Агата посмотрелась в зеркало — не выбилась ли седая прядка и не надо ли ее шпилькой усмирять, — как заметила в отражении тень.— Испортишь свидание, Трифон, бороду подпалю, будешь носиться как ошалелый! — Из угла поворчало, почесалось и сплюнуло. Она обернулась на правый угол, где мелькнул хвост, с предупреждением шикнула: — А тебя, Васька, в цирк отнесу, попробуй хоть слово мявкнуть!
— Ха…Неделю Агата про кавалера распиналась, по-хорошему объясняя, что в кои-то веки судьбинушка к ней не задом, а чем нормальным повернулась. Но все домашние заочно невзлюбили ее «преклонного принца» таких же прекрасных лет, и она перешла на угрозы.Весь домик дрогнул, хихикнув под стать обнаглевшему коту, — пришлось бить по половицам пятками:
— Только взбрыкни! Уж я тебе в подпол баллон газовый кину, и ты у меня, Клуша, не бегать, а летать будешь!Из корзинки раздался спокойный голос:
— Да уймись, мать. Сюрпризов не будет, обещаю. И вы — ша! Ну придет человек, чайку выпьет, что страшного? Разве самим не интересно посмотреть, что там за иностранец с благородными морщинами и волосами до плеч? А глаза? Глаза — как сапфиры!Издевался моток-пушок-душенька, Агата мягким голосом не обманывалась, постучала пальцем по корзинному боку:
— Если что, я твой тонкий сарказм на пару спиц намотаю и варежки сделаю, умник.Через пять минут послышался скрип калитки и шорох на крыльце. Дверь открылась, на пороге объявился гость. Васька ахнул:
— Говорят, что любовь зла, но тут и козлы отдыхают… Давай, снимай свои остроносые туфли, я те в них обязательно…Его шепот перебил Трифон, буркнувший прямо в ухо:
— Како вырядился, гля. Духами воняет. Патлы до блеска намыл, сияет весь. Тьфу!
— Еще и горбат, — добавилось из корзинки, — тонок, как стебель. Ну, мать, ну приглядела. Молодухой была, понятно, ума мало, строила глазки всяким бородатым-косматым, отечным-водосточным да тощеям-мощеям, но на старость-то лет…К счастью, гость ничего не услышал, а если и услышал, то подумал на радио. Кому ж еще болтать в единственной комнате домика под свист закипающего чайника? Агата засуетилась, приняла гостинцы и, на полное разочарование кота, сказала:
— Можете не разуваться, Альберт. Проходите, чувствуйте себя как дома.
— Благодарю.Половицы скрипнули возмущенное «натопчет-натопчет», но нет. Кавалер не оставил ни одного следа, прошел невесомо, присел на табурет.— Уютно у вас, Агата, на столе лакомства. Волшебство, право слово.
— Да ну уж… чем богата. Пироги, варенье. Мед в сотах. Чай заварю с душицей.Она обернулась к плите, а гость завертел головой в разные стороны. Трифон тут же сунулся бородой в Васькино ухо, возмущенно зашептав:
— Како пялится, гля! Хозяйским глазом хоромы щупат, жить намылился! Голь перекатная, без кола и двора.Из корзинки тоже шушукнуло:
— А принес чего: молоко и ягоды. Опоит мать, волчьим дурманом небось накормит, что она голову совсем потеряет. В заграницах этих нормальные не живут.Васька согласился:
— Губки тянет, слова болтает, будто рта и не открывал. Не кажет, что зубов нет. К боку теплому пристроиться норовит, болезный, на харчах наших откушаться! Альфонс он, а не Альберт!К счастью, гость и этого не услышал, посмотрел на Агату:
— Доброе у вас сердце. Мне надолго места нигде нет, сторонятся люди, а вы с первого слова приветливы. Как же так вышло, что красавица, хозяюшка, умом и чуткостью не обижены, а семьи нет?Та от смущения потопталась на месте, ведь триста лет таких комплиментов не получала, но кавалер ответа не ждал, решительно продолжил:
— Видится мне в вас родная душа. И потому, прежде чая и меда, позвольте признаться вам…В этот миг все, не сговариваясь, издали вопли и скрипы, только бы перебить роковые для женского сердца слова. Стены домика задрожали, зазвенели окна и посуда. На гостя Васька кинулся первым, вцепившись когтями в лодыжку. Трифон вторым — на макушку, чтобы бело-седые космы повыдирать, а клубок в тощую грудь ядром. Сама Агата охнула обреченно, что все пропало, но сразу и разъярилась:
— Отпустите его, ироды! Ах я вас всех! Ах вы ж у меня! — Схватила из закутка метлу и замахнулась, собираясь пройтись по каждому, но в следующий миг взвыла: — Да гори оно синим пламенем!Затопала, завертелась, головой тряхнула так, что шпильки повылетали, разметав длинные волосы. Ураганом воздух прошел.— Ведьма я. И не Агата, а Яга. Паршивцев убить мало, а и стукнуть не могу, потому что они семья и есть. Как отпустят — беги, знать, не судьба нам.Кавалер поднялся, но деру давать не торопился. Наоборот, смотрел с восхищением большим, чем прежде:
— Чародейка! Чаровница! И не свита они, а семья?Он взмахнул рукой, и вдруг на Трифона посыпались золотые монетки, а тот ахнул и кинулся сокровища собирать, носясь как ошалелый по комнате. Он опустил руку, погладив Ваську по голове и зачесав за ухом, а тот захлебнулся мурчанием и на задних лапах запрыгал не хуже циркового. Он двумя руками снял клубок с груди, завертев меж ладоней ниточки, и тот сразу размяк махером, готовый сам распуститься хоть на варежки, хоть на носки. А когда на цыпочки встал и пятками в пол ударил, стряхнув на половицы пару пылинок, домик вес потерял. Почуяла Клуша, что хоть и курица, а теперь не бегать — летать будет.Агата осела на свою табуретку, потеряв дар речи, вылупилась на кавалера, будто впервые видела. По сути, и так — Альберт широко улыбнулся, обнажив мелкие и острые зубы, тряхнул головой, так что из-за прядей выглянули острые уши, и представился:
— Король фей, Альберон, к вашим услугам.Поклонился Агате, и в этот же миг горб его разошелся на складочки, выпростав острые слюдяные крылышки.— Ма-а-ать… — протянул клубок. — А глаза-то у него, глаза и впрямь сапфировые!
