Серия «Русалка с Полесья»

- Давайте оставим прошлое в прошлом, дядя Костя. А обид на вас я не держу, - прямо сказал я.

- Ох, спасибо, за эти слова, - с заметным облегчением сказал он и крепко обнял меня.

Дальнейший разговор мы вели, попивая крепкий чай с блинами. За трапезой дядя Костя рассказал, что отчим Олеси погиб, вскоре после того как она пропала без вести (никто ведь и не знал, что он, по сути, её убил, а затем сбросил в реку), страшной смертью – сгорел, когда в сильную грозу в дом попала молния. А мать Олеси в ту пору лежала в больнице.

Также дядя Костя рассказал, что Оксана удачно вышла замуж и живёт с мужем в столице. А вот Петя с Васей да их вожак Женя так и не встали на праведный путь, и все разом загремели в тюрьму за кражу. Много ещё всяких сплетен и разных интересных историй деревенских поведал мне дядя Костя, а затем, подлив нам обоим чая, сказал:

- Жил у нас раньше в ныне заброшенной деревне прямо за Заречьем сильный колдун, Веденеем звали. Как же они люто с нашей, местной ведьмой Бобылихой воевали, силой мерялись, а нам, простым людям, с этого худо было. Так он ведь пару лет назад, после смерти ведьмы, в лес жить ушёл, а почему – никто не знает. Правда, только дурное про него, как говорили, так и осталось у сплетников на слуху. Но некоторые, такие из деревенских, считают, что колдуна на старости лет бес или сам Дьявол попутал, а кто думает – что черти за грехи и деяния скверные день и ночь его терзают. Другие и вовсе предполагают, что должен крепко Веденей нечисти лесной, вот теперь и расплачивается. А я тебе, Миша, другое скажу: плохой он человек, этот колдун, шибко опасный да как порох вспыльчивый. С ним начеку всегда надо быть. И ещё (это я наверняка знаю), если колдун не захочет гостей принимать, то ни за что его избу в лесу не найдёшь. Мимо пройдёшь. Блуждать снова и снова по кругу будешь. Так что уж лучше не связываться с ним, кабы себе дороже оно не вышло. Понимаешь, а, Миша, о чём я тебе толкую?

Я кивнул.

- Вижу, что не отступишь, искать с Веденеем встречи будешь ради своей Олеси, верно говорю?

- Не отступлю, вы правы, - честно признался я.

- Эх, не пью я обычно, особенно с утра. Но такое нехорошее дело у тебя, парень, намечается, что не сдержусь. Давай-ка самогоночки сейчас грамм по пятьдесят бахнем, так сказать – для храбрости, - предложил он и, встав из-за стола, сходил в кладовку и принёс пузатую бутылку самогонки и две рюмки. Открыв, разлил по рюмкам. Мы выпили, закусили блином.

- Эх, Миша, где бы наша ни пропадала.

Он налил себе ещё на дно рюмки, а я от добавки отказался.

- Давай так договоримся. Я помогу тебе, чем смогу, расскажу, как следует с колдуном разговор вести, а ты только не перебивай и запомни всё, да сделай, как велю. И тогда сам при любом раскладе уцелеешь, и я со спокойной совестью в лес тебя отпущу.

А потом я слушал и запоминал, стараясь не думать обо всем скептически. И когда в мысли помимо воли вмешивался голос разума, взывая к логике, то я думал об Олесе и о том, что вспомнил из детства, когда гостил в Заречье.

Пронеслась тут же вспышкой в памяти деревенская, согнутая от старости колесом ведьма Бобылиха – со слов дяди Кости, ныне покойная, и её холодный, пронизывающий до самых печенок взгляд, которого я инстинктивно избегал при случайной встрече, как огня. О ней помню, что много нехороших слухов ходило разных и даже троица досаждающих мне хулиганов до усрачки её боялась. Помню, как местный деревенский люд вешал себе на избы да сараи со скотиной разные обереги, как крестились вслед ведьме и не произносили лишний раз её имя. А то мало ли что будет.

Еще вспомнил, как вечером, после заката, мы никогда не купались в Ясельде, потому что водяной утащить мог – так на полном серьёзе говорила мне Олеся, и я, глядя ей в глаза, верил. Ибо видел порой в густом тумане над рекой странные, жутковатые фигуры да на песчаном берегу непонятные следы, не похожие ни на человечьи, ни на звериные. Еще слышал всплеск и бултыхание – такое сильное, что даже представить себе размер огромной рыбы, которая могла издавать эти звуки, не удавалось хоть тресни.

Но главное – в местные суеверия верила Олеся и соблюдала все нужные правила как для защиты от разной нечисти, что обитала в реке и в лесу, так и в поле, и в доме. Она же вскоре, сам не пойму как, увлекла этими всеми чудачествами меня, городского скептика. Затем и вынудила поверить, показав и опасную ведьму Бобылиху, и домового, шуршавшего за печкой и частенько оборачивающегося лохматой кошатиной огромного размера.

Вот сейчас, за рассказом дяди Кости, я внезапно вспомнил, что домовой её однажды предупредил о грядущей беде, о пожаре в будущем. А дело было так: глубокой ночью Олеся проснулась от огромной тяжести на груди, всё её тело словно одеревенело: ни пошевелиться, ни вздохнуть. Даже закричать не получалось. Испугалась она тогда сильно, думала хоть мысленно начать читать молитву, но вдруг вспомнила, как покойная бабушка говорила о похожем случае. Мол, надо, если так случится, спросить вслух: к добру или к худу? Вот Олеся, собравшись с силами, и спросила. Кровать, прогнувшись, скрипнула, а тяжесть с груди сразу спала. Дышать стало легче. А в углу комнаты кто-то зашуршал и, кряхтя, ответил:

- К худу, - и добавил, что через несколько лет пожар сильный случится.

Вспомнил я это и похолодел. Ведь вон оно как вышло, не соврал домовой. А тут дядя Костя вздохнул и, широко зевая, спросил у меня:

- Ну, Миша, все ли ты запомнил, а?

Я кивнул.

- Тогда спать пошли. Телу и голове отдых нужен. А сил набравшись, ведь после обеда сразу в лес пойдёшь, колдуна искать? - не спрашивал, а констатировал он.

- Ага, - удивившись проницательности дяди Кости, ответил я. Затем, помыв посуду, и я пошёл спать.

От дома дяди Кости до леса, если идти спокойным шагом, минут двадцать. Я вышел в половине третьего, в самый солнцепёк. Взял с собой бутылку воды и пару бутербродов, а также конфет для хозяина Леса и пару бутылок водки для колдуна Веденея, к нему ведь, со слов дяди Кости, при любом раскладе с пустыми руками не идут.

Шел я не торопясь, поглядывая на деревенских, усердно занятых на своих огородах, кто поливом, кто ещё чем. Заодно приметил двух пожилых мужчин, рисующих кресты белым мелом у себя на дверях как домов, так и сараев. Бабка с пустыми ведрами вышла мне навстречу, покосившись злорадным взглядом. Я, тут же засунув руку в карман и машинально действуя по памяти, как научила Олеся, скрутил фигу: “Вот тебе дуля, чертовка, не заберёшь себе мою удачу!” Вспомнил тут же ненароком и ведьму Бобылиху, и её тяжелые, обдающие холодом взгляды в спину. Порадовался про себя, что она таки померла. Уу! Жуткая ведь баба была, до мороза по коже. Помню, где шла она, там трава мгновенно чернела и увядала.

Громко закукарекал, взгромоздившись на забор, белый петух, вырвав меня из размышлений... Вскоре деревня кончилась, я миновал поле и небольшое кладбище, взобрался на холм с разросшимся могучим исполином дубом и вот уже добрался до леса.

На первый, заросший мхом пень я положил конфеты, попросил Лешего не вредить, а затем двинулся по тропинке – наобум вглубь леса.

Хорошо, прохладно идти между разлапистых елей. Пусть вокруг и темно, а от покрытой хвойными иголками земли веет сыростью. Тут и там весело чирикают птицы. Только поди разбери в лесных зарослях, какие именно, – не увидишь.

Не знаю, как долго я шёл, но периодически делал мелом на деревьях себе метки да запоминал на каждом повороте ориентиры. Благо память хорошая. Ещё держал в мыслях имя колдуна Веденей, да обращался к нему, как научил дядя Костя: ”Гостем к себе прими, дорогу к дому покажи, дело есть, помощь нужна”. И повторял подобное по пути в таком духе.

Близился вечер. Темнело всё сильнее. Вдруг поднялся сильный ветер. Стихли птичьи трели. Стало жарко и душно, как перед грозой.

Чёрт, как же я устал. У меня страшно гудели ноги. Я давно выпил всю воду, съел бутерброды и уже в который раз подумал, что надо поворачивать назад, потому что если начнется гроза, то мне в лесу сильно не поздоровится. Остановился, подумал, и тут словно чёрт меня дёрнул, вопреки погоде рискнуть и пройти ещё немного вперёд.

И вот тропинка стала сужаться, необъятные по ширине исполинские деревья обступили плотнее, а там, впереди, я присмотрелся и вдруг разглядел поляну. А дальше и избу, черную, вросшую по окна в землю. Ну, была не была, пойду – решил я. Стоило мне ступить на поляну, как резко стих ветер. Ослепительная вспышка молнии прорезала насквозь тёмное небо. Резко каркнул, спикировал с еловой ветки на землю крупный ворон. Грохнул оглушительный гром. Я моргнул и вместо ворона увидел на поляне мужчину. Невысокий и худощавый, в старинной одежде, с бородой до груди и лохматыми, топорщившимися во все стороны волосами, он слегка сутулился, но при этом смотрел так, как будто был выше меня на голову. Его левый глаз слегка косил и казался чуть больше правого, а цепкий взгляд был такой же леденящий, как у покойной ведьмы Бобылихи. Он похолодил кровь и пригвоздил к месту. Мои ноги тут же словно вросли в землю, а тот, продолжая на меня смотреть, незаметно приблизился.

- Ну, рассказывай, чего ко мне в гости пришёл? - снисходительно сказал колдун.

Я с трудом отвёл взгляд и, сглотнув ком в горле, вежливо поздоровался, а затем честно сказал:

- Пришёл совета просить и помощи.

Колдун глянул на небо, затем ответил.

- Интересное дело, давно ко мне никто не приходил ни за советом, ни за помощью. Боятся меня деревенские люди. А ты не местный. Или смелый, или дурак, раз пришёл.

Я промолчал. Снова громыхнуло, и начал капать дождь.

- Ладно, чего стоять будем. Сейчас ливанёт. В избу пошли, поговорим. Уж честно скажу, больно мне любопытно твою историю, парень, послушать, - хищно усмехнулся он и первым направился к дому.

У двери колдун сказал: мол, оберег из кармана убери, иначе не пустит. Я, достав репейник, потребовал поклясться, что не причинит мне в избе никакого вреда.

- Ха-ха, интересно, однако! - рассмеялся мужчина. - Наученный пришёл. Хорошо, - сказал колдун – и поклялся.

В избе оказалось, на удивление, просторно и чисто. Только темно. Рассохшийся местами пол слегка поскрипывал. Колдун щелкнул пальцами, и дружно вспыхнули толстые свечи, в жестяных банках расставленные на подоконнике, враз отгоняя сумрак.

Пахло в избе сладко-пряными душистыми травами, висящими в пучках на стене. На печи за занавеской сидел кто-то большой, мохнатый и желтоглазый. Увидев меня, этот кто-то по-кошачьи грозно зашипел. Рассмотреть его не удалось. Колдун шикнул и полностью завесил печную шторку.

В клетке на столе ютилась крупная белая крыса, а в банке с водой на сундуке у окна плавала жаба.

- Садись, - указал колдун на табуретку у стола. Затем сел сам.

Я вытащил из рюкзака водку и протянул ему, сказав – мол, подарок.

- Задобрить меня хочешь? - гаркнул колдун, но водку принял и спрятал. - Рассказывай, - велел он.

По крыше громко забарабанил обрушившийся с небес ливень. Гремело и грохотало за окном. И я все рассказал, как было.

- Так, дело твоё ох непростое. Вот если бы просто русалку ты захотел себе в избу взять на услужение, то сделать легко. Что? Не хочешь, а, парень? - усмехнулся колдун. - Давай выпьем, а я поразмыслю.

«Опасно пить с колдуном», - предупредил дядя Костя, но часто такова цена за нужный совет, и отказаться нельзя, иначе худо будет…

Он сходил в кладовку за настойкой в пузатой бутылке, принёс стаканы, поставил на стол и налил.

Я взял стакан, но, прежде чем отпить, дунул на настойку, шепнув про себя: “Господи, спаси и сохрани”. Колдун скривился, будто лимон целиком съел, но промолчал. Я выпил – он следом, и так три раза, не закусывая. Крепкая настойка быстро ударила в голову, накатила приятная легкость, тело стало как ватное. Мерещилось мне или то наяву было, что лохматое пушистое нечто, на кота большого похожее, которое раньше на печи было, теперь у ног колдуна трется. А крыса из клетки исчезла, а у печи теперь некрасивая женщина стоит, волосы – цветом как у  грызуна шерсть, личико маленькое, носик острый, глазки – пуговки, точь-в-точь крысиные, очень хитрющие. Ещё заметил хвост за её спиной, и всего аж передернуло. Моргнул, а она исчезла.

- Слушай да запоминай, парень, что скажу, крепко-накрепко. Если решишься-таки душу русалки спасти, то нужно в ночь на Ивана Купала цвет папоротника добыть, - голос колдуна лился прямо в уши, слова цепко закреплялись в памяти.

А как я голову на грудь повесил и крепкий сон сморил, то сам и не заметил. И снилось мне что-то очень жуткое: суета и беготня, пожар, да крики. Затем сквозь сон услышал голос колдуна, оборонившего:

- Вставай, лежебока, уже утро.

Проснулся я на поляне, в куче прелых и сухих листьев, вымазался, зато не вымок. Колдун и избушка исчезли. Скажу так, к обеду я из леса в деревню выбрался, благо ориентиры запомнил, да и метки на деревьях, там, где дождем не смылись, помогли.

Дядя Костя уже искать меня собрался, так сказать – живого или мертвого, ружьё и запас еды с собой взял да деревенских уговорил идти с собой в помощь.

- Ох, Миша, елки-палки, живой! Слава Богу! Я ночь не спал, волновался за тебя, давление себе нагнал, вот, - встретил он меня у колодца и к дому повёл, а недовольным от любопытства деревенским сказал расходиться.

- Есть хочу, аж живот крутит, - ответил дяде Косте, и хоть я спал, а сильную усталость в ногах чувствовал.

- А что? Веденея ты хоть нашёл или попусту в лесу бродил? - продолжал задавать вопросы дядя Костя.

- Нашёл и совет получил, как поем – расскажу, - твёрдо ответил я.

Дядя Костя всё понял и сразу замолчал. А в доме сразу щедрый стол с угощениями накрыл, словно самому дорогому гостю. И ухи жирненькой наварил, пирогов с мясом напёк, домашней колбасы нарезал, грибов маринованных открыл. А к разносолам самогонки принёс. И, хоть я выпить отказывался, дядя Костя моего ответа не принял, сказал, чтобы я хоть рюмочку, но выпил.

За обедом рассказал ему всё, что узнал. Дядя Костя с моих слов сидел бледный, как мел, внимательно слушал и запивал мясной пирог самогонкой. И видно было, что задумался он крепко. Но мысли свои озвучивать не спешил. Я пил крепкий чай с медом, от сытого обеда разморило, аж не могу – глаза слипались.

- Иди, Миша, сейчас поспи, а я позднее тебе, что думаю, расскажу.

Я кивнул, встал из-за стола, потянулся и последовал его совету.

Снилась мне Олеся-русалка – такая, как сейчас стала: с холодной, белоснежной кожей и темными волосами. Только во сне она могла говорить.

- Приходи в берёзовую рощу ночью, Миша, повидаться надо.

И голос её, звонкий, девичий, полный тоски и грусти, тревожил сердце, бередил душу.

Я проснулся на закате, в холодном поту, шепча её имя. Сердце в груди колотилось, но чувствовал я себя на удивление хорошо.

Дядя Костя дремал, поэтому я заварил себе чай и вышел во двор, сел на толстое бревно, используемое вместо скамейки. Пил чай и думал обо всём. А внутренний голос с ехидцей надо мной подтрунивал: «Что, Миша, действительно пойдёшь искать “папараць-кветку”? Сколько таких до тебя дураков было, сам Веденей об этом напомнил. Сколько в лесу тёмном пропали, кого нечистая сила сгубила! Подумай, на веку колдуна ни один ещё с цветком не вернулся. И ты туда пойдешь себе на беду, ради нечисти, русалки, пусть и в облике твоей подростковой первой любви – Олеси. А может, это она тоже специально так тебя за нос водит? Кто эту нечисть разберёт? Да и колдун слишком просто тебе совет дал. Может, тоже хочет тебя сгубить, как овечку, главное – чтобы ты сам в лес на Ивана-Купалу пошёл… А там?..» Но, стоило только вспомнить глаза Олеси, её печальный взгляд, смотревший прямо в душу, я понимал, передо мной действительно та, когда-то рыжеволосая девочка из Заречья, в которую я влюбился. И она мне не врала.

- Миша?

- А?

Голос дяди Кости заставил меня вздрогнуть, прервав размышления.

- Выспался хорошо, смотрю. Отдохнул, посвежел. Так послушай, что тебе подскажу. - Он присел рядом, достал спички и сигарету и закурил. – Вредно – знаю, но ничего с собой поделать не могу, да и не хочу.

Он не оправдывался, а просто констатировал это как факт.

- Мне сон приснился. Олеся просила ночью прийти в березовую рощу. Кстати, а где здесь эта роща, что-то не припомню? - поинтересовался я.

- Ох, елки-палки. Опасно ведь идти одному к русалкам, понимаешь? Защекочут насмерть без защиты. Но ты не дрейфь, Миша, сдюжишь. Ведь я знаю, как надо сделать, чтобы не тронули. Или ты, может, передумал? - внимательно посмотрел на меня дядя Костя.

А я в который раз удивился, как хорошо ему удается читать людей.

- Нет, я пойду, дядя Костя, - твердо ответил я.

- Тогда вот как поступишь, - заговорил он, затем сходил в спальню и принёс мне два серебряных крестика на цепочке, пояснив, что от жены остались, как память. - Один ей родители подарили, а второй крестик Люда сама купила, когда довелось поездить по святым местам, - вздохнул дядя Костя и со словами: “Не потеряй” отдал их мне.

А ближе к вечеру он сам решил отвезти меня на лодке на остров, где росли одни берёзы, и на рассвете забрать. Потому что до Ивана Купалы все водоёмы были опасны, и по ночам на лодках здешние люди не плавали и не купались. Так что, кроме дяди Кости, меня и некому было отвезти на остров. Даже за хорошее вознаграждение никто из местных просто бы не осмелился это сделать.

- Спасибо за всё дядя Костя, - искренне сказал я.

А он в ответ что-то смущённо крякнул и пошёл заниматься своими делами, мне же сегодня не поручив никакой работы. Но я и сам, погостив, уже знал, что необходимо делать каждый день по хозяйству. Дров нарубить, воды из колодца принести – это самое основное.

…Воспоминание ушло. За ним последовало другое, и дальше по цепочке, как яркие вспышки.

Вот мы гуляем уже с Олесей и Оксаной, чаще вечерами по деревне, плаваем в речке, строим шалаш, наш тайный штаб в лесу.

Вот бежим и попутно отбиваемся от Жени, Пети и Васи, спалившими наш шалаш, а затем и устроившими подлую засаду, стараясь закидать нас камнями и комьями грязи.

Сколько таких пакостей и гадостей от этой зловредной троицы досталось нашей компашке, не сосчитать и на пальцах.

Вспомнилось тут и сокровенное, от которого сразу потеплело на сердце. Как я однажды увидел заплаканную Олесю и нарвал ей полевых цветов, а она улыбнулась тогда и вдруг поцеловала меня в щёку, сказав, что ей ещё никто цветов не дарил.

Вспомнились и наши, внезапно, сами собой вспыхнувшие чувства. Оксана уехала к отцу-вахтовику в город. А мы остались одни, и само собой – завертелось. Мы с Олесей, не ожидая того, сильно сблизились – сначала в разговорах, все более доверительных и откровенных; потом, уже не таясь, держались за руки. Я вспомнил наш первый робкий поцелуй, смутивший обоих, и самодельное кольцо из проволоки с перламутровой пуговицей, которое я ей подарил.

Я вспомнил тот роковой день, как ударил её отчима. Мы должны были встретиться, но Олеся задержалась дома, и я решил зайти за ней, нечаянно нарвавшись на ужасающую сцену. Я услышал ее крики и увидел в окно, как отчим беспощадно стегает её ремнём. А она кричит от боли, закрывается руками, но он продолжает бить. В гневе я ворвался в дом, отстранённо заметив трупик котёнка, утонувшего в жестяном ведре с водой. В мыслях пулей пронеслось, что Олеся мне рассказывала, как он любит топить щенков и котят и заставляет её смотреть, иначе лупит. Сам при этом весело гогочет. А ее потом тошнит, и ночью снятся кошмары.

С криком я набросился на него, на этого отморозка, бугая с брюшком с поросячьими сальными глазками. Ударил чётко, кулаком в нос, до крови, и он забыл об Олесе и начал бить меня, жестко и по-взрослому, во всю силу. После какого удара я упал на пол, не помню. Лишь в ушах остался звенеть отголосок дикого крика Олеси.

Светало. Мы прошли половину деревни. Было очень холодно. Рука, за которую меня держала Олеся, превратилась в ледышку.

Я поднял взгляд на свою провожатую. Шесть лет прошло. Она изменилась. Очень похорошела. Фигура из тощей, как щепка, превратилась в точёную, с плавными женственными изгибами. Но почему Олеся покрасила свои красивые рыжие волосы в темный цвет?.. И почему она такая бледная и холодная?.. Я захотел выдернуть руку, но не смог, так она крепко держала.

- Потерпи, мы почти дошли, - снова прозвучало в моей голове.

«Это же ненормально, я ведь не сплю… или как?» Не успел додумать, как снова получил ответ в мыслях.

- Ты же хочешь вспомнить все, что случилось здесь с нами, Миша? Поэтому не отпускай мою руку как можно дольше, пожалуйста, терпи холод. Так надо.

И вот мы подошли к покосившемуся забору, местами буквально вросшему в землю. Огород за ним зарос бурьяном, калитка осела и тихонько покачивалась, скрипя на одной петле. А вот от дома остался лишь обгорелый каркас и удивительно хорошо сохранившееся крыльцо со ступеньками. Мы зашли во двор и присели на крыльцо.

- Что случилось? - спросил я одними губами, вспомнив и этот дом, и то, что в нём жила Олеся.

- Тсс, - остановила меня она и, разжав пальцы, отпустила мою ладонь.

А затем прикоснулась своими ледяными пальцами к моим щекам и вгляделась в глаза. Там, в их глубине, я вдруг увидел искорки пламени, они разгорались всё сильнее, а я смотрел, как зачарованный, не в силах ни испугаться, ни отстраниться, пока меня не унесло вместе с огоньками в потоке чужих воспоминаний.

Я словно одновременно стал Олесей – и видел происходящее со стороны. Смотрел как кино и жил в нём.

Был жаркий летний день. Шестое июля. В деревне вовсю готовились встречать Ивана Купалу. Запрягли лошадь с большой повозкой дров для костра, как привычно делали каждый год на поле у реки. Старались переделать все дела до темноты. А местные суеверные старики, как обычно, не забывали обойти деревню да кому напомнить, кому подсобить с защитными ритуалами для домов и скотины перед ночью, когда вся нечисть, по поверьям, беспрепятственно разгуливала по округе и лесам.

Олеся тогда тоже собиралась вечером пойти погулять с Оксаной, посмотреть на костёр да на других веселящихся деревенских, чтобы хотя бы на короткое время забыть о своей несвободе, домашних обязанностях и тяжёлой жизни под гнётом злого отчима. К тому же разрешение от родителей пойти на праздник Олеся получила заранее. Только вот не сложилось. Мама Олеси, попала в больницу. А отчим в этот день пришёл раньше обычного, пьяный и сердитый, как чёрт. Потому что его шабашка-подработка с друзьями в городе сорвалась, и желанных денег на попойку он не получил. В довесок из-за этого у отчима не за что было купить лекарства отцу-инвалиду, пенсию которого он к слову забирал себе в карман и уже успел потратить. Отец его без лекарств часто вёл себя как бесноватый: и волком выл, и кукарекал, и ходил из комнаты в комнату да громко топал и ругался матом. Такого бы сдать в психушку или в другое спецучреждение, но безработному отчиму Олеси нужна была его пенсия, поэтому выходки его отца они с матерью терпели.

Вот и попалась Олеся отчиму на глаза себе на беду да под горячую от злости руку. Сначала он ругал её за еду: мол, невкусный суп сварила да недосолила, а мясо пережарила. А после он вынул из штанов ремень и отхлестал её сильно, игнорируя вопли, слёзы и мольбы. И еще на праздник идти запретил.

Она стерпела всё, давно ведь мечтами жила, что когда вырастет, то уедет. Тем более помнила, что я ей обещал жениться и кольцо самодельное подарил – из проволоки сделанное, с пуговицей перламутровой вместо камня.

Олеся его на груди на шнурке носила.

И меня каждый год в деревне ждала, не понимая, почему не приезжаю повидаться. Не знала она, что я всё забыл. А дядя Костя из благих побуждений, после того случая как я попал в больницу, специально неправильный адрес ей дал, и я так ни одного письма от Олеси не получил.

В общем, в тот роковой вечер, когда отчим заснул, а его пожилой отец тоже успокоился, решила Олеся сходить-таки погулять, развеяться. Через костёр с деревенскими ребятами попрыгать, венок по реке опустить.

Она умыла лицо, надела красивый светлый сарафан, что сама сшила, да вязаную кофту на пуговицах поверх, чтобы никто следов от ремня не увидел. Стыдилась она побоев да синяков. Да и никто из деревенских не знал, как туго и худо живется ей при отчиме, как голодно порой бывает, до резей в животе. Лишь слухи в Заречье ходили, но мало кто из местных в них верил, ибо Олеся молчала как рыба. Не могла она никому пожаловаться, ни в церкви исповедоваться, ибо отчим пригрозил, что если кто о его жестокости узнает, то мать Олеси сильно пострадает. Ее он, стоит отметить, тоже никогда не щадил, не давал спуску, и болела мать Олеси так часто тоже из-за его жестокого нрава.

И вот она под громкий храп отчима тихонько вышла из дома и направилась к полю, возле кладбища, где деревенские привычно жгли костёр, в центре которого ставили жердь с лошадиной головой, которую потом сбивали палками.

Шумно в ночь на Ивана Купалу в деревне. Хохочут люди, веселятся, песни поют. А у костра так и вовсе во всю силу, от души забавляются, древние традиции чтят, через огонь парни и девушки прыгают. Все обиды, ссоры, вражды в эту языческую, особенную ночь забываются.

Вот и Оксана, в смешном платье из дерюги, подвязанном веревкой, с лохматыми волосами и нарочно вымазанным в печной саже лицом, как у ведьмы, сидела у костра вместе с кавалером из города, которого давно себе загадывала, пуская на Ивана Купалу венок по воде.

- Ну, чего ты так долго? Ты всё веселье пропустила. А я жду тебя уже невесть сколько, - недовольно попеняла Оксана, едва Олеся подошла.

- Не получилось, - просто ответила Олеся, но стоило Оксане посмотреть подруге в глаза, как она всё поняла. Подруга знала, как тяжело живется Олесе с отчимом.

- Через костёр прыгать будешь? - спросила Оксана. Затем добавила: мол, они с Лешей сегодня в паре прыгали, не размыкая рук. Она улыбнулась, в глазах светилось счастье. Олеся сразу поняла, на что намекает подруга: согласно поверью, жизнь у них с Лешей хорошо сложится.

- Я венок сегодня пускать по воде не буду. Нечего мне больше загадывать. А ты иди, - сказала Оксана

- И пойду, - ответила Олеся.

Свой венок она сплела сегодня с самого утра из разных трав и цветов и записку с желанием к нему прицепила. Эту традицию в Заречье на Купалье все женщины соблюдали с малых лет. Ведь река Ясельда особенная, не зря называлась она рекою Богов, и в эту сокровенную ночь она действительно могла исполнить заветное желание.

Вот только все предыдущие венки Олеси, как назло, тонули. Но она продолжала верить: ведь столько счастливых историй от деревенских женщин слышала. Даже у её матери однажды заветное желание сбылось.

Она отошла от костра и спустилась к реке, ступив на узкий песчаный берег. Затем, прижав к сердцу венок, мысленно загадала желание и только хотела отпустить венок в воду, как услышала громкий окрик отчима:

- Я же велел тебе сидеть дома, а ты посмела ослушаться!

Злобный голос мужчины резанул по ушам.

Всё тело девушки будто одеревенело. А когда он вдруг схватил её за косу, наматывая себе на руку, Олеся вскрикнула от боли, уронив венок на песок.

- Непослушная сука, вся в мать, я проучу тебя! - буквально выплевывал слова отчим, умудряясь держать Олесю за косу и одновременно топтать венок ногой.

И в этот момент в ней что-то сломалось, вся накопленная годами ярость выплеснулась наружу, и Олеся впервые в жизни дала ему отпор.

- Как же я тебя ненавижу, злобный выродок!

Извернувшись, она со всех сил ударила его под коленку. Отчим взревел от боли и ярости, но хватка его руки ослабла, и девушка смогла вырваться и побежать. Длинный подол сарафана не давал ей развить хорошую скорость, путался в ногах. В довесок было темно. Лишь далёкие звезды мерцали над головой, да тонкий серп месяца освещали дорогу. В эту ночь всё вокруг будто нарочно сговорилось против неё. Отчим настиг её внезапно, у самой вершины холма. Он мёртвой хваткой вцепился в плечи Олеси, игнорируя все попытки девушки сопротивляться. А затем, шипя сквозь зубы разные мерзости, начал душить. Она трепыхалась, как бабочка, изо всех сил борясь за жизнь, пока не затихла. Затем он сбросил бездыханное тело Олеси в реку.

…На этом чужое воспоминание закончилось. Я снова вернулся в своё тело. Меня трясло в ознобе, а из глаз катились слёзы.

- Как это понимать, Олеся? Ты ведь умерла? Неужели ты, ты стала призраком? - утирая слезы дрожащими пальцами и сглатывая ком в горле, спросил я у девушки.

Олеся покачала головой, а затем мысленно обратилась ко мне:

- Ты прав, Миша. Я умерла, но нет мне покоя. Русалкой сделал меня хозяин реки – Водяной, пленив душу, отдав своей жене Водянице. Служу им обоим против воли. Ах, если бы ты знал, что они заставляют меня делать. И как это тяжело – губить невинных людей. Только твое кольцо помогает мне не забыть, кем я была при жизни, не дает окончательно превратиться в чудовище.

Совсем рассвело. С реки стелился густой туман, скрывая в себе всё вокруг.

Олеся смотрела на меня и грустно улыбалась одними уголками губ. А мне было так больно, ведь вспомнив, я осознал, что пусть и не по своей воле, предал её, не приехал, как обещал, не забрал с собой в город. Не спас. Ах, сложись всё иначе…

- Прости меня, пожалуйста, - прошептал я. Сердце в груди разрывалось на части.

-Ты ни в чем не виноват, Миша, - мысленно сказала она, добавив, что её время истекло и нужно уходить.

Олеся сошла с крыльца в туман и исчезла в нём.

- Как помочь тебе, что я могу сделать? - в сердцах крикнул я.

И в шелесте внезапно налетевшего ветра до меня донеслось тихое: «Спроси совета у колдуна. Он должен знать, как мне помочь освободить душу».

Когда я вернулся, дядя Костя сидел на крыльце и дымил сигаретой.

- Где ты был всю ночь, Миша? Что случилось? - обеспокоенно спросил он.

Я присел рядом, на крыльцо. И долго молчал, не зная, что ему ответить. А потом внезапно прямо спросил: есть ли в деревне колдун? От моих слов дядя Костя изменился в лице, закашлялся, а затем с чувством поинтересовался: мол, зачем это мне.

Я вздохнул. Пережитое до сих пор не укладывалось в голове, а воспоминания бередили душу. Олеся, как же так всё вышло? Ну, почему?

- Расскажи мне всё, не таись, авось чем помогу, -  по-дружески положил мне руку на плечо дядя Костя.

Я посмотрел ему в глаза и решился, понимая, что терять-то, в общем, мне нечего.

И рассказал ему, для чего приехал в Заречье и что ночью вспомнил всё – и как это произошло.

Дядя Костя слушал внимательно, не перебивая, лишь вновь закуривая очередную сигарету взамен предыдущей, затушенной прямо на бетонном крыльце. Пальцы его дрожали, а взгляд был внимательным, и я видел, что дядя Костя действительно верит мне и не считает мой рассказ бредом.

- Да уж, ну и история с тобой приключилась, - выпустил он вверх кольцо дыма, когда я торопливо закончил свой монолог и замолчал.

Пока что память не возвращалась. Зато посмотреть было на что. Несколько раз я останавливался напротив домов, ловя себя на мысли: а что это местные жители делают? А потом внезапно понимал, потому что раньше здесь подобное уже видел. Вот, например, та сухонькая старушка на огороде ловко забрасывала на ветки груши самодельные венки из цветов и прутиков. Это она потом их снимет и на огород положит от гусениц. А тот неопределённого возраста невысокий мужичок у кирпичного дома, кряхтя, вешал на ворота вырванный с корнем огромный дедовник. Ну, здесь от ведьм и колдунов мощная защита – во двор не зайдут.

Увидев, что я за ним наблюдаю, он шикнул и погрозил мне кулаком. Смутившись, я пожал плечами и поспешил уйти от него подальше.

Замедлив шаг, я остановился у колодца. Что-то мимолетно зашевелилось на задворках памяти. Я вдруг вспомнил, как носил отсюда вёдра с водой к самому крайнему дому слева – это если идти от перекрёстка.

Вспомнил еще, что тогда сильно спешил управиться с делами. Только вот почему? Кажется, кого-то опасался: то ли деревенской ведьмы, то ли ещё кого…

Этот вопрос так и остался без ответа, а я направился дальше, следуя памятной подсказке к дому.

С каждым шагом вперёд я все больше узнавал местность. Вот деревянный дом с зеленой шиферной крышей, здесь с женой жил батюшка Никодим, заправлявший местной церковью. А дальше виднеется огород с яблоневым садом бабы Стаси, злющей и сердитой, что та ведьма. Но она ведьмой не была, это точно.

Я дважды лазил в этот огород за яблоками, чтобы не показаться трусом перед ней, и вот снова её всколыхнувшийся было в памяти образ размыт, как и имя. Лишь помню звонкий девичий смех. И сразу стало грустно.

Добротный кирпичный дом дяди Кости я нашёл быстро. С виду он ничуть не изменился. Но вот огород выглядел запущенным. Деревья там сильно разрослись, бросая тень на несколько грядок с чесноком, и картошкой, и, кажется, кабачками. Из-за забора сложно было определить наверняка. Ещё во дворе свободно бегали куры, а раньше, я помню, их туда не пускали. Тогда имелось для птиц специально огороженное сеткой пространство.

Я громко постучал в калитку несколько раз. Затем крикнул:

- Дядя Костя! Есть кто дома?

В ответ тишина. «Вот же невезуха», - едва успел подумать я, как со скрипом входная дверь открылась, и на крыльцо вышел мужчина.

Он был полностью сед, а лицо слегка перекошено в левую сторону. Только широкие плечи и высокий рост намекали, что когда-то этот мужчина крепостью походил на медведя. Он смотрел на меня пристально, не узнавая, как и я его, пока не встретились взглядом. Тут между нами словно тонкая искра пробежала.

- Дядя Костя? - вслух сказал я.

- Ты кто, парень? Вроде и знаком, но не помню, откуда, - глухо спросил он.

- Я Миша Табашников, сын Сергея, шесть лет назад к вам приезжал погостить. Не помните?

Он нахмурился, лоб прорезали, резко углубившись, морщины.

- Прости, парень, отца твоего смутно помню, а тебя, - он развел руками, - нет.

Я не знал, что на это сказать. Честно, никак не ожидал подобного. Тут дядя Костя уточнил, сказав про свой инсульт. Оттого, мол, у него и беда с памятью.

- А ты зачем сюда приехал? - вдруг прямо спросил он.

- Да так, вас проведать.

«И вспомнить кое-что хотел», - подумал, но не произнес вслух.

Губы дяди Кости дрогнули, и он улыбнулся. Улыбка его дошла до глаз. Смотрел он приветливо и тепло.

- Заходи, если уж приехал. Живи сколько хочешь. Я один тут, и мне помощник позарез нужен. Ну как? Согласен на такой расклад?

Я кивнул и улыбнулся в ответ. Меня его предложение устраивало.

Я подошел к крыльцу, и только мы пожали руки, как дядя Костя изменился в лице, будто увидел позади меня во дворе что-то жуткое.

- Вот курва треклятая!.. - тихо ругнулся он.

Затем достал из кармана брюк складной нож и спешно спустился по лестнице. Я обернулся и сильно прифигел, наблюдая, как он, раскрыв нож, метнул его в маленький пыльный вихрь, крутившийся у самой калитки. Стоило ножу воткнуться в землю, как вихрь исчез, словно и не было. Я проморгался и потёр глаза, не понимая: а что сейчас я такое только что видел? В памяти на этот раз никаких подсказок не всплыло.

- Ну, чего рот открыл, Миша? Раз в Заречье бывал, то крепко знать ведь должен, что до Ивана Купала нечисть разгуливать по деревне станет, - повернувшись ко мне, пожурил меня дядя Костя.

Я молчал. Ну вот, снова мне толкуют про нечисть. «Видимо, здесь все такие суеверные, как и прежде», – сделал я вывод.

- Вот, всегда держи при себе, - он достал из кармана рубашки гроздь лопуховых колючек. - Бери, это “адамова голова”, мощный оберег, главное – через реку его не перевози, - с серьезным видом наказал дядя Костя.

Я взял репейник, сжал его в кулаке, чувствуя себя очень глупо, ведь поначалу хотелось выбросить.

- Спасибо! - сказал я, глядя на дядю Костю.

В ответ на мои слова он слегка улыбнулся и затем сказал:

- Ну, что стоять? Пойдём-ка в дом!

Стоило перешагнуть порог, как нахлынули воспоминания. Я видел ту же крепкую деревянную мебель, сделанную отцом дяди Кости своими руками: широкий кухонный стол, полки, табуретки и шкафчики. Белёную русскую печь, занимавшую большую часть кухни. Только самодельные разноцветные весёлые коврики и полосатые половички с пола исчезли, как и герани с подоконника. Так и хотелось спросить про них, но я понимал, что это нетактично, ибо сугубо личное. А дядя Костя, проведя меня в самую маленькую, но очень уютную, большую часть дня наполненную солнцем комнату, где я и жил прежде шесть лет назад, сказал:

- Располагайся, потом на кухню приходи, пообедаем.

В комнате слегка пахло пылью, хоть с виду и было чисто. Пришлось открыть окно и проветрить. А заодно само собой вспомнилось, как ночью, когда в доме все спали, я тихонько, словно воришка, вылезал из этого окна, а потом крался через сад и перебирался через забор, где меня нетерпеливо ждали. Я вздрогнул и поёжился, вдруг как сейчас мысленно увидев ту, кто тогда ждал меня за забором: тощую девчонку, рыжую, с веснушками на щеках и яркими, как мох на болоте, редкого цвета зелёными глазами. Ещё вдруг всплыло в памяти, что она мне тоже однажды дарила репейник и так же чудно называла свой подарок “адамовой головой”, велев хранить ближе к телу. Поэтому я переложил колючки от дяди Кости во внутренний карман рубашки. И тут воспоминания ушли, я вздохнул, потёр глаза, чтобы прийти в себя, и закрыл окно.

А после, аккуратно разложив вещи в узком шкафу, взял с собой на кухню продукты, собираясь отдать их в распоряжение дяде Косте.

С обедом ему пришлось помочь. В баллоне на кухне закончился газ, поэтому разогревать и готовить еду приходилось в печи. Сегодня дядя Костя варил уху по семейному рецепту отца-полешука и мне вмешиваться в процесс запретил.

Он крупно нарезал картофель, а лук варил в шелухе. А мне даже свой вчерашний улов на Ясельде – щуку – почистить не дал. Продукты, что я принёс, он принял с радостью. Зато потом сразу отправил меня два раза сходить за водой к колодцу и дров попросил во дворе наколоть про запас.

Когда я со всем справился, уже и уха была готова, а дядя Костя позвал меня к столу. К ухе ещё были пирожки с мясом и кисель. Готовил дядя Костя вкусно – пальчики оближешь. Я так ему и сказал. А он ответил, что полюбил возиться у плиты после смерти жены, помогало отвлечься. Зато, когда схватил инсульт, ему помогла восстановиться дальняя родственница из Пинска Ася. Она, кстати, на днях приезжала проведать.

- Тебе, Миша, она точно обрадуется, если погостишь подольше. Вижу, что ты парень рукастый, старательный, не привык без дела сиднем сидеть! - захвалил меня дядя Костя.

И добавил, что, мол, вот поедим и на лодке сплаваем на остров, пчёл в “бортях” посмотрим. “А на рыбалку утром так вообще можно при хорошей погоде хоть каждый день!” Затем дядя Костя стал обо мне спрашивать да про родителей и слушал с интересом. Разве что я по глазам его видел, что вспоминалось ему с моих слов очень мало, словно я ему не про лучшего школьного друга рассказывал, а про какого-то чужого человека.

За обедом дядя Костя клевал носом, говорил, что кости ноют, а это верный признак перемены погоды. Я напросился мыть посуду, а он решил подремать.

В довесок ни на рыбалку, ни на остров с пчелиными домиками, “бортями”, мы сегодня так и не поехали. К вечеру внезапно разразилась сильная гроза. А я так и не успел сегодня как следует пройтись по деревне и осмотреться.

Грохотал гром, яркие вспышки молний зигзагами расчерчивали черно-фиолетовое небо. Мощный ливень обрушился на землю потоком воды. Досадно, но вырубился свет. Дядя Костя зажёг масляную лампу и парафиновые свечи и занялся починкой рыболовных сетей.

В моём распоряжении были книги. Ко всему прочему, у дяди Кости от отца осталась хорошая библиотека как из классических приключенческих романов, так и из толстых подборок старых журналов “Химия и жизнь”, да и более современных, например, “Рыболов и охотник”. Плюс к этому – много технической и научной литературы. В общем, мне было чем заняться вечером.

На странности дяди Кости, закончившего возиться с сетями, я старался не обращать внимания. Вспомнить, вёл ли он себя так раньше, не получалось. Поэтому я думал, что, возможно, у него после инсульта произошёл крепкий сдвиг по фазе. Во-первых, прежде чем лечь спать, дядя Костя перекрестил все окна и двери. А также проверил, закрыта ли печная заслонка, и пожурил меня, что я не закрыл крышку ведра с водой, наказав впредь так не делать. После дядя Костя пошёл спать.

А я до поздней ночи читал графа Монте-Кристо.

Я проснулся от скрежета и шороха по стеклу – такого, словно в окно царапалась ветвь дерева. Вставать не хотелось. Шорох не прекращался, а затем по стеклу легонько постучали. Тук-тук-тук. Поднявшись, я отвесил занавеску и опешил. В проблесках рассвета, едва намечающихся на востоке неба, разглядел девушку. Она грустно смотрела на меня очень знакомыми, зелеными, как болотный мох, глазами. Её кожа была невероятно бледна, как мука, а влажные темные волосы распущены. Одета девушка во что-то светлое, то ли сарафан, то ли в платье.

- Миша! - одними губами позвала она меня.

Слов, к своему ужасу, я не слышал, но понял сказанное так четко, словно девушка говорила в моей голове.

- Ты кто? - прошептал я, чувствуя в облике девушке что-то необъяснимо знакомое, то самое острое чувство из моих снов, приведшее меня в Заречье.

Девушка печально улыбнулась одними уголками губ, а в голове я снова различил ее полный сожаления голос: “Неужели ты не узнаёшь меня?”

Меня вдруг пронзила резкая, опаляющая огнём мысль: Олеся! Это же она! Нет, не может быть!

- Олеся, ты! - вслух дрогнувшим голосом сказал я и подошел к окну.

Она отошла вглубь огорода и поманила меня за собой пальцем.

- Я сейчас, подожди…

Я стал быстро одеваться, натягивая футболку, джинсы, затем кроссовки, забыв про носки. Затем вернулся к окну, открыл его и выбрался наружу.

Снаружи было сыро, земля под ногами проседала от дождевой влаги. С листьев яблонь и слив капала вода. Я торопился, как мог, но Олеся меня опередила. Она уже стояла за забором и молча ждала меня.

“Привет. Поверишь ли ты, что всё это время я не помнил ни о тебе, ни о том, что вообще был в Заречье?”- все эти вопросы, мысли вдруг потерялись, когда Олеся взяла меня за руку.

Кожа её ладоней была невероятно холодной, слишком холодной для живого человека. Поэтому первым порывом было отдёрнуть руку, но я пересилил себя. Лишь спросил: «Куда мы идём?” Отчего-то вышло шёпотом. Она промолчала и повела меня за собой.

А я вдруг просто понял, что так надо и что все вопросы и ответы на них, наверное, будут потом.

В деревне в преддверии рассвета было очень тихо. Поля и реку окутал туман с реки. Остро пахло сырой землёй, влажными листьями, сеном и навозом.

Леденящий холод от руки Олеси передавался и мне. Вскоре я уже зябко ёжился. Но мы быстро шли всё дальше, ловко обходя глубокие лужи с темной водой. И как Олеся только их успевала заметить?

Зато мои воспоминания возвращались яркими вспышками. Я вспомнил, как впервые увидел Олесю.

Тогда, едва приехав в Заречье тринадцатилетним пацаном, я сразу, как меня отпустил из дома дядя Костя, побежал изучать новую территорию. Мне, городскому мальчику, в деревне было интересно и любопытно абсолютно всё. К тому же по натуре я никогда не терпел сидеть сиднем на месте.

Оставалось лишь завести друзей. Тем более, со слов дяди Кости, мальчишек, моих ровесников и пацанов постарше, в деревне было много. И вот, дойдя до последнего дома у самого поля, чуть выше на поляне на пригорке, я заметил интересную картину.

Рыжая и тощая девчонка, как кошка, ловко взбиралась на высоченный дуб. Мальчишки стояли внизу и улюлюкали, дразнили, смеялись. А она всё лезла вверх, не обращая на их поддразнивания внимание. Вот интересно – зачем.

Босая полненькая девочка стояла в стороне от мальчишек, и, подойдя поближе, я увидел её некрасивое заплаканное лицо. Помню, как прямо у нее спросил, что случилось. Она затравленно посмотрела на меня, словно ожидая, что я её ударю. Затем показала вверх, в сторону дерева. Присмотревшись, я заметил висевшие там, зацепившиеся за сук кеды.

- Твои? - тихо спросил я.

Она, сглотнув, кивнула и опустила глаза.

Посмотрев на мальчишек, я по их самодовольным лицам определил: это их рук дело.

Один из мальчишек, тот, что был повыше и поплотнее, повернулся на шум.

- А ты ещё что за клоун? - с усмешкой свысока посмотрел на меня он.

Его мелкие и тощие приятели тоже посмотрели на меня. Умом они не отличались, как и силой, в отличие от своего вожака.

- Зачем девчонку обижаешь? - с вызовом ответил ему я.

- Смотрите, тут защитничек у толстухи нашёлся! - подняли мои слова на смех тощие пацаны, нарочито громко расхохотавшись.

- А ну, вали отсюда, пока я добрый! - переключив внимание на рыжую девчонку, сказал вожак. Он не видел во мне опасности, да и на данный момент интереса. На его лице буквально проступали мысли о дальнейших гадостях уже для рыжей.

Значит, она достанет кеды и спустится с дерева, и, вероятно, лазить по деревьям ей не впервой – с облегчением я сделал вывод и неожиданно подумал, что не могу это так просто оставить. Потому что, хоть тресни, а несправедливости не терплю. Поэтому, я громко спросил:

- Я не уйду, и что ты мне сделаешь?

Вожак пацанов повернулся, его лицо пошло красными пятнами. Он замахнулся кулаком, намереваясь ударить меня. Я предугадал его движение и ловко увернулся, затем резко ударил его в живот, точно в солнечное сплетение. Вожак согнулся пополам, зашипел, а потом выблевал всё, что съел за обедом. С грозными криками его мелкие, тощие прихвостни набросились на меня, намереваясь завалить на землю численным перевесом. На тренировках по борьбе мне приходилось гораздо хуже. Самого первого и настырного пацана я перекинул через себя, второго подсёк.

- Сзади! Берегись! - крикнула мне полная девочка, предупредив об атаке вожака со спины.

Я среагировал и встал в стойку. Он струсил нападать в открытую и остановился.

- Крутой, значит! - тяжело дыша, сказал он и сплюнул на землю. - Петя, Вася, уходим! – Подождал, пока его побитые дружки встанут, и пригрозил мне, прежде чем уйти: - А с тобой мы ещё не закончили, гадёныш!

Он выдохнул эти слова злобно. В его глазах было так много ненависти, что меня слегка пробрало. Но я спокойно выдержал его взгляд и не отвернулся. Просто сделал для себя дельные выводы. Да уж, нажить врагов в первый день приезда – это надо уметь. А у меня вот из-за характера всегда как-то само собой получалось.

- Спасибо! - поблагодарила меня полная девочка, наградив восторженным взглядом.

- Лови, Оксана! - донёсся сверху дерева звонкий девичий возглас, отвлекая на себя мою новую поклонницу. Тут же в траву упали кеды. Оксана схватила их и обулась.

Вскоре с дерева слезла рыжеволосая. Она была выше меня на голову. Одета в джинсовые шорты и свободную застиранную футболку.

- Ну ты герой! К кому из наших приехал? - прямо спросила она, протягивая для знакомства руку.

Я назвал фамилию и имя дяди Кости.

Хватка у неё была на удивление крепкой, и, пожимая мою ладонь, девочка усмехнулась, назвавшись Олесей.

- Миша, - сказал я, глядя в самые зелёные на свете глаза, возле зрачков которых притаились крохотные золотые точки-искры.

Широкая и глубокая река, с прозрачной, высвеченной солнцем водой у берега, где так хорошо купаться и рыбачить.

Туман на рассвете. Плотный, как парное молоко. Мягкая, прохладная от росы трава под ногами. Сладкая, спелая земляника, тающая на языке. Костёр вечером – и запеченная на углях картошка. Рыбалка, а потом уха, такая наваристая, что пальчики оближешь. И всегда во снах был звонкий девичий смех. От которого почему-то щемило сердце.

Деревня из снов манила меня, звала к себе, не давала покоя наяву. Я не понимал, откуда это берется, откуда пришли эти сны, ведь, кроме как в летние лагеря, я точно никогда никуда не ездил. Иначе бы помнил, не так ли?

Когда приехал из общежития на выходные домой, то обеспокоенные моим видом родители сразу начали задавать вопросы. Что мне было скрывать? Поэтому и рассказал всё, как есть. Мама, она сразу побледнела, охнула и прикрыла рот ладонью. Затем села на табуретку на кухне.

- Зина, ты как? - разволновавшись, произнёс отец и велел мне принести из шкафа аптечку. Затем он накапал ей корвалола на сахар и заставил принять.

- Миша должен знать, - наконец, тяжело вздохнув, решительно сказала она.

- Но зачем? Столько лет прошло. Нужно ли вспоминать об этом? - возразил было отец.

- Что, что такое я должен знать? - озадачившись, недоумевая, спросил я.

Мама молчала и была непреклонна, и отец уступил.

- Садись, - наконец, ответил он.

Тут мама встала и поставила чайник.

Я пил чай с наспех сделанными бутербродами, не чувствуя вкуса, просто жевал и слушал. Мама тихо сидела, а отец говорил, лишь иногда прерываясь, чтобы закурить сигарету. Хоть, как я знал, он не курил уже лет десять. А мама на отца не ругалась, сделав вид, что не замечает.

Мне же казалось: то, что сейчас происходит, – это просто дурной сон. Рассказ отца никак не укладывался в моей голове. Просто не верилось, что в тринадцать лет я поднял руку на взрослого мужчину, а точнее, ударил его кулаком в лицо. А потом якобы поскользнулся и упал, сильно ударившись головой, после оказавшись в больнице, в реанимации. К слову, свидетели в деревне (это были дети) сказали, что видели происходящее, подтвердив слова мужчины о несчастном случае.

К тому же родителям, с их уступчивым, неконфликтным характером, на тот момент уже было не до выяснения обстоятельств. Они беспокоились за мою жизнь. Ещё мама с папой считали, что раз я всё забыл, очнувшись, то это и к лучшему, и позднее решили мне не рассказывать.

Тогда в деревне Заречье, на юге Беларуси, я оказался волей обстоятельств. Маме требовалось дорогое лечение за границей, поэтому папа собирался поехать с ней на всё лето. Меня же срочно собирались пристроить к знакомым, но не получилось.

В довесок никаких родственников, которых можно было попросить о помощи, у нас не было.

Так что поездку в Беларусь определил случай. Отец в городском автобусе случайно встретил своего лучшего друга со школы, с кем они не виделись после выпускного. Выйдя на остановке, они разговорились. Отец пригласил друга к себе. Его звали Костя Васнецов, а для меня, тогда тринадцатилетнего, он был просто дядя Костя. Вот он, узнав про наше положение, и предложил взять меня с собой в Беларусь, в деревню Заречье, что находилась на юге Полесья, у реки Ясельда. Там, в своем доме, он жил с женой Людмилой и тестем. И затем он с чувством начал описывать красоты Полесья, добавляя, что летом там и мёд свой, и рыбалка, и тихая охота. Стоит отметить, что детей у дяди Кости не было.

Отец сказал, что у меня после рассказа дяди Кости сразу глаза загорелись на поездку. А они с мамой некоторое время терзались сомнениями, да и было – чем: как-то неудобно ребенка в глушь отправлять, ещё и безвозмездно. Но дядя Костя таки их уговорил. И, повздыхав, мои родители согласились, настаивая рассчитаться за услугу позднее.

- Да какие деньги! Не возьму, перестаньте! - с обидой, произнёс друг отца. - Главное, чтобы Зиночка выздоровела. Так что смело поезжайте, а за Мишей я присмотрю.

Со слов отца, дядя Костя дружески хлопнул меня по плечу. А я тогда на радостях пошел собираться.

…Слова отца будили воспоминания. Он говорил, а в моей голове возникали картины, а с ними и чувства. “Да, верно, так и было”, - с улыбкой часто ловил себя я на этой мысли.

И, наконец, сказали, что, после того как меня забрали из больницы домой, с Костей отец больше не общался. А тот и не звонил. «Видимо, чувствовал перед нами свою вину, - пояснила мама, - потому что тебя Миша не досмотрел».

- Ну, все, сына. Ты доволен, полегчало, - высказался отец, попросив у мамы чая и одновременно туша сигарету в пепельнице.

Я прожевал последний кусок бутерброда, запил его и, задумавшись о своём, переваривая услышанное, промолчал. А после с твёрдой уверенностью сказал:

- Я поеду туда, в Заречье. Чувствую – надо, и точка.

Отец чуть не подавился чаем. Затем, кашлянув, сказал:

- Сына, подумай хорошенько, а? Зачем ехать-то? Оставь прошлое в прошлом. Так будет лучше для всех, - утверждал он.

- Я не могу, - сказал, как отрезал. Потому что знал: если не выясню, не вспомню, что со мной там случилось, то не будет мне покоя.

У отца от гнева желваки заходили на скулах. Его щёки вспыхнули алым, он собирался встать и начать ссору, но тут подошла мать, положила свою пухлую руку ему на плечо и со вздохом, глядя на меня, сказала:

- Серёжа, пусть он едет, раз решил.

Мама слишком хорошо меня знала. Понимала, что не отступлюсь.

И вот пришло лето. Сдав сессию, я пару дней провёл с родителями, собирая вещи. Как поеду, на чём – заранее продумал до мелочей. Да и деньги у меня были. Подрабатывал ещё со школы, копил на машину.

Жаль, конечно, что родители, как ни старались, не могли связаться с дядей Костей.

До Минска я добирался поездом. Затем на маршрутке до Пинска. А дальше среди местных на автовокзале долго искал попутчика. К счастью, неожиданно подфартило. Павел Афанасьевич ехал в гости до Кудричей, к пожилым родителям, на машине. Познакомился я с ним в буфете, на автовокзале, где покупал кофе и слойку с яблоком. Он и услышал мой разговор с буфетчицей, а потом сам ко мне подошёл и предложил:

- Могу тебя, парень, до Кудричей подбросить, а там до Заречья на другой берег Ясельды на лодке переплывешь. С местными договоришься. А мне за бензин на заправке по пути заплатишь. Как ты на это смотришь?

- Согласен, - недолго думая, ответил я, понимая, что предложение выгодное. Такси или автомобиль напрокат выйдут в разы дороже.

-Тогда по рукам, - улыбнулся Павел и протянул мне ладонь для рукопожатия. Затем назвал свое имя.

- Миша, - представился и я. И спросил: - А что местные в Кудричах на обмен возьмут?

Павел усмехнулся и ответил:

- Водку – это лучше всего будет. Еще бензин можно и продуктами. Крупы там, мука, масло растительное.

- А деньги – что? Не возьмут? - спросил я.

- Возьмут, но сам пойми: к нам автолавка редко приходит. Продукты, бензин, водка больше нужны.

- Понятно, - ответил я и спросил, когда едем, обдумывая, как лучше поступить. К тому же в дорогу мне и самому продуктов взять не помешает.

А тут Павел Афанасьевич и предложил самому меня на лодке до Заречья перевезти, а заодно сходить с ним в ближайший магазин и купить нужное, через дорогу. Он и сам забыл отцу купить блок сигарет. На этом и порешили.

Из Пинска мы выехали после обеда. Погода была солнечная, лёгкий ветерок задувал в приоткрытое окно машины. Павел Афанасьевич включил радио, но так, чтобы музыка не мешала разговору. А оказался он, на удивление, любопытным и словоохотливым. Сначала спросил, к кому я еду и зачем. Узнав, что к другу отца – Косте Васнецову, пояснил, что да, хорошо знает такого. Ведь, считай, что соседи. А Полешуки всех своих, считай, знают. Пояснил, что Костя после смерти жены живёт один. И что пасека у него на одном из островов. А вообще, он одиночка, затворник. И затем у меня спросил, а предупредил ли я его о своём приезде.

Я покачал головой. А Павел Афанасьевич, не сдержав эмоций, сказал, перемешивая русские слова с Полесским диалектом:

- Ну, ты, хлопец, даешь. Так яго и дома можа не быть. Раз гастей не чакае…

Видимо, я изменился в лице, потому что Павел Афанасьевич начал меня успокаивать:

- Ничего страшного. Если так получится, тогда деревенские тебя с радостью приютят. Знаешь ведь, раз бывал здесь, какие мы, Полешуки, гостеприимные.

Отвечать, что я практически ничего не помню, не стал, но сказал – мол, гостил давно.

- Значит, ребенком сюда приезжал, - сделал свои выводы Павел Афанасьевич.

А когда за окошком исчезли дома и появились цветущие ярко-желтые поля, мы как-то сами собой сменили тему.

- Смотри, это рапс цветёт, - с гордостью отмечал Павел Афанасьевич.

А я молчал и смотрел во все глаза на эту дивную красоту белорусской природы… По пути леса всё чаще сменялись полями. Затем появились маленькие озерца, их становилось всё больше и больше, пока полевую гладь не сменила речная вода. И вот до необъятного горизонта совсем исчез лес, сменяясь разлитой водой и зелёными островками болот.

Пели птицы, пахло душистым разнотравьем. Ах, как же красиво вокруг!.. Просто загляденье.

- Хорошо, что ты не весной сюда приехать решил. Половодье нынче пришло о-го-го какое! Только на лодках его пересечь было можно, даже на внедорожнике по размытой, затопленной дороге не переехать.

- Скоро приедем! - пояснил Павел Афанасьевич и зевнул, а дорога наша стала совсем песчаной, так что колеса слегка буксовали.

И вот мы приехали в Кудричи. Это была небольшая деревня на возвышенности у реки, всего с одной улицей Центральной и двенадцатью обособленными друг от друга домами, которые при весенних паводках превращались в настоящие островки.

Павел Афанасьевич горделиво показал на большой, добротный родительский дом с шиферной крышей. А вот старые, но крепкие с виду сараи рядом были укрыты камышом. Во дворе ходили куры. Лениво гавкнула рыжая дворняжка и поволокла длинную цепь вдоль забора.

- Подожди немного – продукты в дом занесу. Затем сразу тебя на другой берег перевезу.

На шум из дома вышел высокий усатый мужчина. Он был совершенно сед, по-стариковски сутул и хромал на левую ногу, но взгляд имел ясный. А в светлых глазах светился ум.

- Это мой отец, Афанасий Елисеевич.

- Здравствуйте! - громко сказал я.

- И тебе не хворать, - произнёс тот. Затем прямо спросил: -Ты чей будешь?

- К Васнецову он в гости приехал, - махнул рукой Павел Афанасьевич: мол, чтобы сильно не расспрашивал, и таки пояснил, что мы торопимся.

Афанасий Елисеевич в ответ что-то крякнул и, широко открыв дверь, подпёр её поленом.

- Давай, я вам помогу с продуктами, - предложил я не в силах долго стоять без дела, а тем более смотреть, как другие работают. Уж такой уродился.

- Хорошо, - нехотя согласился Павел Афанасьевич, и по его лицу было видно, что ему это неудобно.

Справившись с продуктами, я еще помог ему вытащить из сарая моторную лодку и за два подхода оттащить к реке. Благо она тут была, считай, прямо у дома, так что оставалось лишь спуститься с холма, где-то около 100 метров, – и уже берег.

А после я вернулся за своими вещами в машину, и мы, усевшись в лодку, таки поплыли.

- Ох, и совестно мне теперь, Миша, плату за перевозку продуктами брать. Тем более, что ты и так за бензин на дорогу рассчитался. Эх, а я еще нехотя тебя напряг и лодку таскать заставил.

Теперь уже я смутился и сказал:

- Ничего страшного.

- Ну, ладно, так хоть совет дельный тебе дам. Никто тебе, ясен пень, из местных подобного не скажет. И ты не думай, что это глупости, лучше прислушайся. Целее и здоровее будешь! - едва мы отплыли от берега, почти шёпотом сказал Павел Афанасьевич.

- Ясельду нашу ведь не просто так рекой богов называют. Непростая она. Особенно сейчас, когда русальная неделя не закончилась. И на Ивана Купалу нужно быть особо осторожным. Ни за что не купайся ночью, особенно пьяным, русалки к водяному утащат, - серьезно добавил он.

Я хотел улыбнуться, но, видя его лицо, подумал, что лучше не надо.

- И вообще, Миша, держи в Заречье ухо востро. У нас многое такое происходит взаправду, что и не снилось нашим мудрецам. И колдуны есть, и нечисть всякая. Помни мои слова, хорошо? - Договорил и просиял довольной улыбкой – наверное, тому, как легко легли слова Шекспира на язык.

А после, дождавшись моего кивка, Павел Афанасьевич погрузился в свои мысли. Ровно тарахтел лодочный мотор. Сильное течение чуть левее уносило прочь обломок дерева.

Я смотрел по сторонам, на глубокую тёмную воду, на заросли камыша у далёкого берега и одновременно с радостью и тревогой думал: а что же меня ждет в Заречье? Какие тайны из прошлого оказались для меня так страшны и трагичны, что я напрочь забыл о них?

И вот мы уже переплыли реку.

Высадив меня на берег, Павел Афанасьевич, пожелав мне удачи и указав дорогу, уплыл обратно в Кудричи.

Я же, надев тяжелый рюкзак, вздохнул и, миновав затон, поросший камышом, направился вдоль песчаной тропинки, что – со слов Павла Афанасьевича – обещала привести меня в деревню.