bleick.i

bleick.i

Основные жанры, в которых работаю, - фэнтези в псевдосредневековом антураже и магический реализм, а также - хоррор в фэнтезийном, фантастическом и магреалистическом антуражах. Основная форма - рассказы и повести. https://author.today/u/irasv
Пикабушница
Дата рождения: 22 ноября
поставилa 280 плюсов и 0 минусов
отредактировалa 0 постов
проголосовалa за 0 редактирований
в топе авторов на 173 месте
4074 рейтинг 346 подписчиков 9 подписок 79 постов 51 в горячем

Оборотово. Часть 4/4

Оборотово. Часть 1/4

Оборотово. Часть 2/4

Оборотово. Часть 3/4



Животные стоны усилились, и Зое стало и боязно, и любопытно.

Из коридора лилась тонкая, словно манящая полоска колеблющегося света. Стоны стали громче, острее, с прореживающимся в них рычанием. Зоя заткнула уши. Не помогло. Любопытство оказалось сильнее страха быть обнаруженной. На цыпочках, стараясь не дышать, она прокралась в коридор и замерла. Свечи на кухонном столе практически догорели, но их света хватило Зое рассмотреть: прямо на полу, у печки, лежала обнаженная знахарка, а между ее ног орудовал рыкающий огромный мохнатый зверь, каких показывают в страшных фильмах. Полностью заросший шерстью, он отличался вывернутыми в обратную сторону коленями и розовым толстым половым органом в паху.

Ноги Зои внезапно онемели. Она уже пожалела, что пришла сюда, и теперь хотела лишь одного: незаметно вернуться к спящим родным. Зоя осторожно отступила назад, опасаясь дышать, опасаясь издать хоть какой–то звук. Но, наверное, девочка все же оступилась, оттого что половица под ногами тихонько скрипнула.

Она в ужасе зажмурила глаза и замерла на месте, задерживая дыхание, а когда открыла их, то увидела ярко–желтые, горящие, как фары автомобиля, глаза чудовища, смотрящего на нее в упор. В этих глазах застыл дикий плотский голод, и Зою зазнобило. Мгновение чудовище смотрело прямо на нее, потом, совершив еще несколько поршнеобразных толчков, вбивая себя в женщину, повело морду вверх, завыв, содрогаясь всем телом.

Оцепенение спало, и Зоя скрылась в гостиной, где плюхнулась обратно в кресло. Ей было жарко и холодно одновременно. Она ждала, прислушиваясь, сжавшись всем телом. Но застывшая тишина отдавалась громыхающим биеньем пульса в висках.

Кажется, она только на мгновение закрыла глаза, кутаясь в ознобе в одеяло, и неожиданно заснула так крепко, словно в омут провалилась.

– Зоя, завтракать!

Ммм, мамин голос. Как же приятно его слышать. Какие-то секунды, еще не открывая глаза, девочка была уверена: она находится дома, где все обыденно и хорошо.

Но сон уходил, а с ним и желанные грезы. Зоя нехотя поворочалась, потянулась и встала. И – снова едва не села, оглушенная потоком вчерашних кошмарных воспоминаний.

– Мам, надо поговорить! Мама! Пожалуйста! – позвала Зоя.

– Зоя, иди сюда, – словно не слыша, ответила мама.

За столом на кухне сидели трое бородатых мужиков, тощих, чернявых, с хитрыми взглядами исподлобья. Двоих они уже видели: проводник и тот, с черной курицей. Ефросинья сидела между ними во главе стола, в нарядном, старинного покроя платье с глубоким вырезом, выставлявшим напоказ все ее прелести. А на столе, в большом широком блюде, лежал крупный жареный поросенок, рядом стопка тарелок и столовые приборы.

– Садись, дорогая! – монотонно произнесла мама и, взяв нож, отрезала щедрый ломоть мяса, положив его на пустую тарелку.

– Я не хочу! – сквозь злые слезы прошептала Зоя.

– Ешь, сестрица, – улыбался румяный Илья, который неожиданно вылез прямо из–под стола. У брата лихорадочно поблескивали глаза, и он все время переводил взгляд, словно не мог сосредоточиться.

Мужики, не обращая внимания на Зою, жевали мясо с аппетитом, разрывая его от туши руками. Знахарка тоже ела с жадностью, глотая, едва прожевав огромные куски. И, к ужасу Зои, мама тоже уселась на свободный стул и принялась за еду. Девочке ничего не оставалось, как сеть рядом и начать бессмысленно ковыряться в отрезанном мясе вилкой. Чавканье сидящих за столом людей слилось в унисон, став совершенно непереносимым… На тонкой кожице в мясе Зоина вилка вдруг звякнула, зацепившись за маленькое колечко, по-женски изящное и тонкое, похожее на пирсинг или серьгу. Но на свиней такие вещи не цепляют….

Зоя задумалась, и вдруг жуткая догадка превратила кровь девочки в лед. К горлу подкатил комок желчи, пустой желудок взбунтовался. Зоя резко встала, вилка упала на пол. Она выбежала прочь из дома, и ее прямо на крыльце стошнило. В ушах звенело, а голова кружилась, так было плохо.

– Полегчало? На, попей воды, – предложила Зое кружку с водой Ефросинья. – Ты привыкнешь. Обязательно, – говорила она уже не Зое, а ее матери, которая вышла вперед и заботливо потрогала лоб дочери, натянуто и бессмысленно улыбаясь. Зоя вскрикнула, когда увидела пустые, будто стеклянные глаза матери. И тут мама механически, словно заученно сказала:

– Мы погостим у тети Ефросиньи какое-то время, дорогая, а потом и на лето приедем.

– Нет, мама, послушай!.. – срываясь от ужаса, перешла на крик Зоя.

А знахарка смотрела прямо на девочку и взглядом, тяжелым, как каменная глыба, сверлила и сверлила и словно кожу жаром опекала.

– Тише, – мягко и настойчиво произнесла Ефросинья, а в голосе словно стужа лютая колючая, снежная ярилась.

Все тело девочки внезапно ослабло, и Зоя, качнувшись, начала падать, но за талию ее внезапно крепко ухватили руки Ильи. Все разом зашептали, зашипели змеями гремучими, звуками навевая со всех сторон сон на девочку.

– Дети и есть долг отцовский, долг, обещанный Вадимом за себя, – прошептала знахарка прямо в голове Зои и рассмеялась смехом, одновременно колючим, хрустким и шершавым, утаскивающим в небытие.

Зоя пришла в себя, лежа на диване. Пахло пряными, едкими травами и паленой шерстью. Гулко и монотонно пели с улицы.

Рюкзак со смартфоном и отцовскими документами пропал, но Зоя вспомнила: в ветровке оставались нож и фонарик.

Девочка подошла к окну. Во дворе ярко горел костер. Вокруг него плясали, кружась и подпрыгивая, обнаженные женщины, а трое низкорослых и волосатых мужчин отбрасывали в пламени костра чудовищных размеров и форм тени.

– Илья, ты где?! – позвала Зоя, отчаянно надеясь, что брат тоже здесь, раз его не видно у костра. Тишина в ответ. Что же ей теперь делать?

Входная дверь оказалась заперта, как и дверь черного хода. Окна, вот же блин, заколотили гвоздями. Зоя сдалась, понимая, что в эти узкие рамы, даже если разбить стекло, ей не пролезть.

«Что бы в такой ситуации сделал папа?» – подумала Зоя, плюхаясь в кресло. Папа… Вот он бы точно не сдался. А значит, и она не смирится с поражением.

Хорошо хоть, обыскать ее ветровку не сообразили. Вооружившись складным ножом, Зоя снова подошла к окнам, снова упрямо дергала за шпингалеты, пыталась отодрать заколоченные рамы. Никак. А если поковырять ножом в замке черного хода? Не вышло: нож только скользил в замочной скважине, а подковырнуть им и выкрутить шурупы в замке не вышло.

Она в отчаянии села на пол. «А-а!!» Хотелось закричать, разбить что-нибудь, поэтому вскочила и вцепилась в штору, укрывавшую полки с посудой. Штора сорвалась, и Зоя не поверила глазам: за ней пряталось небольшое окошко, не забитое гвоздями. Пришлось хорошенько поскрести ножом краску со шпингалета и тянуть за оконную ручку изо всех сил, чтобы его открыть. Как же здорово, что она мелкая и худая...

Чтобы пролезть, пришлось снять ветровку, а затем снова надеть, когда выбралась на огород, выпачкав руки в грязь.

Зоя всегда хорошо ориентировалась на местности, но то было в городе. Интересно, сможет ли она вспомнить дорогу до Марьино, если сосредоточится и соберется? Ведь ей нужно спасти маму и Илюшу, больше ведь некому.

Но в темноте, даже с фонариком, она наверняка заблудится?

А! Внезапно пришла идея. Но получится ли спрятаться?.. Девочка перелезала через забор, когда услышала от сараев голос брата. Брат или стонал, или напевал, один хрен разберет. Ну не бросать же его здесь со знахаркой, ее шайкой зверолюдей и наверняка заколдованной мамой?

– Илья? – тихо позвала Зоя, оставаясь возле забора.

Брат перестал петь и захныкал. Стараясь не шуметь, Зоя осторожно подкралась к сараю и легонько приоткрыла дверь. Света маленького фонарика едва хватило различить, что там внутри…

Илья находился прямо за дверью, возможно, пустующего загона для свиней. Пахло медью, навозом, и что-то черное, густое расплескалось на ворохе соломы под ногами. Брат сидел на коленях в грязи и ел сено вместе с пареной картошкой в кожуре – давился, чавкал и ел.

– Илья, ты чего?! Совсем сдурел?

Зоя схватила брата за плечи, поднимая с коленей и жалея, что больше нет святой воды. Может, ему сейчас бы помогло.

– Пошли, – потянула за собой мычащего Илью. Он заупрямился, снова пытаясь встать на колени, а затем внезапно булькнул и рыгнул, исторгнув из себя зловонную зеленовато-белую жижу.

– Зоя… – испуганно пискнул брат и вдруг заплакал. – Мне страшно. – Он начал лихорадочно оглядываться. – А где мама? Я… Я, наверное, заболел? – выдохнул и замолчал.

– Тише, тише, все хорошо. – Зоя помогла ему подняться. – Не бойся, – шептала и вела замолкшего Илью из сарая.

Зоя сама не знала, где нашла силы и нужные слова, чтобы с братом перебраться через забор. Наверное, удача, наконец, повернулась к ней лицом: на этот раз девочка быстро добралась до папиной машины. Затем забралась внутрь, уложила брата на заднее сиденье, накрыв его пледом и заставив допить остатки минеральной воды из сумки.

Сама же уселась за руль. Крепко задумавшись, она поглядывала на торчащий в замке ключ зажигания. И, стиснув зубы, стала дожидаться утра, впервые в жизни от страха и безысходности обращаясь к Богу за помощью, а помолившись, успокоилась и заснула.

Зоя проснулась внезапно – от шума и голосов. Понимание, что ее вот-вот найдут, проняло как ушат ледяной воды.

– Илья? – хрипло прошептала она, но никто не отозвался, только сзади раздалось фырканье и хрюканье.

Зоя включила фонарик, потому что должна знать.… На заднем сиденье сидел маленький черный, в коричневую полоску кабан. Девочка застонала. Все подозрения и страшные, пусть совершенно невероятные догадки вдруг разом обрели основу. Боже, как же так… Отчаяние накрыло Зою с головой, обездвиживая тело. Хотелось просто заплакать и сдаться.

Шум из лесу усилился и приблизился. Легко различила мужские, сопящие по–звериному голоса, мгновенно согнавшие оцепенение, стоило только вспомнить взгляд мохнатого чудовища, брошенный на нее тогда, во время совокупления.

– Сейчас. Все получится. Мы уедем. – Зоя шептала больше для себя. Приободряя встать и начать действовать.

Ключ в замке зажигания повернулся легко. Мотор зарычал, включились фары. Как жаль, что она так и не научилась водить, хоть папа не раз предлагал, но мама категорически была против, обосновывая: еще рано!..

Действуя интуитивно, она дала задний ход, съехав с холма и не врезавшись ни в одно дерево. Вокруг ожесточенно рычали и подвывали с явным разочарованием и злобой.

Еще чуть-чуть… Она прикусила губу, представляя, как окажется на колее, а там – дорога, ведущая прочь из деревни.

Зоя успела лишь вывернуть руль, уклонившись от разросшейся громадной ели. Остальные ели внезапно обступили прореху между деревьями слишком плотно, настоящей оградой, и Зоя, вращая руль, ударила в них боком машины. Зубы клацнули, прикусив до крови язык. Машина заглохла.

– Невезуха! – вскрикнула Зоя, отчаянно всматриваясь в темноту за проблесками света от фар.

Рассвет на востоке медленно сменял темное небо яркой малиновой полосой.

Внезапно машину тряхнуло. По крыше грохнуло, заскреблось, а затем крепко ударило в лобовое стекло. Зоя закрыла руками лицо, прячась от осколков стекла. Засопел кабанчик сзади, от испуга взвизгнув совсем по–человечески.

Казалось, все замерло на краткие доли секунды. И отчаянно закричавшую Зою схватили за волосы, вытаскивая из машины сильными когтистыми лапами.

Щелкнула пасть, длинный язык жадно слизнул кровь с лица Зои, воющей от боли. Чудовище когтями срезало с нее одежду. В глазах, отливающих багровым, плескалось вожделение.

Все, что сумела Зоя, так это вцепиться пальцами в уши чудовища и тянуть, рвать на себя мертвой хваткой до визгливого лая.

Ее, наконец, оттолкнули, бросив на землю.

Рассвело, и в лучах солнца обнаженная, с распущенными седыми волосами за спиной знахарка выглядела здесь, в лесных зарослях, дикой и беспощадной языческой богиней.

– Еще не время для плотских утех! – повелительно напомнила она чудовищу, загородив собой девочку.

Зоя же пятилась ползком. Под руки, как назло, не попадалось ни одного камня, только влажная глина, бесполезные полусгнившие листья и иголки. Знахарка обернулась. И, быстро набрав пригоршню смешанной с листьями глины, Зоя швырнула ее в лицо женщины, заорав во весь голос. Знахарка захохотала, с легкостью уклонившись от броска, и, мгновенно приблизившись к девочке, дунула ей в лицо. Слезы выступили на слипающихся глазах Зои, все тело онемело, став ватным, не способным пошевелить хоть пальцем. Вместо слов – какое-то мычанье...

Знахарка, перекинув девочку через плечо, понесла ее к своему дому. Солнце в последний раз просияло с влажной земли в глаза Зое, а потом пришла вязкая темнота.

Пахло гремучей смесью навоза, сена и едкой, мускусной вонью животных. Зоя очнулась полностью обнаженной, со связанными руками и ногами. Колкая солома неприятно льнула к коже, но здесь хоть тепло. Тонкая полоска света падала снизу деревянной двери. Где–то левее дружно похрюкивали. Сил не осталось, но она заставила себя перевернуться на живот и ползти.

За деревянной перегородкой, в щели, девочка увидела рыло маленького черного, с рыжими полосками кабанчика и сердцем поняла – это Илья. Зазвенела цепь. Кто–то там, в глубине, громко захрюкал и пронзительно засопел-заскулил, и было в тех звуках какое–то непередаваемое отчаяние.

Дверь в сарай внезапно и резко открылась. С гыканьем и хохотом ввалились знакомые приземистые мужики. Один в руках сжимал металлический штырь, длинный, как копье. Напрасно Зоя извивалась, пытаясь от них уползти. С гыканьем и пыхтеньем схватили девочку и с улюлюканьем, посвистывая, потащили ее наружу.

На огороде, в глубокой яме, ревел огромный костер. Мама лежала подле ямы на боку, голая, с кровью и синяками на бедрах, а в глазах застыла пустота, на лице – оскал, в котором отсутствовали передние зубы.

Поймав стеклянный взгляд мамы, Зоя завизжала и снова стала брыкаться и отбиваться. За что сразу получила оплеуху, такую сильную, что в глазах будто взорвалась петарда, а в ушах пронзительно зазвенело.

Показалась Ефросинья – с черной, ненормально смотревшей курицей в руках и острым ножом. Зою положили возле мамы, на спину, прямо на сырую землю. Зажали ноги и руки, чтобы не дергалась.

С торжеством в глазах и паскудной ухмылкой знахарка приблизилась и перерезала курице глотку, брызгая на девочку куриной кровью, неразборчиво пришептывая и напевая при этом. Один из мужиков вывел, держа на крепкой веревке, крупного кабана, который фыркал и остервенело упирался. В него тыкали железными прутами и все сильнее натягивали цепь, но кабан все равно брыкался, вставал на дыбы и хрюкал в бесплодных попытках укусить своих мучителей. А из его пронзительно-синих, совсем не кабаньих, а человеческих глаз стекали слезы. Кабан неожиданно замер и посмотрел прямо на Зою так тяжко, словно о чем–то горько сожалел.

– Папа! Папочка! – крикнула Зоя, срывая голос, вязкий комок засел в горле.

Кабан хрюкнул, снова забился в оковах, а затем его пронзили железным штырем насквозь. Мужики подняли кабанью тушу и подвесили прямо над огнем. Зоя смотрела и кричала до тех пор, пока истерзанное горло не могло больше издать ни звука.

Из двери черного хода вышло чудовище-оборотень, с вывернутыми в обратную сторону коленями: чтобы двигаться, он слегка наклонялся вперед. Глаза чудовища были знакомыми, ярко-желтыми, а оскал нетерпеливо–порочный, словно обещающий сотворить с девочкой нечто такое гнусное, что от подкатившего ужаса Зоя вся заледенела и всхлипнула. Чудовище направлялось прямо к ней, его покрытое темной шерстью хозяйство в паху увеличивалось на глазах.

– Нам так давно нужна свежая кровь, Зоя. Как жаль, что твоя мама больше не способна к деторождению. Но ты молода и с легкостью выносишь здоровое потомство. Снова и снова.

Закутанная лишь в собственные, укрывающие грудь волосы Ефросинья ласково улыбнулась и, присев на корточки, с нежностью погладила Зою по голове. Ее темные глаза были совершенно безумны.

Чудовище громко, предвкушающе завыло. Его вой, поддерживая, подхватили лаем, визгом и фырканьем звероватые мужики.

А обреченная на страшную участь Зоя отчаянно забилась, дико вереща, но только изранила в кровь запястья и лодыжки крепкой и жесткой веревкой. Затем обессиленно, часто дыша, в ужасе закрыла глаза, взмолившись о смерти. Ведь смерть хотя бы милосердней кошмара, который ее ожидал.

Показать полностью

Оборотово. Часть 3/4

Оборотово. Часть 1/4

Оборотово. Часть 2/4

Оборотово. Часть 4/4

Наконец они дошли до поляны, густевшей сухим бурьяном в рост человека. Дальше виднелся рваный клочок молодого подлеска, за которым проступали очертания дороги, ведущей на невысокий холм, по бокам которого располагались широкие поля с болотистыми запрудами.

Покинув мрачный, туманный лес, все заметно приободрились. Но на открытом просторе разгулявшийся ветер рвал в клочья серые облака и словно нарочно подгонял путников вперед, крепко дуя в спины. Наконец поднялись на холм, где стояли сгоревшие, черные от сажи хаты да неказистые строения, похожие на сараи, полускрытые от взгляда засохшим бурьяном.

Знак на столбе «Оборотово», выведенный корявыми ярко–красными буквами, дребезжа, скрежетал на ветру. Здесь же, на дороге, еще не совсем скрылись в грязи следы автомобильных шин.

Провожатый внезапно исчез, как сквозь землю провалился. Но тут, перешагнув остатки низкого забора, со стороны огорода к ним навстречу

вышел мужик, с виду словно его брат-близнец.

Лицо новоявленного мужика из-под натянутой на уши шапки-ушанки и лохматых седых усов было все какое–то смазанное, только глаза блестели по-животному хитро. В руках у него была неподвижная черная курица с немигающими красноватыми глазами, словно и ненастоящая, а муляж какой из папье-маше.

Обнаружив, что его заметили, мужик остановился и посмотрел на них так пристально, что стало совсем не по себе. А потом он вдруг загоготал и стал облизываться, а у самого язык влажный, длинный и удивительно розовый.

– Извините, нам к знахарке Ефросинье надо! – явно преодолевая панику, громко сказала мама.

Мужик хрюкнул, затем кивнул и выдавил из себя по слогам, словно говорить разучился или не умел, ответ. А Зоя отметила, что их провожатый тоже ведь так говорил.

– За мной, давай! – В уголке губ мужика вспенилась пузырьком слюна, а курица в его руках неожиданно отмерла и закудахтала, резко вырываясь. Он ужасающе, с хрипом захохотал, затем свернул курице шею и улыбнулся, показывая желтые заостренные зубы.

– Мама? – испуганно переспросил Илюша.

Мама с трудом сдерживала отвращение, да что там – страх, не в силах отвести взгляда от зубастой улыбки мужика, но сглотнула и сказала с нарочито бодрой уверенностью в голове:

– Все хорошо, Илья. Держитесь с Зоей за мной.

Мужчина в явном нетерпении снова начал облизываться да переминаться с ноги на ногу.

– Мама, может, ну это все? Не пойдем? А назад, в Марьино, сами вернемся, – разнервничалась и не выдержала Зоя. Потому как что с мужиком, как и с исчезнувшим проводником было что–то сильно не так.

Мама поджала губы и тяжко вздохнула, затем посмотрела на дочку так устало и зло, что ни о каком возвращении назад у Зои больше и речи быть не могло. Илюша вдруг заплакал, весь сжался и тоже уперся, требуя вернуться.

– Так! – грозно сказала мама.

С Илюшей такой мамин тон всегда срабатывал: он засмущался и виновато улыбнулся. Зоя не повелась, выросла уже, да и семейное упрямство… Но делать нечего, решение взбалмошной мамы – закон, поэтому пошли за стремным мужчиной следом.

Он вывел их к последнему в уличном ряду дому, неожиданно хорошо сохранившемуся на фоне сгоревших и заброшенных хат. За высоким деревянным и с виду новым забором залаяли, зафырчали с привизгом, так что всем снова стало не по себе.

Мужчина, не дойдя до забора, поклонился едва ли не до земли и попятился задом невероятно ловко и быстро. Зоя и Илья, да что там – и мама рты от удивления пораскрывали. Илюша снова сжался, прибился к маме, как щенок к ногам.

А дверь калитки уже открывала женщина, средних лет, с длинными седыми волосами, заплетенными в косы, в платье старомодного покроя, с белоснежным передником вокруг пояса.

Она шла с высоко поднятой головой, плечи гордо расправлены, сама стройная, как молодая осина, лицо широкоскулое, с прямым носом, но при этом яркое, волевое и чем-то необычайно привлекательное, что смотришь и не можешь глаз отвести.

Женщина располагающе улыбнулась и поздоровалась. Голос у нее звонкий, с легкой чувственной хрипотцой, тоже невероятно привлекательный. А глаза вблизи удивительно большие и темные, с поволокой, совершенно непроницаемые глаза, до которых словно ее улыбка не доходила.

– Здравствуйте, вы Ефросинья, знахарка? – спросила мама, не в силах скрыть удивление, как и Зоя. Ведь деревенские знахарки такими моложавыми и привлекательными не бывают, верно? К тому же, судя по письму, она должна быть как минимум очень пожилой, а то и вовсе ссохшейся старухой.

– Да, я Ефросинья. Заходите. Я чай с блинами, с малиновым вареньем для гостей дорогих, считай, что родных, приготовила. Заждалась вас с утра, уставших с дороги, но то ничего. Как хорошо, что я к вам провожатого отправила, не то бы еще долго меня разыскивали, не правда ли?

– А Вадим у вас? – перешла сразу к делу мама, но голос задрожал.

Ефросинья неопределенно покачала головой и прицыкнула на выбравшуюся из огромной, грубо сколоченной деревянной будки не то лохматую собаку, не то волка. Крупный, даже массивный зверь смотрел на пришлых по–человечьи умно и недобро скалил большие зубы. Кажется (не смогла определиться Зоя), глаза у него тоже необычно ярко-желтые, с красноватыми огоньками внутри. Собака поймала ее взгляд, и девочка поежилась.

Ефросинья продолжала улыбаться, затем шепнула что-то неразборчивое и странное, словно на иностранном языке, и, махнув рукой на мамино: «Что вы сказали?», молча повела за собой в дом.

– Вадим гостил у меня, но вчера уехал. А вы садитесь, чая попейте с блинами, расскажите о себе. Мне, знаете, любопытно с семьей воспитанника познакомиться.

– А когда он уехал, куда, почему? – затараторила мама.

Знахарка снова махнула рукой, отсекая вопросы на корню.

Просторный дом встретил теплом, светом и чистотой, так что сразу и страхи все разом улеглись. Пришлым вдруг стало необычайно спокойно. Заулыбались, расслабились, вдыхая запах сушеной лаванды, мяты и цветов со странной, слегка горчащей на небе сладостью.

И обстановка в доме как из русской сказки. Беленая печь, на стенах выведены узоры, вся мебель деревянная, старинная и явно ручной работы, тоже с росписью. Плетеные кресла с вязаными подушками. Коврики на полу тоже не заводские. Поделок на полках много всяких: куколки из соломы, изделия из глины, посуда и фигурки животных. Самовар, пузатый, с блестящими боками, на столе.

– Вы присаживайтесь с дороги, – снова разулыбалась Ефросинья. – Сейчас чаем вас напою, сил наберетесь. Потом все разговоры, времени хватит…

– Все так странно, – совсем тихо сказала мама и зевнула, – Вадим ничего нам о вас не рассказывал, ни единого слова.

В улыбке знахарки мелькнуло торжество, или Зое показалось? Но сердце девочки, словно предчувствуя беду, кольнуло, и есть вдруг ей совершенно перехотелось, хотя совсем недавно от голода сводило живот.

Мама налегала на блины, все больше зевая, и чай пила чашку за чашкой, как не в себя. Илья тоже ел слишком много, усердно, по-поросячьи чавкая, а знахарка поближе придвинулась и его по руке ласково гладила и приговаривала: «Кушай, кушай, мой хороший».

– Где у вас туалет? – спросила Зоя первое, что пришло в голову, не в силах ни притронуться к чаю, ни больше здесь находиться. Стало нехорошо, моргнула – и все на мгновение вокруг почернело, плесенью и паутиной покрылось, а вместо блинов – на столе извивающиеся черви и змеиные головы с вытаращенными глазами.

– Иди за дом, милая, только через черный ход. Вон там, за шкафом у печи, будет дверь.

Голос знахарки звучал так ласково и монотонно, что клонило в сон.

Следуя указаниям, Зоя вышла на огород, за которым прямо к забору прилегал лес. Туалет и вправду имелся, из себя развалюха развалюхой, вместо двери – замызганная, рваная шторка, которую трепал разыгравшийся, словно перед дождем, ветер.

Было здесь и несколько сараев, откуда доносилось фырчанье и хрюканье, а вот на заборе сидели, нахохлившись, черные курицы и так странно, немигающе смотрели на Зою, что девочка перепугалась еще больше. Она так и стояла на месте, не решаясь зайти в туалет, пока не продрогла.

Порыв ветра на мгновение проявил солнце на небе. Что-то блеснуло за забором, вдали, среди раздвинутых ветром густых еловых лап, что–то серебристое. Сердце в груди Зои кольнуло, в мысли закралось нехорошее подозрение… Машина папы новенькая, серебристо–серая. Нужно посмотреть, в чем тут дело.

– Зоя! – крикнула мама. – Идем в дом! Замерзнешь!

Зоя оглянулась. Мама улыбалась. За ее спиной стояла знахарка, держа в руках толстенный и темный фотоальбом.

…– У нас все в роду стареют поздно, – улыбнулась знахарка и отпила чаю.

– А сколько вам лет? – спросила Зоя, и мама сразу одернула: мол, неприлично спрашивать такое у женщины.

– Ты не поверишь, если скажу, милая, но мой секрет кроется в особых травах и кое в чем еще, – заговорщицки прошептала Ефросинья.

– Смотри, Зоя! Оказывается, папа жил здесь несколько лет после детдома, до поступления в институт, – с сильным воодушевлением начала мама.

– Но почему он нам ничего не рассказывал об этом? – спросила Зоя.

Мама покачала головой. Знахарка прямо посмотрела на Зою и спросила – вроде бы ласково, но что–то в ее голосе такое было, недовольное:

– Чего чай не пьешь? Он вкусный, полезный, травяной. Мигом сил прибавит.

Мама снова посмотрела на Зою уже с укоризной. Зоя сделала маленький глоток. Даже сахар не перебивал густой травянистый привкус, он буквально приставал к языку и отчего-то навевал мысли о липкой ленте для мух. Зоя снова спросила – она всегда так делала, когда сильно нервничала:

– А зачем вы письмо прислали? Что вам папа такого должен?

– Я Оксане Яковлевне все уже рассказала, а ты, моя милая девочка, еще не доросла до взрослых разговоров и поэтому ничего знать не должна.

И мама снова шикнула на дочь, что совершенно на нее не похоже. И тут же, словно смягчившись, показала жестом: мол, иди, посиди с братом.

Илья спал, свернувшись на кресле. Неужели брат так утомился с дороги? Теперь опрятный, чистый и в целом, как с картинки, домик знахарки вызывал у Зои чувство неясной, все возрастающей тревоги, и чем дольше девочка здесь оставалась, тем становилось хуже, словно она в западне. Она стояла и слушала…

А мама все болтала с Ефросиньей, только вот та отвечала односложно – да или нет, а самих вопросов, как Зоя ни прислушивалась, не слышала.

Илья тихонько посапывал, а Зоя подумала, как же сильно она любит брата, и от этого острого чувства вдруг защемило в груди. Нужно что-то делать. Поговорить с мамой, убедить ее не оставаться здесь ночевать. Но как это сделать, не имея никаких доказательств того, что знахарка совсем не такая белая и пушистая, какой хочет казаться?

Зоя на цыпочках прокралась к узкому окошку, открыла его и вылезла на улицу, то и дело прислушиваясь к голосам женщин на кухне. Чтобы дойти до забора, пришлось пробираться на корточках и почти ползком, замирая, когда слышала легкое лязганье цепи. Знала: если собака гавкнет, все пропало.

В сарае за туалетом раздавался какой-то шум. Повизгивала и сопела, хрюкая, свинья, а затем затихла. Тишина внезапно сменилась громким мужским хохотом и непонятными звуками, похожими на чавканье с фырчаньем.

Зое стало не по себе. Может, все же лучше вернуться в дом?.. Скрипнула дверь сарая – девочка со страху забилась в разросшиеся возле забора кусты, прямо в жирную грязь. Голые ветви кустов не мешали ей видеть, как из сарая вышли несколько мужчин, затем встали на четвереньки и совершенно по-звериному побежали в противоположную от нее сторону издавая хриплое порыкивание. Сердце обмерло в груди Зои, а во рту пересохло, когда на мгновение показалось (или не показалось?), что их лица вытянуты и полностью заросли темными волосами.

Зоя, всю жизнь считавшая себя убежденной реалисткой, как папа, инстинктивно перекрестилась и, вспомнив про бутылочку со святой водой, достала ее из рюкзака, для храбрости выпила глоток. Потом еще несколько минут лежала в зарослях, пока сердце не перестало бешено биться.

Вот же чертовщина. Если бы только мама это видела, не осталась бы здесь ни минуты. Стиснув зубы, Зоя поднялась и, обойдя кусты, подпрыгнула, ухватившись за забор. С горем пополам перелезла на другую сторону, с грустью понимая, что сейчас бы ой как пригодились все уроки физкультуры, которые она частенько пропускала.

Здесь лес был по-настоящему диковинным и чужим, словно деревья людей недолюбливали. Еловые ветки были низкие и разлапистые, доставая до земли живой изгородью: едва удавалось проползти под ними. И сами деревья росли так густо, что Зое приходилось пробираться на карачках, то и дело жмурясь, и пригибать голову, чтобы не поцарапаться. Хорошо хоть капюшон ветровки помогал защитить волосы.

В лесу близко подступающий вечер превратился в плотные сумерки, так что Зое на свой страх и риск пришлось включить фонарик в смартфоне и сориентироваться, где же она видела блеск серебристого цвета…

Она проморгалась, несколько раз включая и выключая фонарь, но, наконец, заметила искомое. Снова пришлось ползти, невольно цепляя на брюки и ветровку ворохи влажных иголок и листьев, комья грязи.

Наконец, Зоя выдохнула, переводя дух, и направилась к плотному темно-оливковому брезенту, который, как оказалось, скрывал машину папы. Чудо, не иначе, что солнце позволило увидеть спрятанное в еловых дебрях серебристое пятно.

Двери в машину не заперты, а окно со стороны водителя разбито. На сиденье, кофейного цвета, проступали отчетливо видимые темные пятна.  

Неужели кровь?..

Надежда на что-то хорошее меркла, сменяясь тупой болью в сердце. От нахлынувшего отчаяния Зое захотелось плакать. Она вспомнила о маме и брате, взяла себя в руки, подавив зарождающийся в груди всхлип, и крепко сжала кулаки. «Соберись, ну, давай же – соберись!»

В замке машины торчали ключи зажигания. На заднем сиденье лежала дорожная сумка. Папины права и документы она нашла в бардачке, там же – узкий маленький фонарик и складной нож. Все тут же отправилось в карманы ветровки, чтобы при случае воспользоваться.

Затем с помощью влажных салфеток, найденных в бардачке, Зоя оттерла грязь с лица и рук, кое–как почистила ботинки и одежду. С жадностью выпила из жестяной баночки пепси, закусила солеными крекерами, к ее огромному счастью, обнаруженными в сумке.

Увы, к дому знахарки Зоя вернулась в кромешной темноте. Ветер усилился и дул частыми порывами с мелкими каплями влаги, явными предвестниками затяжного дождя. Окно оказалось заперто. Нехорошо…

– Мама? – Зоя смело зашла с парадного хода, обмирая от царившего в доме холода и зловещей тишины. К тому же было темно.

– Спит мама, Илюша спит, и ты ложись. Я уже постелила. Ночью здесь опасно, в лесу волки рыщут.

Голос знахарки напоминал охриплое карканье и шел из-за спины. Чиркнуло, и загорелись свечи в подсвечниках на столе, а дверь позади хлопнула, и с глухим смешком Ефросинья ушла... Зою трясло, нехорошее предчувствие стянуло нервы в тугие узлы, рассыпалось колкими мурашками по коже.

Мама крепко спала с Илюшей в обнимку на диване. И сколько Зоя ни пыталась ее разбудить, не получалось. Как и брата. Она и пихала их, и щипала, и по щекам хлопала, пока сама не выдохлась. Но стоять и сидеть на месте рядом со спящими родными Зое страшно до ужаса, оттого невыносимо.

На кухонном столе заманчиво лежал пышный пирог да стоял кувшин с молоком. Пирог выглядел восхитительно и так одуряюще вкусно пах, словно сам в рот просился. Желудок Зои урчал все сильнее, она несколько раз тянулась к пирогу, но некое шестое чувство отговаривало есть. Голод вдруг стал наваждением – сильным и удушающим до слез. Снова, как под гипнозом, приблизившись к столу, Зоя зажмурилась и вдруг вспомнила про недопитую святую воду. Тут же достав бутылку из рюкзака, выпила всю воду – и отпустило.

В доме свет не работал, горели керосиновая лампа да толстые и блестящие, словно в жиру натертые, свечи в подсвечнике на кухонном столе. А батареи в их с мамой смартфонах странным образом полностью разрядились.

Зоя вздохнула и уселась в плетеное кресло, намереваясь бодрствовать всю ночь, но сама не заметила, как заснула.

Проснулась девочка от шепота, холодного дыхания ветра в ушах, из-за легкого сквозняка да животных гортанных стонов, заставивших кровь Зои жарко прилить к лицу.

Вставать с кресла не хотелось, да и темно вокруг: лампа керосиновая потухла, а мерзкого вида свечи остались на кухонном столе.

Зоя таки поднялась. Мысль, как там мама и брат, вызвала волну паники. И добираться до дивана ей пришлось медленно и практически на ощупь. Они спали так крепко, до жути, как зачарованные, все это время оставаясь в той же позе, даже не повернув головы.

Показать полностью

Оборотово. Часть 2/4

UPD:

Оборотово. Часть 4/4

Оборотово. Часть 1/4

Оборотово. Часть 3/4

Женщина изменилась в лице. Рука потянулась было обратно к запору калитки, но опустилась.

– Нету здесь такой. Вы, вероятно, ошиблись…

– Не может этого быть! – устало сказала вымокшая до нитки мама.

Зоя вздохнула: тяжелые сумки оттягивали руки. Вода стекала по лицу, смывая крашенные с утра ресницы. С края капюшона капала вода… Илья фыркнул и чихнул.

– А, холера с вами! Заходите, а то заболеете еще. Чаем угощу, согреетесь, все расскажете, – скупо улыбнулась женщина, и эта легкая улыбка удивительно сильно изменила ее лицо, сразу ставшее симпатичней.

…На столе восседал самый настоящий пузатый и блестящий самовар, двойное кольцо маковых сушек висело на настенном гвоздике. В избе сытно пахло кислыми щами и было тепло и чисто.

Пока раздевались, вешали мокрые вещи на веревки возле печи, попутно натягивая сухую одежду из сумки, женщина принесла домашние вязаные «чешки», смешные, с бантиком в центре. Велела надеть тому, кому подойдут. Затем дала пару банных полотенец волосы просушить.

К черной заварке примешивались мелко нарезанные листья смородины и липы. Чай неожиданно оказался такой душистый и горячий, что, казалось, прогрел путников до самых костей. Пили с медом и с маковыми сушками. Молчали, а за окном, в ночи, дождь медленно стихал, но яркие молнии все еще полосовали небо.

– Зачем она вам, Ефросинья? – наконец спросила женщина.

– Так вы все же знаете ее, раз спрашиваете? – оживилась мама.

Женщина молчала, но странно, очень уж внимательно смотрела на маму.

– Знаю. Ее все здесь знают. Но лучше бы и не знала. А что у вас случилось такого, что с малыми детьми не побоялись в наши края приехать?

Мама тяжело вздохнула и рассказала, потому что скрывать было нечего, и о пропавшем муже, и о письме из Марьино.

– Ай-яй-яй!.. – заохала женщина. – Заманила она вас сюда, окаянная, змеюка подколодная, нутром то чувствую! – и попросила письмо показать.

Пока мама искала словно испарившееся в сумке письмо, Зоя в энный раз проверяла, работает ли смартфон. Женщина сказала:

– Николаевна я, вот. Живу одна. Так что можете ночевать, места всем хватит.

– А давайте я вам за ночлег заплачу, сколько попросите? Только скажите, Николаевна, где знахарку Ефросинью искать!

– Не скажу, и не проси даже, – упрямо покачала головой Николаевна. – И никто здесь вам не скажет, потому что не хотят потом быть виноватыми. Ефросинья – ворожея заклятая, а не знахарка, и людей пришлых губит.

– Где бы мне позвонить? – спросила мама, посматривая в смартфон.

Илья совсем раззевался и, сидя за столом, едва не клевал носом.

– Почта с восьми открывается, там и позвоните. А сейчас вам постелю – и все дела, – настаивала Николаевна.

– Хорошо, – согласилась мама, задумавшись о своем и слегка нахмурившись. Зоя хорошо знала это выражение маминого лица: так просто не отступится.

Николаевна разложила старенький диван, постелив чистые простыни. Зое предстояло спать на узкой железной кровати за спиной шкафа, рядом с кроватью Николаевны, застеленной свисающим до пола покрывалом с кружевной прошвой.

Илья быстро уснул на диване, свернувшись, словно котенок. Мама решила сходить в туалет: куда и как добраться – ей объяснила Николаевна. Зое велели смотреть за братом.

Когда мама вернулась, Николаевна возилась с тестом. Мама помыла руки и быстренько подключилась к готовке, затараторив что-то о семье и детях, попутно интересуясь у Николаевны подробностями деревенской жизни да так ловко, что женщина оттаяла и разговорилась. А маме то и надо было…

И Николаевна разошлась: такие невероятные байки вещать про село стала, что помимо воли заслушаешься. Оказывается, и крест у дороги не просто так стоит, а защищает Марьино. И по ночам они в начале мая совсем из дому не выходят. Но хуже всего, оказывается, когда приходит ураганный ветер, такое не раз бывало прежде, когда все деревенские в церкви укрывались, но то до креста…

– А отчего вы там прятались? Не от урагана же? – не сдержала любопытства Зоя. А мама шикнула, но разболтавшаяся Николаевна пояснила:

– Так от оборотней, девонька, и прятались.

Илья проснулся и, услышав сказанное хозяйкой хаты, хихикнул, подошел поближе к печи на запах пирожков.

– Ох, не надо моим детям голову всякими глупостями забивать…

– Так это все правда, – обиделась Николаевна и вышла покормить собаку.

– Нет никаких оборотней. Сказки бабушка рассказывает, чтобы такие, как ты, Илюша, дети малые, боялись и по ночам из дома не выходили, – начала убеждать мама.

– Ага, – подтвердила и Зоя, когда мама ей подмигнула.

Почти в одиннадцать вечера все дружно ужинали кислыми щами с молодым картофелем да зеленым луком, с жирной здешней сметаной. На десерт Николаевна подала пирожки, как с рисом и яйцом, так и с вишневым вареньем. Вот на пирожки сластена Зоя и Илья набросились, как оголодалые, сколько мама ни стыдила, особенно Зою, но все без толку. Тогда она снова завязала разговор.

– Я вас умоляю и просто по-человечески прошу! Помогите. Знахарка Ефросинья – это, возможно, единственная ниточка, чтобы найти моего Вадима.

– А может, не надо вам знахарку искать, все дело нехорошее и пустое, – таки вставила свою копейку Николаевна.

– Да плевать мне на ваши суеверия! – вдруг не на шутку разозлилась мама. – У меня муж пропал, что тут непонятного? Еще баек ваших чудных, как лапши на уши, мне не хватало… – Мама уже почти кричала и, резко встав из–за стола, задышала тяжело и часто, затем все же с трудом, через силу извинилась и вышла из хаты.

Покурить, наверное, предположила Зоя.

– Я пойду брата уложу… – тихонько сказала девочка, чувствуя себя неуютно под тяжелым взглядом Николаевны.

Мама вернулась, когда Николаевна со стола все убрала и мыла посуду, а Зоя помогала, вытирая тарелки полотенцем.

Она принесла в избу запах сигарет и мятной жвачки, но, кажется, успокоилась.

– Зоя, пошли спать.

– Ага, сейчас приду.

Мама скрылась за шторой, из темной, с кружевными оборками по краям ткани, используемой вместо своеобразной двери. Вскоре закончили с посудой, и Николаевна, поблагодарив, вдруг порылась в буфете и сказала:

– Вот возьми, девонька, на всякий случай. Это вода святая, крещенская, сильная. Возьми, и мне спокойней будет, не считай за старческую блажь.

И протянула пластиковую бутылочку. А смотрела так, что Зоя постеснялась отказать.

Утром мама, как и обещала, подняла детей ни свет ни заря, позавтракали и собрались быстро.

Светало поздно и с неохотой, серый свет пробивался сквозь тяжелые тучи, чавкала грязь под ногами, дома прятались за заборами, только дым вился из печных труб... Зоя приметила: на каждом заборе или калитке краской белый крест рисовали, словно действительно верили, что от зла защитит.

Почта, серое одноэтажное кирпичное здание с решетками на окнах и с тяжелой, крепкой с виду дверью, открывалась в восемь утра. Там, как сказала за завтраком Николаевна, и билеты продаются на автобус, и расписание рейсов можно узнать.

– Вы позвонить, или еще чего надо? – громко спросила тучная высокая женщина с красными щеками, с широкой сумкой через плечо.

Мама кивнула. Тогда женщина достала ключи, снова спросила с любопытством:

– Проездом здесь или к родственникам приехали?

– Проездом, но нам позарез нужна знахарка Ефросинья. Может, хоть вы нам поможете? – с надеждой спросила мама.

– Кто? – Женщина поперхнулась и выронила связку ключей прямиком в грязь.

– Знахарка Ефросинья! – громко повторила мама.

– Шутите так…

Мама покачала головой.

– Понятно с вами, деревенскими… Открывайте давайте, хоть позвоню. Кстати, что здесь такое со связью?

- Аномальная зона, – в тон матери, с недовольством ответила женщина.– Вышку для мобильной связи и интернета несколько раз строили, но потом снесли: то не работает, то молния как жахнет и сожжет. Может, поэтому, народ отсюда по городам разъехался? Школу вот тоже в прошлом году закрыли. И работы теперь нет.

Зашли внутрь. Пахло пылью и затхлостью, хотя с виду на почте чисто.

– Сейчас, минутку – я подключу оборудование, и тогда звоните. В какую кабинку пойдете?

– В третью, – сказал за всех Илюша.

…– Вот же невезуха, – мама со злостью повесила трубку на рычаг.

Видимо, тот, кому звонила, не ответил. Затем, запустив пальцы в волосы, вышла из кабинки, нервно стала расхаживать взад-вперед, вызвав любопытный взгляд почтальонши.

– Так когда приезжает автобус? – спросила мама.

– На стене расписание, вон – смотрите, где карта области.

Пока мама пересчитывала наличные деньги, Зоя высмотрела, что автобус приезжает в десять, а следующий только в два часа. Затем из любопытства перевела взгляд на старую карту, рядом с которой висела пожелтевшая от времени листовка с женским фото и надписью: «Пропала женщина».

Взгляд нашел на карте Марьино и пошел дальше, пока не уперся в название Оборотово.

- А что это за Оборотово прямо за Марьиным? – громко задала вопрос.

Мама тут же с любопытством посмотрела на карту.

– Странно, в инете я никакого Оборотово не видела.

– Так карта области у нас старая, а то село и вправду дальше есть, но оно заброшено после сильного пожара, – охотно объяснила почтальонша и спросила: – Билеты покупать будете или как? У меня дешевле, чем у Сергеича.

– Мы еще не решили, – сказала мама, и по ее тону Зоя поняла, что она что-то задумала.

Искать знахарку после всех россказней и предупреждений Зое, честно сказать, не хотелось. Не то чтобы она во все сказанное верила, но святую воду на всякий случай положила в рюкзак. Мало ли? А вдруг действительно пригодится…

А вот боевой настрой матери, решившей за оставшееся до прибытия автобуса время еще раз попробовать найти кого-нибудь, кто поможет разыскать Ефросинью, падал с каждым отказом. Встречные мужчины и женщины, все как один, узнавая, что маме нужно, либо крестились, либо сразу плевали через левое плечо, отнекивались и быстро уходили прочь.

Отчаявшись и разозлившись, мама подошла к продуктовому магазину, решившись на последнее средство: запастись как следует водкой и развязать язык ею пришедшему в магазин алкашу. Должны же такие быть в деревне, как же иначе? А план мамы Зоя раскусила, когда та сказала им с Ильей высматривать всех мимо проходящих, кто походил на алкашей: шатавшихся, грязных, красноносых да одетых нелепо, как бомжи, или еще странней. Таких, увы, не наблюдалась. Мама собралась пойти уже в магазин, как ее окликнули:

- Эй, женщина! – голосом, таким глубоким, словно из–под земли шел.

Появился откуда ни возьмись мужик в фуфайке, росточком в метр с кепкой, зато широкоплечий, коренастый, заросший густой бородой, так что лица совсем не видно, еще и темную вязаную шапочку на лоб натянул. Глаза темнели провалами, как глубокие дыры, и зябко стало от его вида, словно ветер холодный в лицо подул. К тому же двигался мужик так быстро, словно великан какой шагал, а сапожищи его резиновые были огромного размера, что те лыжи, и жутко и смешно от этого нелепого вида становилось.

– Чего вам надо? – нахмурившись, спросила мама.

– Я от Ефросиньи за вами пришел. Идите за мной, провожу… – говорил глухо и гласные проглатывал – едва понятно было.

Неужели наблюдал да подслушивал? Не понравился маме мужик, вызывал подозрения, поэтому она вышла вперед, загораживая Зою и Илью.

– Откуда знаете, что мы приезжие? Что ищем Ефросинью Андреевну?

– Мне знать ничего не велено. Знахарка сказала – привести женщину с двумя детьми. Так пошли? – нетерпеливо заявил мужик.

– Пошли, – заявила мама, терять ей ведь нечего. – А далеко?

– До Оборотово километров пять через лес. Пошли, Ефросинья долго ждать не любит.

– Хм, так нам в Оборотово, – видимо обращаясь сама к себе, сказала мама.

– А наш папа у вас? – не удержавшись, задал вопрос Илья. Но мужик, не ответив, шустро припустил вперед.

– Эй, погоди! Куда так бежишь, у меня же дети! – крикнула мама.

И они поспешили за ним так, что едва не бежали. Сумки мешали и маме, и Зое, а мужик словно и не слышал, но внезапно обернулся, когда сельские дома оказались позади, и темп слегка сбавил.

После вчерашнего дождя дорога неприятно чавкала под ногами лужами и скользила, а мужику хоть бы что. Даже сапоги свои огромные едва запачкал. Шел он хоть и быстро, но наклонялся вперед, и было видно, что руки у него очень длинные для такого маленького роста. Вскоре дорога перешла в широкую тропинку в облетевшей роще с разросшимся колючим кустарником. Здесь стояла тишина, а слабый туман вился бело–серой дымкой под ногами, словно стараясь задержаться в роще подольше, назло наступившему дню. Стоило осмотреться, как обнаружилось, что вокруг ряды проржавелых и наполовину ушедших в землю оград да могильные, скосившиеся набок кресты и заброшенные палой листвой и сором надгробия.

– Не шумите, мертвых разбудите! – гаркнул мужик и жутко загоготал.

Илюша пискнул. «Какой же брат пугливый!» – в который раз убедилась Зоя.

– Прекратите шутить, здесь дети, – строжайшим тоном велела мама.

Тот хохотнул еще раз и, прицыкнув, замолчал, только пожал широкими плечами.

Илюша вскоре не выдержал, захныкал, затопал ногами, как маленький, и попросился на ручки, сказав, что иначе упадет. Мама не спорила, а просто посадила его к себе на спину. Зое пришлось нести сумки.

Показать полностью

Оборотово. Часть 1/4

UPD:

Оборотово. Часть 2/4

Оборотово. Часть 3/4

Оборотово. Часть 4/4

Письмо пришло в среду, ровно через месяц, как пропал без вести отец Зои. Совершенно издерганная и уставшая мама достала конверт пятничным утром из почтового ящика вместе с квитанцией за квартиру.

Завтракали в семье Авдеенко привычно в семь утра, когда мама возвращалась с пробежки. Раньше она бегала с папой, а потом они проверяли, проснулись ли дети – тринадцатилетняя Зоя с семилетним Ильей.

Илью никогда будить не приходилось, а Зоя была ужасной соней.

Сестру разбудил Илья, потому что оба ходили в одну школу, а еще потому, что мама тихо плакала в коридоре, и братишка растерялся, да и пошел в комнату к сестре, не зная, как себя вести и что делать.

– Мама, что случилось?

Зоя, в пижаме, крепко держала младшего за руку. Илья стоял робко, опустив голову, словно чувствовал себя виноватым, что папа пропал. Или из-за маминых слез.

Мама, потная после бега, тяжело дышала, сидя на пуфике. Она шмыгнула носом, бережно сложила листок обыкновенной бумаги, исписанный жирными синими чернилами, обратно в конверт.

– Все так странно. Вот письмо папе пришло из какого-то Марьино от Евфросинии Андреевны. Она пишет, что хочет, чтобы Вадим к ней приехал, мол, старый долг отдавать надо за то, что его воспитала, – пояснила мама и снова всхлипнула…

– Может, папа туда и поехал? – произнесла Зоя.

– Он бы нас не бросил, дочка. Отец не такой, чтобы как с цепи сорваться. Он бы предупредил…

– Ага, – прошептал Илья и, наконец, отпустил руку сестры, направившись к маме обниматься. Она гладила его по голове, шептала ласково: «Не буду больше плакать, сына» в ответ на заботливое: «Не плачь, ну пожалуйста, мамочка».

Зоя вздохнула и пошла умываться, зная, что сейчас мама рванет в душ, а ей снова придется готовить утренний перекус.

Завтрак обычно готовил жизнерадостный папа и «ссобойки» на обед запаковывал по пакетам и контейнерам тоже для всех. «Эх, – тяжело вздохнула Зоя, – скорее бы ты нашелся, папа. Без тебя жить совсем тоскливо, хоть бейся головой о стену».

Вечером мама, тоже сама не своя, безостановочно звонила как друзьям, знакомым, так и всем неравнодушным, кто мог помочь с возникшей проблемой. Только никто не соглашался отозваться на просьбу посидеть с детьми на выходных плюс, скорее всего, еще пару дней, даже за деньги отказывались. Видимо, своих проблем хватало, да и знали, что у детей характеры, особенно у Зои, отнюдь не сахар.

А мамины родные жили ой как далеко, у папы же совсем никого нет, детдомовский он.

Илья спокойно играл в папином телефоне, оставленном дома со всеми вещами, кроме документов и машины, еще совсем новым, подаренным на недавний день рождения. А Зоя тихонько стояла у порога маминой спальни и слушала ее разговоры, пока мама не грохнула ноутбуком, обрывая связь, а затем раздосадовано швырнула смартфон на кровать.

– И давно так стоишь, Зоя? Думаю, все услышать успела… – хмыкнула она.

– Я с Ильей дома не останусь ни за какие коврижки, он меня с ума сведет, так и знай. И с соседкой Клавой, старой грымзой, тоже побыть не стерплю! – сразу перешла к делу Зоя.

– Могла бы хоть раз постараться, ради меня… Ну да ладно. Все равно я вас двоих так надолго не оставлю, особенно с прожорливой и ленивой Клавой. Эх. Марьино – из письма – где–то возле Тамбова. Ехать туда долго, а потом еще неизвестно как там с автобусами. Вот, не спеши радоваться, – скривилась мама. – Беру вас с собой, так и быть. Знаю, что намаюсь, поэтому обещай, что будешь присматривать за братом и свои капризы оставишь дома. Хорошо?

– Да, да, мама! Обещаю! – с энтузиазмом воскликнула Зоя, едва при этом не подпрыгивая. Дома без папы пусто, а поедут – и вдруг действительно найдут? Даже так думать – и то становилось гораздо легче.

– Иди тогда, собирайся и Илье расскажи. Завтра вставать рано.

Мама хоть и бурчала, но говорила, заметно приободрившись, а ее запавшие от усталости и постоянного недосыпа глаза впервые за долгое время заблестели.

Суббота наступила так быстро, словно Зоя вообще не ложилась спать.

– Подъем! – громко из коридора крикнула мама.

На смартфоне – пять утра. А к половине седьмого они уже забирали из кассы железнодорожного вокзала забронированные мамой билеты.

Устроившись в плацкартном, пустом в такую рань вагоне, Зоя вставила в уши наушники и зевнула, посматривая то в окно, то на маму. Илья достал альбом для рисования и фломастеры с карандашами, разложив свое добро на сиденье, рядом с сестрой, и погрузился в рисование. Плеер заглушал его глупые вопросы, а мама наливала из термоса в пластиковые стаканы чай и отвечала на вопросы невыносимо любопытного Ильи.

Чай, сладкий, с запахом мяты, бодрил. В тост с нутеллой Илюша впился с таким аппетитом, словно и не завтракал. Чавкал противно, брызгая слюной – хуже хрюшки!.. Мама жестом предложила Зое поесть и развернула себе бутерброд с ветчиной. Добавила кетчуп из крохотной одноразовой пачки и начала есть, нечаянно измазав уголок губ – на секунды девочке капля кетчупа показалась кровью. Брр. Аж до мурашек… Моргнула – и снова все нормально.

Зоя взяла последний тост с шоколадной пастой. Ведь надеяться, что Илья хоть что-то оставит ей, бесполезно. Аппетит у тощего брата как у взрослого мужика, пашущего на тяжелой работе весь день, аки конь. Наверное, в папу пошел: тот любил хорошо поесть, при этом совсем не поправляясь. Зое с мамой повезло гораздо меньше: они набирали вес от всего неполезного, поэтому обе придерживались правила – не есть после шести вечера.

Любимая музыка в наушниках вскоре перестала бодрить и превратилась в невнятный шум на фоне неутешительных мыслей. В вагон потихоньку набивались люди. А ехать чертовски долго, целых шесть часов, и, скорее всего, бесполезно: папа бы их точно никогда не бросил, а если бы сам внезапно уехал в это глухосраньское село Марьино, то обязательно сказал бы… Он же ее папа, он же такой обязательный.

Маму же, вечно всем недовольную и невероятно взбалмошную, переубедить невозможно. Она только и умела, что командовать, считая Зою совсем ребенком, как и робкого и болезненного Илью. Но разве можно старшую дочь сравнивать с младшим братом? Это, на взгляд Зои, по-настоящему глупо.

Зоя практически задремала, хотя в мыслях вертелось зачитанное за ночь письмо от Евфросинии Андреевны, мелькал ее строгий, четкий почерк с завитушками на согласных, вот какой человек бы мог так писать?

«Дорогой мой Вадим, пишу тебе, потому что чувствую – время пришло. Ты уехал давно и с тех пор не послал ни весточки. Разве так можно поступать с тем, кто тебя приютил, выкормил, заменил мать? Я не упрекаю тебя, дорогой, давно уже простила и приняла. Ведь воспитывала тебя, как сына. И вот пришло время напомнить, Вадим, что слово не воробей, его на ветер не бросают, особенно с такими, как я, и ты обещал, что вернешься, а если семья появится, и ее привезешь, познакомишь, порадуешь старую женщину. Вот и пишу, знаю, что долг исполнишь и приедешь. С любовью жду – твоя приемная мать Ефросинья».

Мама тоже озадачена, что папа от них скрывал и то, что кто-то его в каком-то Марьино воспитывал, и то, что он остался чего-то там своей воспитательнице должен... Раздумывать над письмом Зое надоело – и так предыдущую ночь провела, переваривая информацию, а если и спала, то урывками, и кошмары снились.

Мама скрытничала, как обычно, не желая делиться планами, кроме как добраться до этого Марьино. А дальше что будет?

…Зоя проснулась, шея затекла. А она, оказывается, в этой дреме неожиданно выспалась и проголодалась. Что там один тост со сладким для растущего организма, особенно когда нервничаешь?.. Мама переписывалась с кем-то по вайберу. Может, снова искала частного детектива, только с приемлемыми ценами, ибо им с ипотекой за квартиру, даже экономя по максимуму, услуги такого типа, хм, не потянуть.

Зоя выключила смартфон. Разрядится – что потом без музыки делать?

Илюша похрапывал, положив фломастеры в пачку, а альбом под голову: или как подушку, или не доверял сестре, не хотел, чтобы критиковала его мазню.

Бутербродов, даже с ветчиной, не осталось. Только плескался на дне термоса чай, и в сумке прятались вареные яйца. В контейнере их четыре штуки, потому что, кроме папы, яиц в таком виде никто не любил. Яичница-глазунья, омлет с грибами – это другое дело, не так ли? Желудок Зои заурчал, и от нахлынувшей злости захотелось грызть ногти, но она обещала отцу побороть дурную привычку, да и черный лак жалко портить.

Зоя вздохнула и налила остатки чая, затем принялась чистить яйцо. За окном проносились унылые, серые, с редким намеком на первую зелень поля, непонятные строения: то ли сараи, то ли пристройки к домикам дач; затем начался сплошной, какой-то необычайно угрюмый лес. Мама дремала, Илья тоже посапывал, положив лохматую голову ей на колени. Зоя расправилась с яйцом, допила чай и сунула в рот найденные в сумке фруктовые леденцы. Время плелось медленно и неохотно, как и припозднившаяся в марте весна с обещанием тепла в этом году.

На станцию приехали в пять часов вечера, когда до ночной темноты остается всего пара часов. Вскоре станция опустела, прибывшие разъехались и разбрелись по своим делам. Только мама, все больше хмурясь, стояла у информационного стенда, смотрела расписание автобусов, сверялась с собственными записями. Затем подошла к окошку кассира, пока Зоя и Илья сидели на жестких пластиковых стульях со спинками. Неусидчивый Илья ерзал и громко скрипел стулом, затем начал болтать ногами. Сколько Зоя ни шикала на него, не унимался.

– Скажите, а до Марьино сегодня рейс будет? – озабоченно спросила мама.

– Сейчас посмотрю, – ответила из стеклянного окошка толстая и щекастая кассирша. – Будет минут через пять, а может – пятнадцать. Дороги совсем плохие туда, и место нехорошее. Хм… Вот Сергеевич и едет, как может, – запнулась кассирша, затем добавила: – Билеты брать будете или приобретете у водителя? Но так получится немного дороже.

– Давайте у вас возьмем, – вымученно улыбнулась мама и полезла за кошельком.

Автобус пришел – и не через пятнадцать минут, а гораздо позже. Мама уже начала мерить шагами пол, то и дело касаясь рукой кармашка на сумке, где хранила сигареты, хоть еще при папе курить бросила. Наконец шумно притормозив, фыркнув выхлопной трубой, прибыл долгожданный автобус.

– Ура, приехал! – бодро сказал Илья, словно это не он только что капризничал и хныкал, жаловался сестре, что автобуса нет долго и что он есть хочет. Хотя мама купила в буфете по пирожку с капустой и чаю. Правда, все казалось ужасно несвежим и черствым, а тускло–желтый свет еще больше портил впечатление от разложенного на витрине товара.

Старенький темно–зеленый «Икарус», пустой, как нарочно подпрыгивал на каждой колдобине. Водитель, в изъеденной молью шапке-ушанке, серой фуфайке с заплатками на локтях, гнусавым басом подпевал кассетному магнитофону. Билеты немногочисленных пассажиров взял и порвал, сразу резво надавив на газ и не удосужившись посмотреть, успели ли пассажиры занять места. В душном воздухе пахло едким потом, машинным маслом и чем–то заплесневелым. В животе Зои и Ильи снова забурчало – то ли от голода, то ли от съеденных пирожков.

– До Марьино долго ехать? – перекричала песню мама.

– То конечная, – так же громко объявил водитель и снова начал подпевать.

Вскоре совсем стемнело – и лес лишь контурами угадывался в свете автобусных фар. От вида за окном Зое было неспокойно, но в практичную во всем, вопреки своей же взбалмошности, маму она верила и решила, что та знает, что делает. Снова вставила в уши наушники, отгораживаясь от водительского пения, невыносимо раздражающего. Досаждало еще, что Илья похрапывал с поросячьим фырканьем-хрюканьем, как посапывала во сне и мама, удобно устроившись на сиденье.

Девочка прислонилась к спинке и тоже попробовала заснуть, а то мало ли что там будет, в Марьино? Мысли беспокоили и вызывали трепет: поездка в глушь – это настоящее приключение, как в книгах бывает или в ужастиках. Зоя хмыкнула и задремала.

Плеер выключился внезапно, но разбудила Зою именно тишина. Ненадолго. Водитель, как специально, снова включил магнитофон. Тихонько зазвучала песня «Агаты Кристи»:

Задумывая черные дела,

На небе ухмыляется луна.

В другое время Зоя песню бы оценила, но сейчас вдруг тревожно вздрогнула. Не по себе стало... А тут еще… Тонкие стрелы капель дождя моросью рассыпались по стеклу. Ветер беспощадно раскачивал деревья, со скрежетом бил голыми ветвями по стеклу медленно ползущего автобуса… Водитель резко затормозил и открыл дверь, гнусаво объявив:

– Подъем! Шевелись на выход. Дальше не еду! Сейчас гроза бухнет!..

Мама зевала, словно недоумевая, как вообще заснула. Илюша с тревогой смотрел за окно. Зоя, набросив на плечи рюкзак, потянула брата за руку. Мама наконец-то пришла в себя. Спросонья и не обнаружив за окном остановки, потребовала у водителя объяснений. Наверное, он что-то такое увидел в ее лице, потому, сдавшись, крякнул:

– Женщина, идите прямо по дороге. Как увидите высокий деревянный крест, то, считай, и будете в селе Марьино.

Мама сжала губы в ниточку и одарила водителя уничижительным взглядом, но зловещая чернильно-черная темнота за окном да скребущий ветвями по стеклу ветер заставили ее схватить сумки и поспешить к выходу.

Громыхнув на прощанье выхлопной трубой и выпустив струю вонючего дыма, автобус уехал. Ветер резко метнул с деревьев воду, заставив приезжих зажмуриться и закашляться. Крупная капля дождя упала на лицо Илье, затем густо заморосило по глинистой бугристой колее.

– Бежим! – понимая, что спрятаться негде, крикнула мама. И они рванули во весь дух. Ветер на мгновение стих. Фиолетово-черные тучи над головой разрезали тонкие вспышки еще далеких молний.

Крест они увидели, пробежав вперед около ста метров, и сразу приободрились. Хоть с ориентиром не наколол водитель. Жестяная табличка «Марьино» дребезжала на ревущем ветру, и вдруг промозглый ветер стих. Крупный частый дождь разбил напряженный воздух, наполнив его влажным белым шумом, скрывая все в своем ревущем мощном потоке.

– Ааа! – заорал Илья

Мама, передав на ходу сумку Зое, схватила его за руку.

Девочка, поспешно хватаясь за ремешки, чуть не упала, поскользнувшись на размытой земле. Наконец капли стали мельче, а окружение обрело четкость очертаний. Вот избы, заборы… Вроде дошли, только вот промокли насквозь, хоть выжимай.

– Сюда! – крикнула мама и застучала в ближайшую калитку.

На стук громко и недовольно залаяла собака.

– Етит твою ж…

Скрипнула дверь, кто-то выругался, шурша дождевиком. Зашлепали по лужам галоши. К калитке подошла низкая и тучная женщина. В руке – зажженная керосиновая лампа. Она прицыкнула псу, зазвенела цепь. И, прежде чем открывать калитку, настороженно спросила:

– Вам кого надобно?

– Мы Ефросинью ищем. Знахарку, – с неохотой добавила мама.

Показать полностью

Сбежавший. Часть 3/3

Сбежавший. Часть1/3

Сбежавший. Часть 2/3

Он успел подтянуться на руках. Собачья пасть почти коснулась лодыжки. Он напрягся и втянул себя на контейнер, где огляделся и смог передохнуть, пока заряжалась батарея. Собаки искали его, рычали, и он всё же начал стрелять в самых ретивых, потому что если они начнут лаять всерьёз, а то и выть, то считай, что затея пропала.

Все же  заряда батареи не хватало. До  желанных труб было недалеко. И он побежал, взял разгон и прыгнул на соседний контейнер, ухватившись за скобы, больно ударился животом, но не упал. Перевёл дух и полез к трубам. Собаки затихли. Похоже, они потеряли его след и отключились, впав в сон.

- Ух, - облегчённо выдохнул он.

Ему оставалось дойти до системы управления, экстренные рубки которой располагались на каждом этаже, начиная со второго. «Как предусмотрительно», - подумал он и побежал по тихому коридору, зная, что надёжный плащ скрывает его. А уж с кодом на дверной панели он  со своим усилителем-шлемом что-то да сообразит.

Итак, не сказать, что легко, но человек разрушил  систему управления. Главное было понять логику их мышления. Он отключил энергию, поступающую из огромного генератора, сокрытого глубоко в толще земли под городом. Затем освободил людей из инкубаторов. Он жаждал отмщения. Азарт накрыл человека с головой, и он направился на самый верхний этаж к главной фигуре. Аргану. Вот кто должен был  справедливости ради заплатить по счетам. За все человечество.

Что ж, даже с помощью ручного подъёмника он поднимался по громоздкой наружной  трубе слишком медленно. Рубка оказалась пуста. Запрограммированная Аргоном гигантская био-панель уже стирала данные. Корабль с единственным главарём чужих уже стартовал с огромной площадки на крыше здания. Панель сообщила ему, что  корабль увозил всех молодых женщин. Как он мог так промахнуться?.. Арган был не только умён, но и хитёр. Просчитал варианты и сиганул в космос.

Ярость взорвалась в мозгу белой вспышкой ненависти и боли. «Сделай же хоть что-нибудь! Пока не поздно,  ничтожная букашка!» - закричал и с помощью шлема усилил своё мысленное излучение, тем самым закоротил программу и отстрочил самоуничтожение города.

Проснувшийся  от неполадок системного обеспечения и команд Аргона город  напоминал  развороченный улей. Стены медленно, но верно покрывались сетью трещин. Гудела система  экстренного оповещения. Вибрировал пол. Мигало освещение. Человеку не оставалось ничего другого, как немедленно выводить людей.

С помощью червя и найденных контейнеров, которые использовались в  городской инфраструктуре, он погрузил едва понимающих, что происходит, ещё сонных людей и приказал червю вытащить их за пределы города. Сам же немедленно связался с биоандроидом. Мысленно изложил ему ситуацию.

Все катилось коту под хвост. Он не знал, что делать  дальше. У него не было плана, не было ничего, кроме чувства вины и сдавливающего грудь отчаяния. Андроид не отвечал, казалось, целую вечность. «Все, это конец», - обречённо подумал человек и тяжко вздохнул, разглядывая червя, контейнеры и каких-то жалких людей.

«Не дрейфь, прорвёмся, ещё не всё потеряно», -  резко ворвался в его мозг мысленный посыл  прототипа Блоцкого.

Надежда в груди ярко вспыхнула вновь. «Еще не конец!» - с чувством воскликнул человек и сжал кулак. Внутри него жаром разлился боевой запал.

Новый план был смертельным и явно билетом в один конец. Всё же человек рискнул. Что значила его жизнь, если другие умрут, так и не узнав, кто они есть, и  остатки человечества никогда не обретут свободу?

Он покинул город по системе очищения. Бросился в поток мутной воды и доверился течению. Вода выбросила его далеко за городские стены. Он сконцентрировался, включил на полную мощность свой шлем. Вспышка яркой боли окутала  светящейся сетью мозг и замкнулась, а затем его сознание взлетело. Биоандроид тоже стартовал свой корабль, введя в бортовой компьютер полученные координаты.

Бездна  чёрного космоса для чистого разума не опасна, скорее интересна и полна возможностей. Разум и сознание в вакууме -  всего лишь  целенаправленная энергия.

Ему стоило лишь подумать. Он увидел корабль как трёхмерную  объёмную схему перед глазами. Узрел каждую деталь, каждый отсек и каждую  находящуюся на корабле молекулу жизни. Он, точно вспышка, точно искра, полетел через вечность чёрной вселенной и через пару секунд оказался на борту.

Арган знал, что он здесь. Ощущал шестым чувством. Его разум был чужд человеку и всё же понятен и прост. Всё же Арган не имел чувств, кроме простейших низменных инстинктов. Но Арган умел ненавидеть. И ненависть давала ему силы, усиливала мощную враждебную мозговую волну. И он пустил эту волну против обнажённого человеческого разума. Волну ненависти и боли, то сжигающую разум человека дотла, то замораживающего его насквозь. Человек был в ловушке. Он не мог мыслить. Он ведь никогда не сталкивался с подобным. Он не мог даже пошевелиться.

Всё, что мог, так смотреть, как в коридоре шелестят и вновь опадают на стенах механическо-органические ворсинки. Дыхательная система корабля, оставляющая на полу лёгкий и влажный след. Время замерло. Он мог только вспоминать и сожалеть. Снова его радужные мечты истлели прахом.

Наполовину органический корабль чужих  двигался так стремительно, что земной корабль уже слегка отставал. Этот факт человек просто знал. Он также знал, что биоандроид посылает ему сигнал, задает вопросы, волнуется. Но оцепенение не давало ему сил сконцентрироваться.

Еще одна звезда осталась позади. Тогда-то Арган впервые заговорил с ним. Вернее сказать, показал свои планы, по которым, когда его корабль достигнет заданного  рубежа, тогда он  и подаст сигнал на материнский корабль. А когда сигнал поступит в  командный мозговой центр, то бренная, опустошённая земля  исчезнет, превращаясь в горящий световой шар.

Но прежде все мелкие корабли чужих, загруженные минералами и ценными породами, одновременно стартуют с Земли.

- Нет, - говорит человек. - Нет. Не так. Никогда. Не позволю.

Он вспоминает себя младенцем. Яркой вспышкой  в памяти возвращается лицо измождённой матери. Он чувствует её тепло, её запах, её нежные пальцы, ласкающие его сморщенное личико. Он ощущает, как бьётся её сердце и в сердце матери - любовь. Он улыбается и позволяет любви разгореться в нём, разлиться в каждом атоме, в каждой доле сознания. Любовь горит в нём, точно сверхновая. Всё ярче и ярче, разрывая путы, снимая с сознания оковы.

Он улыбается, впервые наблюдая на расплывшемся, прозрачном, как желе, лице  Аргана тревогу и страх. Он отдаёт приказ прототипу Блоцкого.

Он не слушает возражения биоандроида, а просто замедляет корабль и производит стыковку. Он слышит каждый поначалу робкий шаг, а затем топот ног бегущих к шлюзу освобожденных женщин. Он не прощается.

Корабли расстыковываются. Стремительно исчезают в черноте с поля зрения друг друга. Арган дрожит. Он умоляет его пощадить. Обещает немыслимое. Власть, бессмертие,  несметные  сокровища.

Всё его слова – ложь.

- Мы не букашки! Мы не рабы! Запомни это, чужак, и заплати за свои грехи! - с гордостью говорит человек.

Бесконечное спокойствие наполняет его сознание. Нет страха. Только уверенность  в правильно сделанном выборе.

Сознание человека раскаляется добела. Он превращается в вихрь энергии, которая растёт и поглощает всё на своём пути. Арган что-то кричит, угрожает, а затем причитает и сползает на пол, потеряв сознание. Корабль вспыхивает и разлетается на куски, чтобы вечно частичками пыли летать в чёрном безмолвии.

«Мы знаем. Они скоро вернутся. И мы готовы. Мы дадим бой. Мы уничтожим их», - записал свои мысли в  личный дневник-диктофон юноша, стоящий на дежурстве у подземного города, где  обитали люди. «Таких, как первый, с каждым годом всё больше. Ген телепатии будто бы эволюционировал в процессе необходимости и выживания. Мы ушли под землю. Но мы ещё вернёмся на поверхность. Мы ещё отправимся к звездам. Мы для этого рождены»,  - с уверенностью сказал он и отключил диктофон. Затем,  глядя в ночное небо, улыбнулся.

Показать полностью

Сбежавший. Часть 2/3

Сбежавший. Часть1/3

Сбежавший. Часть 3/3

Мраморное надгробие едва сохранило свои очертания. Но это было оно, то самое место из снов. Зачем он пришёл сюда? Что он должен здесь отыскать? И как это сделать, когда его мозг воспалён? Когда не осталось сил сконцентрироваться и позвать. Неужели он пришёл сюда умирать? Вот так – водя рукой по цифрам, по буквам. Таким незнакомым и странно понятным.

Солнце тлело над горизонтом, тонкий ярко-багровый серп почти слился с землёй. Он вздрогнул, ощутив преследователей в толще земли,  вновь взявших его след.  Обессиленного и больше не защищённого тканью.

Они поймали его мысленное излучение. Или просто уловили тепловой след, который испускало его тело. Скорее второе, потому что никто, кроме Арганов, не обладает шестым чувством, сродни  его телепатии.

Слезы, горькие непрошеные слёзы полились сразу. Он закричал. Надрывно и хрипло, отчаянно пытаясь воспроизвести слова из букв, что читал. Не получалось, но он прикладывал все усилия и вспоминал, отчаянно вспоминал свои сны-воспоминания – те, в которых ему подобные говорили, пели, смеялись.

Село солнце. Он задрожал. Рёв мощной стрелой пронзил землю, выворачивая её наизнанку. Поднимая слой за слоем. Гнев душил, прогоняя страх, усталость, питая адреналином  вязкую кровь. Он сконцентрировался и коряво прочитал по буквам, произнося всё громче и громче: Homo Sapiens Sapiens! Спину тотчас обдало смрадом дыхания био-червя.

Он закричал и вцепился в надгробие. Что-то щелкнуло. Он заставил себя обернуться. Червь замер в прыжке с открытой пастью, будто парализованный, затем тяжело рухнул всей своей толстой мощной тушей. Со стороны холмов раздался тревожный, режущий уши вой. Что-то громыхнуло, заскрежетало и с ослепительным светом вознеслось в небо со стороны холмов. Над ним же, мигнув зелёной вспышкой, промелькнул  маленький шарообразный объект.

Он чувствовал, что теряет сознание, но улыбался. «Объект зафиксирован. Враг юной человеческой особи уничтожен. Включен режим ожидания», - вспыхнуло в голове уколом радости. Перед глазами человека померкло.

Темнота под веками сменилась мягким светом. Он очнулся и запаниковал. Прозрачная крышка накрывала его тело. Что-то пикало и трещало. На руках красовались датчики, и тонкие провода тянулись к груди.

- Спокойно, человек, лежи спокойно, - сказал голос из снов.

От неожиданности и щемящей радости он чуть не заплакал, но взял себя в руки, вздохнул.

- Кто ты? - выдавил из себя вслух. Затем более чётко задал вопрос мысленно.

- Я прототип Аркадия Блоцкого. Его личное творение. Любимое детище. Он спрятал меня на этой платформе-корабле, чтобы я снова мог ожить, когда поток запущенной в пространство информации сможет расшифровать человеческий разум. Особенный человеческий разум.

- Это я? - взволнованно шепнул лежащий в регенерационно-восстановительном аппарате.

- Да, ты, – просто сказал голос. - Теперь отдыхай. Сведения, которые я почерпнул из твоего разума, много сказали мне. Расставили всё по местам. Молчи, - оборвал прототип его мысленный посыл. - Спи, а  во сне я буду учить тебя. - Тебе слишком многое предстоит, - загадочно обронил он.

Человек мгновенно уснул. Ему снились странные видения.

Зёлёная живая планета. Миллионы спешащих, занимающихся различными делами людей. Счастье, гармония, процветание. Скачок техники. Вместе с новыми, продлевающими жизнь лекарствами выявлен новый ген, отвечающий за телепатию, сулящий новый виток развития человека. Аркадий Блоцкий – тот самый учёный, ведущий эксперимент.

Вторжение было внезапным, нежданным, поэтому обернулось катастрофой. Непонятная угроза таилась в навязчивых снах. Захватчики послали сны, наполненные яркостью и повторяющимися словами: давай дружить, пригласи нас к себе. Угроза была неявной, походила на розыгрыш, или шутку. Пока правительство занималось своими делами, психиатры бились над новым феноменом массового помешательства. Ведущие психиатры рекомендовали соглашаться на дружбу со своим подсознанием.

Щелк. В один день над городами зависли тяжёлые флотилии. Черные, как ночь, а то и белые, как раскалённый металл, вторглись в небеса корабли захватчиков, летящие с огромной скоростью.

- Давайте дружить, - воскликнули голоса из динамиков, и большинство людей упали, отключились, потеряв собственное «я», вытесненное волей чужих. Как глупо. Как по-идиотски банально был захвачен мир.

Аркадий Блоцкий был стар. Он успел спрятать свою же разработку, испытательно-исследовательский корабль, в полую шахту обедненных гор и затаиться. Увы, больше ничего сделать не мог. Пока не мог. А людей  в это время сваливали штабелями, как скот.

Мощным импульсом сравнялись с землёй в один миг города. Пыль стояла столбом, Человеческая цивилизация исчезала  в доли секунды. Из кораблей телепортировались на землю полупрозрачные, как амёбы, Арганы, властители мохнатолицых и червяков-бурителей. Под их приказами биорабочие стремительно возводили свои укрепления. Планета превратилась в плацдарм для добычи ископаемых. А люди, люди оказались рассадником для личинок тех же Арганов, которым для выживания нужны были теплокровные носители. Ситуация стала критической.

Лишь несколько человек с геном телепатии оказались неподвластны промыслу захватчиков. Они долго скрывались. Большинство же людей просто растерзали.

Аркадий долгое время  отчаянно пытался найти хоть кого-то, но всё было безуспешно. А он был слишком стар. И  всё, что мог, это разрабатывать гениальный, но рискованный план, а также записать своё сознание на платформу биоандроида.

Сто лет простоял корабль в горах незамеченным, так как пустая порода не интересовала Арганцев. Или просто их самоуверенность создала все условия, для того чтобы гениальный план учёного невероятным образом сработал.

Итак, человек с геном телепатии был рождён в одном из женских бараков. Это был мальчик. А мальчики были лучшим носителем для личинок. Больше питательных веществ в крови, больше мышечной ткани, широкая грудная клетка. То, что нужно для идеальных условий выращивания. Вот только в одном Арганы просчитались: им не удалось полностью подчинить его сознание. А даже одна ошибка, как известно, бывает фатальной.

Он покинул свою постель бодрым и полностью отдохнувшим. Впервые за долгие годы поел что-то вкусное, пусть и сделанное из концентрата.

- У нас мало времени, сынок, - ласково назвал его робот. – Вражеские сканеры обнаружили инверсионный след, что оставил в воздухе корабль. Предстоит схватка.

- Думаю, есть ещё кое-что, - вслух по слогам, но уже уверенно произнёс человек. - Период яйцеклада. Я помню, что в мыслях физиотерапевта было что-то о последнем взращивании и о новой гормональной добавке, способствующей росту.

- Хм, - задумался биоандроид. - Значит, нужно действовать немедленно. Но лучше рискнуть, чем потерять последних представителей человечества.

- Научи меня, как пользоваться оружием. Покажи, что за последние разработки находятся в арсенале. И тогда мы разделимся, - с жаром произнёс человек. - Я освобожу людей,  достану координаты. Тогда ты полетишь к кораблю-носителю и уничтожишь его  к чертям собачьим, - с улыбкой и страстью в глазах сказал человек, морщась от непривычного ругательства.

Всё оказалось гораздо сложнее, чем представлялось на первый взгляд. Чтобы проникнуть в город незамеченным, у него был шлем и новый плащ-хамелеон, обладающий защитным полем, а также невидимостью. Но на корабле не было ничего, что могло бы доставить его в город. Поэтому, перебрав и обсудив варианты, биоандроид предложил попробовать перепрограммировать червя.

Рассвело - и небо сияло персиково-золотистым. Шлюз открылся, выпуская из корабля человека, сидевшего в кабине мини-подъёмника. Тишину утра пронзил лёгкий шум двигателя. Широкие шины с лёгкостью плавно покатили с холмов в соляную долину. Легкая прохлада и удивительно свежий воздух приподнимали его настроение и бодрили. Червь был виден издалека. Такой же огромный и неподвижный, будто бы спящий или мёртвый. Только вот подъехав поближе, он определил, что червь ещё дышит. Тихое дыханье из огромной пасти было тёплым и чуть смрадным. Мини-подъёмник легко захватил в своё магнитное поле туловище червя и, даже не покачнувшись, поехал обратно, словно громоздкая туша весила меньше пушинки.

Биоандроид отправил человека в комнату познаний, где располагалась электронная библиотека, а сам занялся тестированием. Время  словно замерло для человека, впервые погружённого в чтение. Буквы складывались в слова, затем в предложения и возникали в мозгу картинками. Это было так увлекательно. Часы пролетели незаметно.

– Сработало! - влетел в библиотеку биоандроид и улыбнулся.

Его идентичные человеческим глаза победно сверкали. Человек оторвался от книги, и, заражённый улыбкой робота, сам улыбнулся. Как оказалась,  тесты хорошенько  разрядили солнечно-фотонные батареи, питавшие корабельную систему, но  гениальный прототип Блоцкого сумел-таки приспособить червя под текущие нужды.

- Удачи, сынок, - пожелал на прощание прототип учёного.

Человек надел шлем, а также плащ, вооружился карманным лазером и уселся на червя. Открылся шлюз, впуская в корабль поток холодного воздуха. Темное небо над головой ещё мерцало серебром бесчисленных ночных светил, но уже близился рассвет - и на востоке небо едва уловимо светлело.

Человек отдал мысленный приказ червю. Вздрогнула земля. Червь, точно бур, врезался в её толщу и погрузился, целиком утаскивая за собой человека. Вскоре они забрались на одну из основных линий, ведущих в город.

Город захватчиков готовился ко сну. У человека был план. Благодаря телепатии, он отлично знал расположение секторов туннелей нижнего уровня, а также проход, которым пользовался червь-надзиратель, когда, выполнив свою ежедневную работу, заползал в свою тёплую нору. До городских стен и первого транспортного ангара всё шло гладко. Сонные чужаки спешили расползтись по своим норам, даже не подозревая, что в их защищённый город проник лазутчик.

Он оставил червя. Направился к трубам и узким коридорам, по которым на своих присосках ползли специальные гибриды уборщики. Ему пришлось долго карабкаться, то и дело подтягиваясь на своих слабых руках, пока не достиг желанного второго уровня.

Неприятности свалились как снег на голову, когда он уже уверился, что всё пройдёт гладко. Тот самый широкий ангар, через который он и выбрался наружу. Тогда он был пуст. Теперь же в нём стояли контейнеры с мутной жижей, которая то и дело вспыхивала радужными искрами. Ангар охраняли мелкие и жилистые, но с  огромными, неестественно развитыми челюстями псы. Они тоже укладывались спать. Лениво посматривали своими желтыми глазами без зрачков по углам.

Человек взял в руки пистолет. Активировал шлем и плащ. Он направился к трубам. Крадучись, с замирающим от страха сердцем. Одна из собак пошевелила хвостом и зарычала, всполошив других собак. Он начал стрелять и бежать, играя с собаками в кошки-мышки. Он потел. Гладкий пол скрипел под его тяжёлыми ботинками, заряд у лазерного пистолета подходил к концу. Он присел возле контейнера, мимолётно разглядывая присоски, за которые можно было ухватиться рукой. Самая крупная из собак подошла слишком быстро. Он успел поймать её взгляд, понял, что во всей кутерьме виноват его запах. Псы чуяли его.

Показать полностью

Сбежавший. Часть1/3

UPD:

Сбежавший. Часть 3/3

Сбежавший. Часть 2/3

Он бежал уже третий день и всё никак не мог найти то, что ищет. Ту цель, что он видел во сне. Голос, тоже из сна, вел за собой. Манил надеждой. Придавал сил измученным ногам и телу, облачённому в защитную ткань. Её он стащил в одном из ангаров высокого города-улья, нижний и средний уровень которого занимали склады, бараки и странные тюрьмы для ему подобных.

Он не знал, сколько ему лет. Не знал, как выглядит. Только на ощупь, прикасаясь к своему лицу пальцами, мог осязать гладкость  собственной кожи, выступы надбровных дуг и носа, контуры губ.

Казалось, вечность назад он рассматривал сидящих в колбах таких же, как он, заключённых. Лысых, светлокожих и с блестящими округлыми  пластинами на глазах. У него были такие же. Только вот у других они, похоже, не снимались. А ещё другие на него никогда не реагировали. А ползающий между колб белый мохнатый червь, регулирующий  с помощью перемещаемой панели их ежедневный рацион, похоже, был слеп.

Однажды каким-то чудом, прозрев в капсуле, он понял: с ним что-то не так, он не такой, как другие. Он смог снять зеркальные, гладкие и хранившие тепло его глаз округлые  пластины  и увидеть то, что его окружало. Увидеть многое, как оно есть. Потом  надел пластины снова, чтобы не привлекать внимание. Тогда и понял, что мохнатый белый червь почти не видит, а он сам, сконцентрировавшись, может читать его мысли.

Сны продолжались. Голос в его голове разговаривал с ним. Показывал картинки. Страшные, пугающие картинки. Шли дни. Он думал. Он планировал. Он копил информацию по крупицам. По тому, что видел. Что-то черпал в сознании червя и других, редко, но приходящих посмотреть на заключённых.

Защитная ткань ненавидела дождь, она туго сжимала тело, когда он двигался, и он почти задыхался. По ночам он искал укрытие, подавлял все мысли, как давно научился...

… Вздрогнув, он снова проснулся. Сил было мало. Не ел уже два дня. В  небольшой прозрачной ёмкости заканчивалась вода. А под ногами лишь земля. Сухая, покрытая трещинами земля.  Вокруг ни единого дерева. Ни клочка зелени. Только ярко-голубое небо да ослепительное солнце, сияющее так сильно, что резало глаза.

Он огляделся. Пологая равнина, кажущаяся бесконечной. Закрыл глаза и вздохнул. Где же? Где же место из его сна? Ничего. Только чувство, что нужно идти дальше, потому что погоня близка. Они шли за ним. Не Арган, один из которых  поработил этот когда-то зелёный и живой мир, а биомеханические гончие в облике огромных червей, буравящих землю. Роющие в  ней ходы. Забирающие все подряд полезные ископаемые.

Он на мгновение лёг на землю и прислушался, поглаживая сухую пыль. Близко. Как же близко! Гораздо ближе, чем раньше. Интересно, сколько времени у него осталось, перед тем как он выдохнется и ослабнет?

Об этом лучше не думать. Он вздохнул и, доверившись чутью, побежал в сторону виднеющихся вдалеке нечётких контуров бугристых возвышенностей. То ли горы, то ли холмы... По земле прошла дрожь. Легкая, едва ощутимая, вздыбила сухую пыль. Они близко. Он бежал и не оглядывался.

Когда всё началось? Было ли это предопределено до его рождения? Он не знал ответа. Но, похоже,  из всех спящих в колбах он был единственным, кто умел читать мысли. Лишь внешностью им идентичный, в другом же совсем не такой.

Никто никогда с ним не говорил. Да и сам он не в силах был издать ничего внятного, кроме хрипа. Но он мыслил. Он думал. И давным-давно как-то случайно начал читать «их» мысли. Он читал мысли, изучал, запоминал и размышлял. А когда никого из червей-надсмотрщиков поблизости не было и все ему подобные в колбах спали, то он вставал во весь рост и шагал, высоко поднимая ноги. Делал нечто похожее на упражнения – те вещи, что прочитал в мозгу мохнатолицего, красные глаза которого с едва различимым зрачком призрачно горели.

Мохнатолиций называл себя физиотерапевтом. Он и слепой червь периодически сопровождали заключённых на прогулки. Мохнатолиций  открывал капсулы, нажимая на плоскую панель, затем с помощью жестов и болезненных прикосновений тонкой палки с округлым набалдашником, пульсирующим резким белым светом, заставлял всех двигаться в заданном направлении. Ползти и петлять, идти гладкими коридорами, где душный воздух усиливал выступавшую на лицах испарину. Пока они не оказывались на «вершине мира». Как окрестил он про себя это место.

Темнота и извилистые лабиринты пульсирующего света вокруг. Гигантские, угнетающие резкостью форм, взлетали вверх чудовищными исполинами махины-сооружения. А над головой тёмное-тёмное небо. И они – где-то высоко над землёй.

Один раз  в семь дней их приводили сюда - и это движение по кругу один за  другим, по цепочке, до бешеного сердцебиения и непреодолимой  усталости всё же было для него праздником.

После прогулок, снова находясь в заточении в капсуле, он беззвучно плакал, потом засыпал. От тоски хотелось выть. Голос во сне, давнишний друг, показывал ему зелёные поля, что-то шептал. И он спал. А в голове сложной цепочкой складывался план. «Свобода, свобода», - коряво мычали в сонном оцепенении губы.

Резко включался свет. Снова  начинался новый день, такой же обыденный, как миллион, нет миллиард предыдущих.

… Он бежал, задыхался и всё равно бежал. Ночь скрадывала тени. Тонкий серп луны давал чуток призрачного света. И всё равно он различил белизну под ногами - это была соль. Соль. Он попробовал крупинку на вкус. Чтобы убедиться.

Мелькнула картинка. Искомое место где-то поблизости

Он никогда не забывал, что ночь – их время. Поэтому ему срочно нужно найти укрытие. Он тяжело вздохнул и огляделся.

Земля под ногами вновь заходила ходуном. Он уже слышал «их» далёкие простые и понятные, односложные мысли: «Поймать. Поймать. Поймать. Уничтожить. Уничтожить».

Он бросился бежать сломя голову, но слишком поздно понял, что не успеет. Поэтому решился на отчаянный шаг. Он сбросил сковывающую движение защитную ткань, в которой ещё теплился энергетический заряд. Это должно отвлечь их. Сам же встал на колени и поспешно разрывал пальцами соляные залежи, копал и копал. Стискивал зубы и копал, пока не получил яму, в которую тут же зарылся с головой.

Закрыл глаза и отключил мысли. Гул мощных импульсов двигательных жвал червей уже хорошо слышался на поверхности.

Сердце в груди билось так быстро… Воздуха мало, чтобы полноценно дышать. Но он должен переждать. Легкие медленно начинали гореть. Разве когда-нибудь он тренировал их? Никогда. Насколько же долго его хватит? И хватит ли вообще? Сконцентрировался – и мысли ушли,  как и черви, что проползли в паре метров от его укрытия, взяв лёгкий энергетический след. Он подождал ещё чуть-чуть, ещё пару секунд на всякий случай и ужом выскочил через соляной пласт на свободу.

Первый глоток воздуха был таким сладким, неимоверно сладким, точно сироп, что изредка подавался через шланг в капсулу вместе с основным безвкусным рационом.

Рассвет подступал. Но он знал, что полуорганические черви, в толще земли взявшие след, не будут спать. И поэтому он тоже больше не может позволить себе отдыха. Нужно бежать к холмам. Нужно верить до последнего. Допустить недопустимое. Иначе он даже сюда никогда бы не добрался!

Он совсем обезвожен. Идёт вперёд, едва переставляя ноги. Голос в голове молчит. Может, потому что он больше не спит? Осматривается, пытаясь в солнечном свете различить что-то знакомое. Ничего нет. Ничего совсем ничего. Отчаяние подступает к горлу едким комком желчи. Он заставляет себя подняться.

Холмы далеко, под ногами солёная гладь. Солнце слепит. Жарко. Так жарко, невыносимо. «Вот так и сдохну здесь», - думает он. «Сдохну, сдохну», - терзает навязчивая, угнетающая мысль. Он продолжает двигаться. В глазах мельтешит рой чёрных точек. Язык во рту разбух, губы потрескались. Голова идёт кругом. Как давно он сделал последний глоток живительной влаги? «Сейчас, нет, сейчас, скоро, скоро. Вот-вот я уже упаду».

В голове вертелись картинки его побега. То, как дождался когда уйдёт физиотерапевт. Как расшатал пластину, куда поставлялся питательный раствор. Как разбил с помощью глазных пластин стекло возле шлангов и днища. Там стекло было тоньше. Как с помощью осколка разрезал горловую складку на шее червя-смотрителя. Его единственное слабое место под толстой шкурой. Остальное – чистый адреналин, страх и череда слепых тёмных пятен. Действия на инстинкте, превратившиеся в круговерть бега и  ярких картинок.

Как размышлял позже, соглашаясь с собой: ему просто чертовски повезло. Совпало время, и звёзды были на его стороне. А может быть, потому, что за столетия здесь никогда никто не предпринимал попыток к бегству.

Огненный цветок солнца клонился к закату, наливаясь багрянцем. Сочной синевой красовалось на востоке небо. Земля же была здесь сухой и безжизненной. Точно тлен. «Стоп», - говорит он себе  и садится на землю. «Соль, куда делась соль?» Хочется закрыть глаза и отключиться, уйти навсегда туда, где покой. Навязчивый образ не даёт покоя. Что-то заставляет его встать и, шатаясь от слабости, направиться к следующей  возвышенности. К чему-то разрушенному, твёрдому.

Показать полностью

Чёрный шар смерти. Часть 2/2

Чёрный шар смерти. Часть 1/2

Сизые сумерки, колышущееся марево – казалось, это пятно стремительно разрастается с каждым днём.

Зарема сходила в подъезд, где жил Вадик, но там её ждала только пыль и горькая тишина. Наверное, съехали все.

Девочка уселась на железный остов лавочки возле клумбы. Здесь, где когда-то росли ландыши, теперь осталась серая, мёрзлая земля.

Она заплакала от отчаяния, а слёзы прокладывали горячие дорожки на щеках, капая на клумбу горькой болью и обидой за себя и за весь сломанный мир.

«Не плачь!» - появилось у неё в голове, сказанное мягким и тихим голосом Вадика. Зарема покачала головой, всхлипнув. Думая, что вот уже начинает чудить, как мама, когда напивалась.

Девочка вздрогнула: сизая дымка приблизилась, сгустилась, подступив к опустевшей песочнице. Нужно было вставать, но она не могла сделать и шага. Зубы застучали. Тяжёлый и медленный вдох. Сердце в груди замерло, а потом вдруг забилось и понеслось вскачь галопом.

Он вышел из сизой дымки. Её Вадик. Такой же высокий, белокурый – и всё же необъяснимо другой: потерянный и грустный.

- Вадик! - от радости у Заремы так защемило сердце, что вырвался крик. - Ты жив, жив!

Страха больше не было. А он молчал, замерев на месте, поднимая руки вверх, мол, не подходи.

Зарему это не остановило, как не остановило и то, что всего на мгновение она увидела на его лице отсвет сизого марева. Вскочила, побежала и обняла.

Вадик был слишком горячий, как батарея зимой. Он молчал, а в глазах плескалась такая невыносимая тоска, боль и мука, что Зарема снова заплакала, задрожав и обнимая мальчишку ещё сильнее.

Он пальцами гладил её кучерявые волосы и что-то мычал, из перекошенного рта стекала слюна. «Ну и пусть такой, главное – живой».

Так и сидели потом рядом, пока не потемнело, держались за руки. Зарема смотрела Вадику в глаза, оттуда проглядывало, что-то холодное и чужое. Она всё шептала: «Прости меня, умоляю, прости!» И мальчишка заплакал, а его слезы испарялись с лица сизой дымкой. Девочка разжала пальцы и встала. Вадик со стоном отвернулся, а потом посмотрел снова. Голубые глаза были снова его, чистые, блестящие, без тени чуждости, только по лбу стекал пот. Как же ему тяжело бороться с этим – вдруг осознала, сказав:

- Прости.

И снова взяла его за руку, сглатывая ком в горле. Вадик встал и обнял её. В голове девчонки появились слова: «Не плачь, пожалуйста». Зарема кивнула и сказала, что должна уйти, обещая, что найдёт способ снова увидеться с ним. Затем побежала домой, шестым чувством догадываясь, что там, за спиной, сизая дымка снова поглотит Вадика.

Повезло, что мама всё ещё крепко спала.

Однажды мать пришла с завода разбитой, ибо уволили и  отказали с переселением. Мол, нет мест. И выругалась, назвав власть имущих уродами, плюющими на детей.

- Я что-нибудь придумаю, родная моя, - шептала, посадив дочку на колени, как маленькую. - Ты не умрёшь здесь. Я не позволю.

Когда мама заснула, Зарема в отчаянии пошла на балкон и распахнула окно. Поёживаясь от холода, смотрела на сизую дымку, поглотившую весь двор, даже клумбы. Ещё чуть-чуть – и она нахлынет на дом. Что же будет тогда...

- Вадик, - прошептала она - изо рта вырвалось облачко пара. В мыслях крик, просьба, надежда, отчаяние и страх. Он ответил ей тоже в мыслях. Словами тягучими, как патока. Обещал, что поможет, - и наказал идти спать и не мёрзнуть.

Мама задумала что-то плохое, то было написано на её бледном, изнеможённом лице. Скорбная складка у поджатых губ, выжженное отчаяние и решимость в глазах да нервное метание по квартире. Лучшие, нарядные вещи, капля духов и косметика на лице. Поцелуй на прощанье был холодный и тяжкий. Он приклеился к коже лба, словно остывающий воск.

У дверей девочка схватила маму за руку и торопливо начала уговаривать не уходить, говоря, что Вадик поможет. А мама снисходительно посмотрела, как всегда смотрела, когда ни единому слову дочки не верила, ответив, что Вадик мёртв и пора уже Зареме, наконец-то, повзрослеть.

Затем ушла, хлопнув дверью, оставляя за собой лёгкий запах духов, бренчанье ключей и болезненно громкий в возникшей тишине квартиры щелчок замка.

Зарема ждала до темноты. Одной было страшно и пусто.…Затем заснула.

Они ворвались в квартиру, выбив дверь. Один усатый и толстый, второй мелкий и лысый, в усмешке показывал острые зубы. В руках чемоданчики, такие девочка видела в медицинских журналах – с набором для оказания первой помощи.

- Тсс, - прижал толстый палец к губам усатый.

Мелкий упёр руки в бока и насмешливо зацокал:

- Продали тебя с потрохами, козявка. Вот, смотри. Читать умеешь? - протянул ей сложенный в четыре части листочек.

Зарема озадаченно покачала головой, начав испуганно озираться в надежде сбежать или спрятаться, пока не придёт мама и всё уладит.

Мужчины, как нарочно, отрезали ей все пути отступления, расположившись возле двери.

- Давай, читай, козявка, мы не торопимся, - надул губы толстяк и причмокнул. Мелкий хохотнул, одаряя Зарему сальным взглядом.

Хотелось плакать, хотелось забиться в угол. Девочка сглотнула вязкую слюну, ущипнула себя за запястье в надежде очнуться от кошмарного сна.

Первый шаг к той бумажке был самый трудный, точно шла по раскалённому песку. Вздохнула, взяла бумажку и, проморгавшись от подступающих слёз, начала читать.

Ей сразу бросилась в глаза подпись, резкая и размашистая, с закорючкой на конце. Так всегда расписывалась на документах мать.

Цепкий холодок прошёлся по позвоночнику. Зарема вздрогнула. Строчки расплывались перед глазами, многие слова были непонятны, но и того, что девочка выяснила, хватило с лихвой. Зарему продали, как корову на убой.

Сквозь зубы выдохнула, перед глазами чернота, в ушах звон, ноги подкосились, и девочка бы упала, не подхвати её толстый. Мелкий от восторга выкатил глаза, заявляя:

- О, мне так нравится, как затравленно она смотрит! Как отлучённый от сучки щеночек! – и захохотал.

Зарема отпрянула, мир вновь покачнулся, раззявив перед ногами пропасть. Как мама могла, как она могла так поступить с ней? Не верить и сомневаться было неимоверно легче, но вот подпись…

Девочка завопила и вырвалась, побежав к балкону, не слыша щелчка чемодана и топота бегущих за ней мужчин.

Всё, что успела перед паденьем на холодный пол, – открыть окно и в наполненную глубокой синевой темноту закричать:

- Ва-адик, помоги! Вадик!

Её втащили обратно, бросили на продавленный диван. Мелкий жёстко ощупывал бёдра, игнорируя её брыканье и ляганье ногами.

- Не поможет тебе никакой Вадик, козявка. Никто не поможет, дом-то пустой, а ты на-аша, - прошипел мелкий прямо в ухо, обдавая едкой вонью изо рта.

Зарема извернулась и ударила его ногой в живот, но толстый верёвкой ловко стянул за спиной ей руки.

- Шш, лежи смирно, козявка, и больно не будет, просто заснёшь, - гипнотизируя, шептал толстяк. Мелкий доставал из сумки шприц и блеснувший на свету скальпель.

- Жаль, тощая, как цапля, а ведь смазливая и чернявая. Подрастет, станет очень горяча.

- Не порть товар, Иннокентий, - зыркнул на него толстый. - Почку для пересадки заберём, а потом решим, как быть с остальным.

Зарема брыкалась и пыталась укусить мелкого за палец. А потом заревела и всё просила: «Пожалуйста, не надо…»

Хлопнули, открываясь, окна. Порыв ветра заставил мужчин в недоумении оглянуться и выругаться. Лампочки замигали и погасли. Нахлынувшая темнота светилась глубокой синевой, которая расползалась по комнате, вея то жаром, то стылым холодом.

- Вадик, Вадик, миленький, помоги! - всхлипнула Зарема.

- Что это было? - прошипел мелкий, озираясь. Толстый отступил к сумке, крепко сжимая скальпель.

С треском заискрило в лампочках электричество. Запахло озоном. Играли на стенах ломкие тени. На мгновение в мареве темноты проступило лицо паренька и исчезло. Жгуты раскалённой добела синевы выстрелили в сторону мужчин.

Зарема от потрясения забыла, как дышать. Её Вадик услышал! Всё же пришёл!

Скальпель выпал из рук, толстый затрясся в объятиях синей энергии, точно припадочный, и вдруг вспыхнул, чтобы мгновенно рассыпаться в воздухе пеплом и искрами. Мелкому каким-то чудом удалось спрятаться за деревянным шкафом.

- Пожалуйста, я больше не буду! Не надо! - запищал мужчина, как маленький, в ужасе закрывая глаза, и обмочился.

Синие жгуты не знали пощады: крепко обвив всё его тело, сдавили, превращая в фейерверк искр и пыли.

- Спи… - прошелестел ветер - и Зарема заснула.

Утром Вадик ждал её во дворе.

Он был лыс и бледен, как обезжиренное молоко из пакета, с лёгким светло-голубым оттенком. Одежда мальчишки превратилась в лохмотья, и кожа искрила, как голая проводка. Вадик не позволил обнять себя, молчал, и только единственный голубой глаз на его лице смотрел как прежде, второй же был чёрным, чужим.

Мальчишка привёл Зарему в свою квартиру, по пути показывая мысленные картинки, как его семья уезжает, в страхе оставляя его на произвол судьбы. Затем велел ей оставаться тут, говоря, что всё будет хорошо.

В квартире было полно еды, и Зарема первым делом наелась, сварив макароны и открыв банку консервы, а потом до тошноты объедалась побелевшим шоколадом, рассматривая фотографии Вадика, валясь в его комнате на кровати.

Ночами ей снились чудные сны, всё было так реально, как если бы происходило взаправду.

Сизый сумрак расползался по земле ядовитой, раковой опухолью, а чёрные шары в золотистом ореоле пламени падающими звёздами истязали небо, взрываясь по приземлении, распространяя споры своих носителей.

Девочка видела пустые, безжизненные планеты, оазисы сизой дымки и плавающих в ней пожирателей органической материи, перекраивающих любую жизнь под свои лекала.

Они были даже не из соседней галактики, ибо просочились через чёрные дыры.

Теперь все вопросы и догадки стали глупыми. Девчонка и так знала, что в будущем ожидает Землю, по крайней мере – на поверхности.

А Вадик приходил каждый день, приносил ей золотые камни и огромные кристаллы изумрудного и рубинового цвета, посылая подробные мысленные образы  безопасного маршрута до подземного города.

Зарема хватала мальчишку за руку, шипя от покалывания электричества, игнорируя боль и стучащие зубы. Обнимала, говоря, что никогда его не оставит.

В её снах Вадик раз за разом превращался в чудовище и то пожирал её заживо, то испепелял, то оставлял в одиночестве, а с неба падали шары, несущие смерть всему живому. Дом же всегда рушился, погребая её под обломками кирпичей и блоков.

Вскоре Вадик утратил способность издавать звуки. Его губы слились в тонкую щёлочку, а кожа мерцала, то покрываясь рябью синего марева, то становясь полупрозрачной, как перепонка.

Мальчишка исхудал до костей, и его голое, отрицающее одежду тело утратило половые признаки.

Только в поражённом чернотой единственном голубом глазу ещё тлела, не желая сдаваться, его воля.

Протестуя, Зарема не вышла во двор, вынудив Вадика прийти самого. Он сложил в чемодан все драгоценные камни и золото, жестами показывая ей собираться, и, впервые применив силу, вытащил её на улицу.

Девочка плакала и умоляла не бросать её, говоря, что ей в подземном городе нет смысла жить без него. Вадик же оставался неумолим и тащил Зарему за руку, болезненно пронзая кожу колючим электричеством, заодно прихватив чемодан.

Зарема не могла ненавидеть его и разрывалась на части, потому что не в силах была объяснить, что Вадик значит для неё: единственный человек в нерадостной жизни, кто по-настоящему заботился, не требуя ничего взамен.

- Нет, прошу тебя, отпусти, если небезразлична, - вдруг упала на колени, ударяя руками по чемодану снова и снова. Точно он во всём виноват.

Брошенный на неё взгляд жёг кислотой – смесью тоски, ярости и боли. Но Вадик разжал пальцы. Зарема вскинула взгляд: слова шли тяжело, как всегда было с ним.

- Ты убьешь меня, если бросишь, Вадик! - закричала она, поднимаясь с колен, гневно уставившись на мальчишку.

Отчаяние и борьба в его глазах могли поглотить собой океан. Медленно, словно пересиливая себя, Вадик снова протянул ей руку. Зарема вложила в неё свою ладонь, крепко сжав пальцы, цепляясь, как тонущий за спасательный круг.

Сизая дымка на их пути вздымалась и опадала, прожорливо разрастаясь, устремляясь к горизонту.

Рядом с мальчишкой сильно пахло озоном и морской солью. Но впервые за долгое время Зареме было хорошо и спокойно.

Чёрные шары пронзали небеса, как было во сне, точно невидимые в объявшей землю мгле, падали звёзды.

Ветер иссушал воздух жаром и замораживал пронизывающим холодом.

Голодная сизая дымка предвкушающе лизала стены дома.

До столкновения с чёрным шаром оставалось каких-то полшага. Но рядом с Вадиком Зарему больше ничего не пугало.

Показать полностью
Отличная работа, все прочитано!