха была готова, а дядя Костя позвал меня к столу. К ухе ещё были пирожки с мясом и кисель. Готовил дядя Костя вкусно – пальчики оближешь. Я так ему и сказал. А он ответил, что полюбил возиться у плиты после смерти жены, помогало отвлечься. Зато, когда схватил инсульт, ему помогла восстановиться дальняя родственница из Пинска Ася. Она, кстати, на днях приезжала проведать.

- Тебе, Миша, она точно обрадуется, если погостишь подольше. Вижу, что ты парень рукастый, старательный, не привык без дела сиднем сидеть! - захвалил меня дядя Костя.

И добавил, что, мол, вот поедим и на лодке сплаваем на остров, пчёл в “бортях” посмотрим. “А на рыбалку утром так вообще можно при хорошей погоде хоть каждый день!” Затем дядя Костя стал обо мне спрашивать да про родителей и слушал с интересом. Разве что я по глазам его видел, что вспоминалось ему с моих слов очень мало, словно я ему не про лучшего школьного друга рассказывал, а про какого-то чужого человека.

За обедом дядя Костя клевал носом, говорил, что кости ноют, а это верный признак перемены погоды. Я напросился мыть посуду, а он решил подремать.

В довесок ни на рыбалку, ни на остров с пчелиными домиками, “бортями”, мы сегодня так и не поехали. К вечеру внезапно разразилась сильная гроза. А я так и не успел сегодня как следует пройтись по деревне и осмотреться.

Грохотал гром, яркие вспышки молний зигзагами расчерчивали черно-фиолетовое небо. Мощный ливень обрушился на землю потоком воды. Досадно, но вырубился свет. Дядя Костя зажёг масляную лампу и парафиновые свечи и занялся починкой рыболовных сетей.

В моём распоряжении были книги. Ко всему прочему, у дяди Кости от отца осталась хорошая библиотека как из классических приключенческих романов, так и из толстых подборок старых журналов “Химия и жизнь”, да и более современных, например, “Рыболов и охотник”. Плюс к этому – много технической и научной литературы. В общем, мне было чем заняться вечером.

На странности дяди Кости, закончившего возиться с сетями, я старался не обращать внимания. Вспомнить, вёл ли он себя так раньше, не получалось. Поэтому я думал, что, возможно, у него после инсульта произошёл крепкий сдвиг по фазе. Во-первых, прежде чем лечь спать, дядя Костя перекрестил все окна и двери. А также проверил, закрыта ли печная заслонка, и пожурил меня, что я не закрыл крышку ведра с водой, наказав впредь так не делать. После дядя Костя пошёл спать.

А я до поздней ночи читал графа Монте-Кристо.

Я проснулся от скрежета и шороха по стеклу – такого, словно в окно царапалась ветвь дерева. Вставать не хотелось. Шорох не прекращался, а затем по стеклу легонько постучали. Тук-тук-тук. Поднявшись, я отвесил занавеску и опешил. В проблесках рассвета, едва намечающихся на востоке неба, разглядел девушку. Она грустно смотрела на меня очень знакомыми, зелеными, как болотный мох, глазами. Её кожа была невероятно бледна, как мука, а влажные темные волосы распущены. Одета девушка во что-то светлое, то ли сарафан, то ли в платье.

- Миша! - одними губами позвала она меня.

Слов, к своему ужасу, я не слышал, но понял сказанное так четко, словно девушка говорила в моей голове.

- Ты кто? - прошептал я, чувствуя в облике девушке что-то необъяснимо знакомое, то самое острое чувство из моих снов, приведшее меня в Заречье.

Девушка печально улыбнулась одними уголками губ, а в голове я снова различил ее полный сожаления голос: “Неужели ты не узнаёшь меня?”

Меня вдруг пронзила резкая, опаляющая огнём мысль: Олеся! Это же она! Нет, не может быть!

- Олеся, ты! - вслух дрогнувшим голосом сказал я и подошел к окну.

Она отошла вглубь огорода и поманила меня за собой пальцем.

- Я сейчас, подожди…

Я стал быстро одеваться, натягивая футболку, джинсы, затем кроссовки, забыв про носки. Затем вернулся к окну, открыл его и выбрался наружу.

Снаружи было сыро, земля под ногами проседала от дождевой влаги. С листьев яблонь и слив капала вода. Я торопился, как мог, но Олеся меня опередила. Она уже стояла за забором и молча ждала меня.

“Привет. Поверишь ли ты, что всё это время я не помнил ни о тебе, ни о том, что вообще был в Заречье?”- все эти вопросы, мысли вдруг потерялись, когда Олеся взяла меня за руку.

Кожа её ладоней была невероятно холодной, слишком холодной для живого человека. Поэтому первым порывом было отдёрнуть руку, но я пересилил себя. Лишь спросил: «Куда мы идём?” Отчего-то вышло шёпотом. Она промолчала и повела меня за собой.

А я вдруг просто понял, что так надо и что все вопросы и ответы на них, наверное, будут потом.

В деревне в преддверии рассвета было очень тихо. Поля и реку окутал туман с реки. Остро пахло сырой землёй, влажными листьями, сеном и навозом.

Леденящий холод от руки Олеси передавался и мне. Вскоре я уже зябко ёжился. Но мы быстро шли всё дальше, ловко обходя глубокие лужи с темной водой. И как Олеся только их успевала заметить?

Зато мои воспоминания возвращались яркими вспышками. Я вспомнил, как впервые увидел Олесю.

Тогда, едва приехав в Заречье тринадцатилетним пацаном, я сразу, как меня отпустил из дома дядя Костя, побежал изучать новую территорию. Мне, городскому мальчику, в деревне было интересно и любопытно абсолютно всё. К тому же по натуре я никогда не терпел сидеть сиднем на месте.

Оставалось лишь завести друзей. Тем более, со слов дяди Кости, мальчишек, моих ровесников и пацанов постарше, в деревне было много. И вот, дойдя до последнего дома у самого поля, чуть выше на поляне на пригорке, я заметил интересную картину.

Рыжая и тощая девчонка, как кошка, ловко взбиралась на высоченный дуб. Мальчишки стояли внизу и улюлюкали, дразнили, смеялись. А она всё лезла вверх, не обращая на их поддразнивания внимание. Вот интересно – зачем.

Босая полненькая девочка стояла в стороне от мальчишек, и, подойдя поближе, я увидел её некрасивое заплаканное лицо. Помню, как прямо у нее спросил, что случилось. Она затравленно посмотрела на меня, словно ожидая, что я её ударю. Затем показала вверх, в сторону дерева. Присмотревшись, я заметил висевшие там, зацепившиеся за сук кеды.

- Твои? - тихо спросил я.

Она, сглотнув, кивнула и опустила глаза.

Посмотрев на мальчишек, я по их самодовольным лицам определил: это их рук дело.

Один из мальчишек, тот, что был повыше и поплотнее, повернулся на шум.

- А ты ещё что за клоун? - с усмешкой свысока посмотрел на меня он.

Его мелкие и тощие приятели тоже посмотрели на меня. Умом они не отличались, как и силой, в отличие от своего вожака.

- Зачем девчонку обижаешь? - с вызовом ответил ему я.

- Смотрите, тут защитничек у толстухи нашёлся! - подняли мои слова на смех тощие пацаны, нарочито громко расхохотавшись.

- А ну, вали отсюда, пока я добрый! - переключив внимание на рыжую девчонку, сказал вожак. Он не видел во мне опасности, да и на данный момент интереса. На его лице буквально проступали мысли о дальнейших гадостях уже для рыжей.

Значит, она достанет кеды и спустится с дерева, и, вероятно, лазить по деревьям ей не впервой – с облегчением я сделал вывод и неожиданно подумал, что не могу это так просто оставить. Потому что, хоть тресни, а несправедливости не терплю. Поэтому, я громко спросил:

- Я не уйду, и что ты мне сделаешь?

Вожак пацанов повернулся, его лицо пошло красными пятнами. Он замахнулся кулаком, намереваясь ударить меня. Я предугадал его движение и ловко увернулся, затем резко ударил его в живот, точно в солнечное сплетение. Вожак согнулся пополам, зашипел, а потом выблевал всё, что съел за обедом. С грозными криками его мелкие, тощие прихвостни набросились на меня, намереваясь завалить на землю численным перевесом. На тренировках по борьбе мне приходилось гораздо хуже. Самого первого и настырного пацана я перекинул через себя, второго подсёк.

- Сзади! Берегись! - крикнула мне полная девочка, предупредив об атаке вожака со спины.

Я среагировал и встал в стойку. Он струсил нападать в открытую и остановился.

- Крутой, значит! - тяжело дыша, сказал он и сплюнул на землю. - Петя, Вася, уходим! – Подождал, пока его побитые дружки встанут, и пригрозил мне, прежде чем уйти: - А с тобой мы ещё не закончили, гадёныш!

Он выдохнул эти слова злобно. В его глазах было так много ненависти, что меня слегка пробрало. Но я спокойно выдержал его взгляд и не отвернулся. Просто сделал для себя дельные выводы. Да уж, нажить врагов в первый день приезда – это надо уметь. А у меня вот из-за характера всегда как-то само собой получалось.

- Спасибо! - поблагодарила меня полная девочка, наградив восторженным взглядом.

- Лови, Оксана! - донёсся сверху дерева звонкий девичий возглас, отвлекая на себя мою новую поклонницу. Тут же в траву упали кеды. Оксана схватила их и обулась.

Вскоре с дерева слезла рыжеволосая. Она была выше меня на голову. Одета в джинсовые шорты и свободную застиранную футболку.

- Ну ты герой! К кому из наших приехал? - прямо спросила она, протягивая для знакомства руку.

Я назвал фамилию и имя дяди Кости.

Хватка у неё была на удивление крепкой, и, пожимая мою ладонь, девочка усмехнулась, назвавшись Олесей.

- Миша, - сказал я, глядя в самые зелёные на свете глаза, возле зрачков которых притаились крохотные золотые точки-искры.