— Уходим, — кивнул Чика. — Сейчас отойдём подальше, Немыд форсируем на броде и на север, к Колве. Там у меня тайничок есть с лодкой и мотором. Утром на ней сплавимся до Ныроба. Ты говорил, знакомые у тебя там есть?

— Да. На одиннадцатой зоне кореш в карауле, — Чистуха накинул рюкзак. — У него отсидимся. Или как?

— Пусть он как сможет, нас в Чердынь везёт или дальше. Ну как сможет. Нам в Соликамск быстрее попасть надо. А сейчас пошли, до темноты Немыд перейти надо. Эти деревенские в ночь не пойдут, а утром с собаками бросятся искать. Потопали.

Алмазники, отомстив за своих, осмотрели недолгий свой бивак — вроде ничего не оставили — и быстро зашагали по левому берегу Немыда, стараясь не оставлять следов.

В тот день Эламия собирала вишню; давно хотела заняться, уж ягода осыпаться начала. На варенье, да компота сварить несколько банок, решила ещё завялить немного на всякие нужды и сиропа наварить для своих настоев. Вишня переспела, мягкая, брызгалась соком: серая футболка и синие шаровары, что нацепила Эламия вскоре покрылись пятнами. Худо-бедно к полудню насобирала два огромных эмалированных таза. Немного устала, но посмотрела на оставшиеся ягоды и снова взяла стремянку и полезла, мотая бидоном, висевшим на шее.

Только к вечеру Эламия управилась, и уже когда совсем стемнело, принялась разливать варенье и сиропы по банкам. В духовке вялилась ягода, компота получилось аж восемь трёхлитровых банок. На завтра решила собрать весь крыжовник и оставшуюся чёрную смородину. Задумалась, что и облепиху пора прибирать, нынче её много наросло. Дочь приезжала недавно, привезла чуть не сотню разных банок, должно хватить на все ягоды. А вчера с зятем отправила травы всякой насушенной, да амулет тревожный; дочка одна по лесам бродит, а что-то Эламии неспокойно последнее время. Вот и сегодня, чуть со стремянки не упала, кольнуло её в груди, а затем и по голове иголочки пробежались. Что такое, что за притча?

И только уж заполночь, когда села Эламия наконец-то перекусить супом щавелевым с говядиной, дошло до неё, что случилось. Чуть не вскочила из-за стола, но заставила себя успокоиться. Доела суп, помыла тарелку, ложку, прибралась, и хорошенько подумала. Да, так и есть, это сигнал был, а она не распознала, хотя много лет его ожидала.

Задёрнув плотно занавески, Эламия подняла руки над головой, распустила чёрные свои вороньего крыла волосы, закрыла глаза и крутнулась на носках. Около дома встала невидимая стена, угодившая под неё мышь только пискнула, когда вышибло её от норки под стеной дома в густой малинник. Тут же с забора метнулся к ней бесшумной невидимкой кот Баюн и придушил.

А Эламия опустила руки, повела ими по сторонам, проверяя, крепка ли защита и открыв глаза, села за стол. Взяла лист белой матовой бумаги, что в Соликамске на ЦБК делают и положила на него ладони. Ничего не видела и не слышала сейчас Эламия, только руками чуяла. Бумага сделана из местной таёжной берёзы, так что лучше и не найти зеркала. Потеплел лист, тоньше стал, проявились на нём картины. Много лет Эламия видела здесь одно и то же — мутный круг, сверху затемнённый, а внизу чуть проглядывали то жёлтый от упавших иголок лесная подстилка, то снег. А тут чётко показалось лицо, и хоть в густой тени оно было, Эламия сразу его узнала и даже вскрикнула от неожиданности. На бумаге чары нарисовали её мужа, непутёвого Вольгу из рода лесных ведьмаков. Происходили они от медвежьего племени, так раньше и звались — ведьмеди. Эламия влюбилась в него без памяти, и хотя отец был против, потому что колдунья небесного звания из знатной фамилии Воронов не могла знаться с таёжным дикарём, пришлось ему уступить.

Однако семья не задалась, Вольга не хотел заниматься старинным ремеслом предков; искал золото, взял две пригоршни самоцветов — алмазов и сапфиров и всё хотел добраться до Рубиновой тверди. Разругался со всей роднёй, и своей и жениной, ушёл в тайгу. И ведь не зря ушёл. Отыскал что хотел.

Эламия на него не злилась, дочке Вольга помогал, в доме достаток был всегда, ни в чём они отказу не знали. И любила его до сих пор. Но упрямство медвежье гнало Вольгу в тайгу. Последний раз видела его Эламия лет восемь назад, притащил тогда мешок денег он домой, сказал, чтоб тратили как хотели, улыбнулся и ушёл.

Всегда любила она его, и никого другого не надо было Эламии. Взяла она лист с лицом Вольги и поцеловала прямо в рисованные чарами губы. Мигнули лампочки в люстре, звякнули на кухне банки с компотом, а кот Баюн вознёсся в прыжке метра на полтора, не выпуская из зубов мышь, и скакнул на дикую яблоню, ту, что давал по весне ласковый розовый цвет.

— Искали Рубиновую твердь тысячи лет, а Вольга нашёл, — подумала Эламия, ложась спать. — Сейчас домой вернётся, а дочка замужем уже. Правда, не люб ей муж, да ладно, стерпится может быть.

Она взмахнула пальцами руки, снимая колдовскую защиту с дома, чтоб кто-нибудь не наткнулся, да слухов потом не пустил, щёлкнула пультиком, выключая люстру и спокойно уснула.

Затушив костёр, Марафет устроился на ночлег. Лес шумел: весь день гулял по тайге северный ветер, сшибая шишки с ёлок и сосен и срывая листья берёз и осин. Короткое уральское лето, судя по всему, заканчивалось. Марафет даже пожалел, что поторопился и не остался на дневку в старом лагере ГУЛАГа. Всё говорило о том, что собирается дождь. Ветер и в самом деле нагнал тяжёлые серые тучи, но те покрутились над лесом и уползли на запад, оставив после себя сырой воздух.

Листья и трава покрылись капельками воды, всё в лесу притихло в ожидании дождя, но как только небо очистилось, задребезжала неподалёку сойка, и сначала робко, а потом уверенней и смелей заколотил дятел. Однако свет уходил, на тайгу наползали сумерки с Уральских гор. Марафет обкидался раздуй-травой по краям полянки и вдруг наткнулся на ведьмин круг. Свежие молодые грибы с белыми шляпками и кокетливыми юбочками один за другим стояли как по циркулю. Это было неприятно. Не очень Марафет любил ведьмины круги, хотя порой они оказывались необходимы.

Не стал и трогать их, спальник только бросил подальше. Странно было Марафету, что уже третий день не встречает зомбаков и объектов. Но шары-то редко появлялись, а вот нечистики последнее время стали попадаться чаще, гораздо чаще, чем семь лет назад. Припомнил Марафет колонну зомбаков, встреченную им недалеко от алмазного ущелья. Может, побоище какое было? Но выяснять это он не стал, хотя и мог быстро разузнать.

Ночь уже закрывала небо, в лесу тишало, и вскоре пробилось в тишине журчание речки; она тихонько бурлила на гладких камнях. Но уснуть сразу Марафету не удалось, что-то тревожило его. Открыв глаза, он перебрал в памяти дела. Нашёл то, что много лет искал, и думается, никого там поблизости скоро не появится. Сигнал на базу дал, значит, припасы ему доставят в избушку. Что ещё может быть?

Вдруг в лёгкий шум речки вмешался посторонний звук. Что-то шумнуло, булькнул камень, упавший в воду. И галька на берегу тихонько зашуршала, раз, другой. Идёт кто-то рядом. И не зверь это, он бы так не шумел, да и не бродил бы по берегу. Человек прётся. Или скорее всего зомбак. Люди по ночам в тайге не шастают, хотя и нечистики только днём орудуют, вот объекты, те да, для них ночь самое время. Осторожно повернул голову Марафет к речке, вдруг фонари свои бродячий шар зажжёт? Порой иллюминацию включают эти твари.

Во тьме не разобрать ничего, и луну, как на грех, прикрыло облачком. Всё ближе шуршание гальки. Нет, человек это. Идёт бережно, таится. Кто другой давно бы от воды ушёл, а человек боится заплутать. Что же он на привал не становится?

Марафет положил левую руку на ружьё, в тайге опаснее зверя, чем человек, не водится. Пусть дальше уйдёт. Шаги всё ближе, плеск воды, оступился в речку бродяга. Или зверь всё-таки? Если медведь или волк, учуют его, могут и поближе подойти, чтоб познакомиться. Идёт уже рядом с полянкой, метров восемь до него. Замер Марафет и вдруг на миг возникла его жена и крепко-крепко, сладко-сладко в губы поцеловала. Аж подпрыгнул он на спальнике и сразу же кто-то крикнул с речки:

— Стой! Кто такой! Стреляю!

— Не ори, — громко ответил Марафет. — Иди сюда, я давно тебя выцелил. Лицо подсвети своё.

Тишина, потом шорох и вспыхнул огонёк зажигалки.

— Чипуштан, ты что ли? — спросил Марафет.

— Ага, — ответил тот. — А ты кто?

— Дед Пихто, иди сюда, сейчас костёр подожгу.

Маленькое пламя осветило беглого алмазника и Марафета.

Невысокие язычки пламени осветили алмазника и Марафета. Чипуштан сидел на земле, опёршись спиной на тонкую осинку. Попытался сказать что-то весёлое, но не вышло.

— Ты откуда такой загнанный? — спросил Марафет. — За богатством бежишь?

— Сказал бы, куда и откуда, — у алмазника не было сил даже на усмешку. Он дёрнул ртом, но тут же прикрыл глаза, руки, лежащие на ружье, дрожали.

— Прикинь, Марафет, от всей нашей братвы только я да Чика остались, — Чипуштан приоткрыл правый глаз. — Ну в тайге ещё пять-шесть бродит, кто на сходняк опоздал или не пришёл. Убили всех наших, Марафет.

Он тяжело вздохнул, и чуть наклонился вперёд, глядя в темноту за костром. Марафет не расспрашивал, что случилось, сам скажет, пусть в себя придёт.

— Пятый день меж деревьев мотаюсь, — Чипуштан глянул на него. — Адское дело случилось. Кто-то навёл чикатил с шарами на нас. Всех положили. Наводили с беспилотника. Я сначала думал, кто-то из тех, кто не пошёл на сходняк. Но они бы не стали заводиться с беспилотником. Проще бы сделали. Это или чекисты или кто ещё. Может придурки, что НЛО ищут. Хотя, им то зачем? Не знаю, что думать.

Марафет посматривал на алмазника, подбрасывая веточки в костёр. Пламя то вспыхивало, то падало вниз, на лице Чипуштана мелькали огненные блики. Алмазник сидел на самом краю обережного круга, прямо на лепестках раздуй-травы. Если вдруг подкрадётся зомбак, то может утащить ночного прохожего. Мешать бы ему Марафет не стал.

— Слушай, — Чипуштан скрестил ноги и чуть пригнулся. — Дело такое. У Чики прорва золота и алмазов в логовище осталось. Он сам уже ушёл стопудов. Сколько с собой взял, но много наверняка оставил. Вывозить не будет, не рискнёт вернуться. Давай сходим туда, казну хапнем, всё равно она ничья уже. Из тайги выйдем и разбежимся. Я уж хотел уходить, да в избушке тут одной отлежался день, прикинул и решился.

Алмазник много лет знал Марафета, тот работал сам по себе, и потому Чика с корешами его невзлюбил. Но у Чипуштана к нему вопросов не было. А сейчас так карта легла, что можно и с ним, хотя и мутным, дело сделать. Один Чипуштан не пошёл бы к логовищу, боялся.

— Давай подумаем, — сказал Марафет. Тема золота и алмазов была нормальной. Почему бы нет. Тем более, что уходить из тайги он не собирался, свою долю перезахоронил бы где в другом месте и всё. А Чипуштана просто вывел бы из леса.

— Так ты который день по лесу бродишь, напарника ищешь? — спросил он.

Чипуштан почуял намёк на его слабость и нерешительность в этих словах, но спорить или понтоваться не было сил и он просто кивнул. Уловил его состояние Марафет.

— Сейчас тебе идти никуда не надо, — он кивнул на котелок, где на утро оставил кашу с мясом. — Поешь, даже если не хочешь, попей чаю и спи. Утром обжуём тему.

Он попросил Чипуштана пристроиться посредине полянки.

— У меня тут заговор от нечистиков, — сказал Марафет. — Не стирай линию. По нужде захочешь ночью, вон туда, к речке два шага, дальше не ходи.

Изнурённый бегами и жадностью Чипуштан только кивнул. Он сожрал все свои припасы в первый же вечер, приходя в себя. Порванная нервная система требовала поддержки. И два дня не хотел есть, но воды много пил. И только сейчас, немного успокоившись, алмазник ощутил голод.

Марафет подбросил в огонь ещё дровишек, запасенных с вечера на утро, взял в руки ружьё, чтоб переложить и вдруг замер. Пламя костра осветило ведьмин круг, до которого было шагов пять. Там, в самом центре показалась что-то лохматое. Оно медленно поднималось и вскоре Марафет увидел, что это голова. Тупые глаза зомбака смотрели прямо на него.

— Чипуштан! — негромко сказал Марафет. — Брось котелок, бери ружьё! Повернись направо, только не дёргайся. Он у тебя сбоку.

Мгновенно послушался алмазник и развернувшись, увидел вылезшего уже по грудь зомбака. А Марафет не стал раздумывать и почти в упор жахнул по нечистику. Картечь снесла тому башку и жёлтая пена густым ключом медленно забила из шеи. Но зомбак продолжал переть вверх. Чипуштан держал его на прицеле. Тут Марафет вспомнил, что алмазник, наверно, раскидал задницей накиданные лепестки раздуй-травы там, где уселся. Поглядывая на растущего урода, Марафет достал стрелялку и подсыпал травяного оберега возле осинки. И буквально сразу там мелькнула тень. И сразу нанесло сырого земляного запаха.

— Шары тут! — крикнул Марафет. — Сиди, не прыгай, не пройти им.

— А с этим что делать?! — Чипуштан, тоже обернувшийся на сырость, опять взял на прицел безголового. — Он уже весь вылез!

— Вали его! — крикнул Марафет. — Отрывай ноги, руки!

Сам он вскочил и оглядывался по сторонам. Вдруг справа и слева вспыхнули белые фонари. Объекты явно давали сигналы. Но от тусклого неживого света сразу потяжелела голова.

— Твари! — скрипнул зубами Марафет и перепрыгнув через обережный круг, выхватил нож и дважды крестовыми ударами развалил бочину ближайшему шару. Тот дёрнулся, хлынула тягучая тёмная жидкость из ран. Но зато погасли фонари и голове полегчало.

Стараясь не тронуть лепестки, Марафет заскочил обратно. Он хотел отогнать и второго объекта, но замер на миг. Безголовый зомбак как раз вылез полностью, но земля под ним осталась нетронутой. Это поразило Марафета и Чипуштана. Но только на миг. Нечистик быстро шагнул за пределы ведьмина круга. Алмазник спокойно, как в тире, одним выстрелом отшиб руку твари, вторым ногу. Зомбак рухнул, скребя по земле уцелевшей рукой. Но её тут же отстрелил Марафет. А Чипуштан, перезарядив ружьё, отшиб уроду и вторую ногу. Картечь в упор рвала нечистика в клочья.

Из ран валявшегося зомбака вытекала быстро густеющая и твердеющая жёлтая пена, торчала обрывки толстых и тонких струн.

— Гляди! — дико заорал Чипуштан и ткнул стволами в сторону ведьминого круга. Оттуда полз ещё один зомбак.

— Ну, твари! — спокойно оскалился Марафет. Он не торопясь подошёл ближе и поднеся ружьё почти к волосатой макушке, вырастающей из земли, ударил дуплетом. На мгновение развалился череп и сверкнуло там янтарём. И тут же всё пропало — трава, и больше ничего! Даже ямки нет. Перезарядив двустволку, Марафет достал стрелялку и густо посыпал ведьмин круг внутри лепестками раздуй-травы. Прямо завалил там всё. К его удивлению, молодые крепкие грибы вдруг увяли, одрябли и начали рассыпаться на чёрные крошки.

Вдруг он выругался. Махоня удивлённо глянул на Толю, оторвавшись от экрана, где высматривал беглого алмазника. Но того не было видно, скрылся, матёрый, по всему заметно. Такого просто не ухватить.

— Забыл про избу Чики, — Мошев разворачивал беспилотник, поднимая выше. Он не хотел, чтобы его заметили. Мало ли что, есть секрет, надо хранить.

Камера беспилотника показала избу, никого рядом не было. Колдуны видели, что в неё заскочили Чика и алмазник. Но того вытащили нечистики вместе с пулемётом, так что Чика там один. Надо бы посмотреть, что делать станет. Однако всё поломалось.

Экран затрясся, Мошев стал жать кнопки на пульте, а Махоня углядел, как в кустах рядом с избой засверкали вспышки. Это бил пулемёт. Махоня даже отдёрнулся, испугавшись, что в него попадут. Через секунду беспилотник камнем рухнул вниз.

— Кончилось кино! — с досадой сказал Мошев. — Вот гад какой! Незаметно вылез и подобрал пулемёт. Скотина какая! Придётся новый беспилотник заказывать. А он денег стоит, и немалых.

На самый гребень очередного увала Алёха не стал подниматься, поосторожничал. Деревьев там не было, а на голой вершине его можно издалека заметить. Лучше пройти небольшой седловиной, там меньше шансов быть замеченным. Аккуратно обходя кусты и стараясь не греметь камнями под ногами, Алёха вышел на западную сторону увала. Глянув на бесконечную тайгу, он чуть прищурился. Где-то далеко в стороне от его пути торчал Буржуйский Камень. Близко к нему Алёха никогда не подходил из-за логовища алмазников. В окрестностях той горы они частенько собирались в конце сезона и сейчас лесной страж не собирался попадать к ним на глаза. Лишние встречи приносят ненужные проблемы.

Раньше Алёха, двигаясь на трассу, выбирал короткий путь — возле деревни Булдыри, но после истории с Тимуром он решил обойти её. Из-за этого и вышел на день раньше, чем собирался.

Тайга была полна жизни, тут и там перепархивали с веток птицы, рыжая белка высунулась из дупла, подёргала носиком и не заметив опасности, поскакала вниз, собирать шишки на зиму. На черничной поляне внизу слева — опять забыл Графиту наказать, чтоб собрал пару вёдер, — паслась медведица с тремя медвежатами. Два маленьких и один побольше, пестун. Огромная медведица порой садилась и оглядывалась. Вот её нужно обойти по большому кругу. Разорвёт просто на всякий случай, оберегая свой выводок. Вдруг Алёха вздрогнул, по лесу разнёсся шум мотоцикла, не громкий, но отчётливый. Движок затарахтел, смолк, и снова зашумел, удаляясь. Выдохнув, Алёха зашагал дальше. Это чурила балуется. Раньше в здешней тайге его не бывало, холодно для этой шумливой птицы, но появился и тут пару лет назад. Пугает местных жителей, оболтус.

Забирая к югу, часа через два Алёха вышел к гари. Много лет назад тут прошёл лесной пожар, пустое место затянул иван-чай и малина, хотя уже поднимались и берёзки. В заросли Алёха не полез, решил обойти по лесу. Он хоть и сорный здесь, ивняк, крушина, рябина, но идти полегче, чем по гари. Тем более там можно наткнуться на медведя. Косолапые любят малину. И только Алёха про них вспомнил, как в малиннике кто-то ворохнулся. Закачались стебли, послышалось шуршание. Алёха притормозил, огляделся и тихонько укрылся за ёлочкой, поглядывая на малинник. Если там медведь, то можно спокойно дальше идти, а если опять медведица с медвежатами, лучше обождать.

Стебли закачались сильнее, и вдруг из зарослей вырвались, махая крыльями, пёстрые рыжеватые птички. Небольшая стая молча пронеслась над малинником и скрылась в лесу. Рябчики. Они как и медведи, обожают малину. Кто-то их спугнул или наелись уже, вот и снялись. Выйдя на опушку, Алёха заметил кружащих в небе ястребов. Вот кто и спугнул рябчиков. Сейчас их в лесу не найти, отсидятся, а ближе к вечеру снова в малинник нырнут.

Немного постояв, Алёха прикинул, что до места нынешней стоянки, где планировал ночевать, ещё полчаса ходу. Время есть, шёл он с утра быстро, можно и самому ягод поесть, пока рябчики не обобрали. Он медленно зашёл в заросли малины и проторчал там около часа — лесная малина хоть и мелкая, но очень сладкая и душистая. Обнаружились здесь и медвежьи следы. Судя по свежесломанным стеблям малины и помятым, ещё только поднимающимся кустикам иван-чая, косолапый был тут с утра. Наелся и утопал отдыхать. Алёха набил карманы листьями малины — заварить вечером. У речки сорвёт ещё душицы и листочков чёрной смородины, лучше любого чаю.

Заросли иван-чая уже теснились здесь малиной и таволгой. Алёха подумал, что если всё будет хорошо, на обратном пути надо будет завернуть сюда, набрать листьев. Потом вспомнил, что около базы, километрах в пяти севернее, есть старая гарь. Можно и там посмотреть. Да и насушил он уже иван-чая в этом году.

Ночевал он уже вторая раз после выхода с базы. Небольшой костерок разжёг, пачку доширака с тушёнкой в котелке сварил, чаю напарил, кинул спальник на небольшой полянке, за кустами, что отделяли её от речки — ночью холодом от воды тянет. Конечно, все подходы раздуй-травой обложил. Во фляжку налил свежей заварки из листьев смородины и малины. После того, как залил мерцающие угли водой, лёг спать. Ночной лес продолжал жить своей жизнью. Тихо журчала речушка меж обкатанных валунов, в траве шуршал кто-то мелкий — то ли жук, то ли мышь, то ли горностай подкрадывался к стоянке, учуяв запах еды. Вдруг в лесу раздался протяжный гулкий зов, Алёха даже вздрогнул. Это лось затрубил, гон начался, видать. Дело к осени, скоро начнут бои за лосих.

Ещё подойдя к речке, он просканил окрестности — никого, ни зомбаков, ни объектов. И уже засыпая, Алёха понял, что его тревожило. Таинственных врагов он не засекал уже вторые сутки. И вообще, как вышел с базы, ни разу их не обнаружил. Такого он не помнил несколько последних лет. Бывало, что возле базы никого из них не проявлялось, но очень редко. Где-нибудь да маячили, один, два. Раньше объекты одни шатались, потом, как деревни стали зорить, так и зомбаки замелькали.

Даже сон пропал, Алёха открыл глаза. Яркие августовские звёзды сияли в прозрачном небе. Таёжные звуки потихоньку утихли, только всё пела свои вековые песенки неумолчная речка. Ничего толкового в голову не приходило, но стало тревожно. Что-то происходит в лесу, непонятное. Как бы не пришлось закрыться на базе. Придётся активировать защиту на монолите. Но сначала надо встретить Тимура. Эх, вернутся они дней через восемь-двенадцать, и то, если с ним всё в порядке. Графит один остался, но он парень с головой, почует опасность, никуда не пойдёт, будет его ждать. Хотя, ему к избушке надо, грев Марафету подкинуть. Справится. Жалко, ушёл далеко, связь не ловит. Ладно, сейчас ничего уже не придумать, надо выспаться.

Повернувшись на правый бок, лицом к речке, Алёха вскоре заснул чутким сном, ощутив в дремоте лёгкое веяние свежего ветерка от воды, пробившееся сквозь тальник. И уже не слышал, как осторожная рысь, выйдя к полянке, присматривалась, кто там лежит, нервно прядая пятнистыми ушами с забавными кисточками. Ветер с речки донёс до неё лёгкий запах человека и рысь, бесшумно ступая по подстилке из сосновых иголок и маленьких хрупких веточек, ушла вглубь леса.

Утром встал, глотнул настоя из фляжки, собрал вещи и зашагал на юг, к трассе, стараясь держаться подальше от тех мест, где могли быть жители Булдырей. Они сейчас наверняка паслись на черничных полянах или выползли за грибами. Алёха прикинул, где булдырчане смогут проехать на машине от своей деревни и двигался так, чтобы оставить между собой и этими местами речки и лога.

Дневку решил не устраивать, просто скинул рюкзак и сев на мягкий мох, откинулся спиной на берёзу. Попил настою, и с увала огляделся. Везде тайга, лёгкий сиверко качал верхушки деревьев, где-то далеко на востоке бродили серые облака, к дождю, наверно. Надо побыстрее идти. Если шагать по лесу в дождь, промокнешь до нитки, спасения нет ни в какой одежде, а пережидать его — время терять, неизвестно, на сколько он зарядит. На Северном Урале он и месяц может поливать. И ещё, дождь замоет следы, если вдруг кто тут двинул за ним. Так что надо поторопиться, пока вёдро, как можно ближе к трассе выйти.

Глянув ещё раз на серые облака, Алёха поднялся, накинул на плечи рюкзак и быстрым волчьим шагом понёсся к югу. Он планировал выйти к деревне Сыпучей на Вишере, а там договориться с местными, чтоб докинули до Красновишерска, а если повезёт, то и в Соликамск. Пройти надо было километров тридцать лесными тропами. Привычному человеку нормально часов за шесть-семь. Особенно если знаешь эти тропы. Алёха знал.

Иногда поднимаясь на увалы, он поглядывал влево, там всё больше и больше становилась Красавица-гора. Когда окажется она сзади, значит уже водораздел речек Шалюга и Писаная. Идти меж ними и как раз к Сыпучей выйдешь.

Вот и сухой лог, одна из примет. Здесь где-то огромная ёлка с подпалиной, ага, вот она. Под ней идёт тропиночка, кто не знает про неё, в обход топает, потому что в логу бурелом лютый. Присев, Алёха нырнул под широкие еловые лапы, выскочил из-под них почти на краю. Вот и тропочка наискосок тянется, пригляделся к ней, никаких следов нет, заросло вокруг густо заячьей капустой, листки не тронуты, не помяты. Давно тут никто не хаживал.

Осторожно спустился Алёха в лог, проходя мимо толстых иструхлявевших стволов, кое-где приходилось даже протискиваться. Так, вот и прорубленный в буреломе ход, это он сам года три назад постарался. Отсюда налево и вверх. На секунду остановился Алёха, глянул вверх, а неба нет. Всё застилают длинные ветви, покачивающиеся слегка. Потрескивают иногда деревья на краях лога, падают лёгкие иголочки. Выбрался наверх Алёха, проскользнул меж двумя тополями, стараясь не мять и не ломать подрост, ещё минут пятнадцать кружил меж деревьев и выскочил на прогалину, густо заросшую пиканами. Значит, вода здесь близко. Шалюга где-то рядом.

Пиканы хрупкие, чтоб не ломать стебли, Алёха обошёл прогалину. Берёзовая рощица с лопухами и прочей сорной травой, небольшой спуск и вот чистый угор. Тут Шалюга внизу.

Вдруг Алёха, уже почти выскочивший на угор, притормозил. Прямо перед ним, метрах в десяти, женщина в зелёной длинной фуфайке и багряном с золотыми узорами платке присела и рвёт траву. Пригляделся Алёха, она с выбором собирает, значит, травознайка какая. Из Сыпучей что-ли? Вроде не помнит там никого в таком наряде. Приехала, может, из города, за травами? Конечно, можно на глаза не показываться, обойти, да ладно, всё равно в деревне встретятся, а сейчас и расспросить её можно, что да как. Может, она и едет в Красновишерск.

— Добрый день, — негромко сказал Алёха, бесшумно подойдя к женщине. Она глянула на него снизу вверх и поднялась. Циничный разумнист, расчётливый математик и прожжённый таёжный житель ощутил ком в горле, а руки на миг ослабли. Она скинула платок на плечи и заглянула ему в глаза. Алёха невольно качнулся к ней, но удержался.

— Здравствуйте! — негромко сказала она. Густые чёрные волосы, ярко-голубые глаза, ослепительно белая, как чистейшего фарфора кожа, тонкий нос как у святой со строгановской иконы и плавный полукруг подбородка. Алёхе захотелось обнять её и не отпускать, только держать мягко в руках. Она почуяла его, но не отшатнулась, не испугалась, только пошире раскрыла глаза и глубоко вздохнула, по бархатным щёчкам покатился нежный румянец.

— Вот как оно случилось, — прошептала она.

— Вы цветы любите? — глупо спросил Алёха, и где-то там, в космической глубине прошлых мыслей ворохнулось что-то знакомое. Кто-то так говорил. Или нет.

— Люблю, — она подняла повыше корзинку с травами. — Змееву траву, то есть чистец, да тирлич-траву собираю. Перед дождём их надо брать, силы больше.

— Меня по имени Александром зовут, — Алёха обеими руками взял корзинку и поднёс к лицу. Медовый аромат с чуть горьковатой ноткой плавно окутал его: — Сладко пахнет. Здесь недалеко чёрная трава есть на полянке, больше нигде нет.

Она кивнула:

— Давно ищу. А на этой полянке что ни трава, то золото. А вот чёрной травы нет. Меня Сальяной зовут.

— Давайте чаю попьём, — Алёха зачарованно глядел в её васильковые глаза. — У меня душица есть.

Они спустились к берегу Шалюги, разожгли костёр и молча, только лишь поглядывая друг на друга, пили горячий ароматный, пахнущий доброй тайгой настой.

— Я в Соликамск собрался, — Алёха поставил кружку в траву. — А вы откуда?

— Я из деревни Булдыри, — ответила Сальяна.

Алёха улыбнулся, надо же, он тамошних избегает, а они на дороге ему встретились.

— Мой муж Клим Мошев.

— Гаишник, — чуть кивнул Алёха.

— Ага, — улыбнулась Сальяна. — Вы на туриста не похожи, и на грибника тоже.

— Путешественник я, — Алёха взял кружку и немного отхлебнул. — Разумнистом был в городской жизни.

— Умный, значит, человек, — Сальяна протянула ему руку, он взял её в ладонь, прохладная, сухая, узкое запястье, на нём кожаный браслет с нашитыми красными и прозрачными камнями.

— Любишь его? — спросил Алёха, держа её ладошку обеими руками.

— Ещё не решила, а сейчас не знаю.

Алёха поднялся, взял её на руки и поцеловал в горячие мягкие алые губы. Сальяна тут же выскользнула и обхватила его, уткнув голову в грудь лесного стража. Они стояли молча, с закрытыми глазами, а вокруг носились звёздные вихри, галактики разрывались миллиардами пылающих потоков, сияние всех солнц окутывало их, а сердца бились медленно, такт в такт.

— Давай допьём душицу, — Сальяна улыбнулась и отшагнув назад, взяла свою кружку и вдруг она удивлённо взглянула на Алёху: — Я не чуяла, как ты подошёл. У тебя же оберега нет, как так? Ты алмазник? Нет, нет.

— Не нужен мне оберег, — чуть прищурился Алёха. — Ты как здесь оказалась, далеко ведь до Булдырей?

— Машина у меня в Сыпучей стоит.

— Добросишь до Красновишерска? — Алёха выплеснул в речку одёнки и сполоснул кружку. Постоял, опустив голову и повернулся к ней:

— Я тебя заберу с собой!

— Не спеши, — Сальяна улыбнулась и поднявшись на цыпочки, прижалась к нему щекой, он поневоле вдохнул запах волос — чуть пряный, сладковатый и пьянящий.

Слегка оттолкнулась, опять улыбнулась:

— Пойдём, я тебя до отворота на Чердынь доброшу. Вижу, дело важное у тебя,. его сделай. Потом увидимся.

Алёха вспомнил о Тимуре. И впрямь забыл, влюбившись сходу в лесную колдунью. Чары понемногу истаивали, и Алёха сразу же просканил обстановку.

Сегодняшний вечер нельзя пропустить, он особый, немного прохладно, но ни ветерка, а звезды какие- загляденье. Рутина домашних дел перемещается на второй план, надеваю куртку, шапку, прыгаю в валенки и через лес в ближайшую деревню на прогулку.В лесу волшебно: вокруг мачтовые сосны, а над порталом- дорожкой шлейф от падающего света  и мигающие огоньки ярких бусинок. Ловлю их и  они выстраиваются по путеводной нити, иду, подняв голову вверх, от одной до другой. И вот, соседняя деревушка, знакомые фонари встречают, как-будто кланяются, как не ответить на такое приветствие, кланяюсь ими тоже, но взгляд стремиться наверх, туда где красота тёмного ночного неба начала марта падает прямо  в сердце и завораживает, как колдунья.А ведь не зря говорили сторожилы, что эта деревня- деревня колдунов. Что они имели ввиду? Я , кажется, начал понимать, речь вовсе не о ведьмах-заговорщицах и ведьмаках, хотя и они тоже есть,  другое небесное колдовство падает сверху, надо только поднять голову, разглядеть и пропустить через себя, почувствовать..Так, незаметно, я уже в конце деревни, разворачиваюсь, чтобы повторно ощутить приближение вселенной  и морозное дыхание леса. Каждый мой шаг, вдох, выдох- это разговор с этим удивительным деревенским звёздным  миром. Я в эти мгновения возвращаюсь в свое далёкое советское детство и вспоминаю, как мы с пацанами забирались на горку и все вместе смотрели на звезды и сосали варежку. Это небо оттуда, из глубины времён, и оно такое же красивое и загадочное, мне это надо.

Задумайтесь , мы привыкли жить вниз головой, в крупных городах из-за яркого уличного освещения и высоток почти не видно звёзд, и люди болеют, теряют надежду, заражаются мнимыми ценностями. Признаюсь, я сам был их тех, кто считал, что жизнь есть только в столице. Бесспорно, там есть деньги, много денег, но вот только звезды за деньги не купишь, как и здоровье, вдохновение и любовь, поэтому  все дела днем, а вечер- это встреча, моя встреча со зведами, и дай Бог Вам их увидеть тоже,  рассказать о наболевшем , зная, что они не предадут.

В пору моей прорабской молодости довелось мне работать на одной важной стройке в Таджикистане, под Ленинабадом, среди скалистых предгорий. Но буквально в получасе езды от нашего объекта находилось Кайраккумское водохранилище – огромная продолговатая чаша, заполненная водами Сырдарьи. Даже в не самом широком месте ее противоположный берег терялся в голубоватой дымке. Словом, настоящее море!

С запада к этой чаше подступал зеленый курортный городок Кайраккум, а от него вдоль северного берега цепочкой тянулись дома отдыха, санатории, пляжи… Имелась даже бухточка, где выдавали напрокат водные велосипеды и катамараны, и откуда 2-3 прогулочных катера возили туристов в «морские» круизы…

Не знаю, ездят ли туристы в те края сейчас, но в ту пору там по профсоюзным путевкам отдыхал народ со всех уголков Союза. Благодатный климат, дешевые фрукты и овощи, чистый воздух, солнце, море, потрясающие горные пейзажи, восточная экзотика – чего еще желать? И уж, конечно, на этом фоне курортные романы завязывались сами собой. Впрочем, о них позже.

Мне, как руководителю среднего строительного звена, полагался по должности легковой автомобиль. Это был старенький и пропыленный, но вполне ходовой уазик, которым я сам же и управлял. То есть, у меня имелась возможность при первом же удобном случае зарулить к водохранилищу и хотя бы на четверть часа окунуться в блаженную прохладу. Чем я и пользовался. В основном, конечно, после работы, по вечерам.

Вышло так, что в первые же дни я свел знакомство с капитаном одного из прогулочных катеров – Володей, моим ровесником. Он обмолвился, просто так, что у него проблема с машинным маслом для двигателя – тогда это был страшный дефицит. На следующий вечер я привез ему гостинец – столитровую бочку масла, после чего обрел в лице Володи серьезного друга.

Он сделал ответный ход, устроив мне обзорную экскурсию по всему фарватеру водохранилища, а затем бросил якорь у небольшого песчаного островка, находившегося примерно посередине этого рукотворного моря. Люди на пляже казались отсюда маленькими точками. Противоположный берег был и вовсе безлюдным. Размером островок не превышал теннисный корт, а над водой возвышался едва ли на ладонь-полторы. Здесь не росло ни травинки. Тем не менее, это был реальный остров.

Володя доверительно объяснил мне, что ни он, ни его коллеги туристов сюда не возят. Этот островок экипажи держат для себя. Собираются здесь иногда все вместе, с подругами, ставят катера на якорь и расслабляются немного. Но это – в конце сезона, когда наплыв отдыхающих иссякает и появляется свободное время. А сейчас некогда, сплошная запарка. Островок свободен до конца лета, и если у меня появится желание, я могу воспользоваться его уединенностью. Он, Володя, готов в любое время доставить меня сюда вместе с моей подругой. Только надо предупредить заранее.

Вскоре я познакомился с молодой привлекательной женщиной из Новосибирска. Сейчас я уже не помню всех обстоятельств нашего знакомства, да и черты ее лица стерлись из памяти, но вот ее улыбку вижу как живую. И ее глаза – глубокие, зеленые, колдовские.

Не хочу произносить цветастых фраз, поэтому скажу коротко: это была неодолимая взаимная приязнь, лишь усилившаяся после первого сближения.

Наутро я спросил ее:

«Хочешь, подарю тебе Остров Любви?»

«Остров? – улыбнулась она. – Остров – да еще Любви – мне никогда не дарили. Конечно, хочу!»

В ближайший выходной, около полудня, Володя отвез нас на остров и оставил там до вечера. Разумеется, я припас тент, одеяла, сухое вино, фрукты, замариновал шашлыки… Мы купались голыми, бегали, хохоча, друг за дружкой, катались, обнявшись, по песку, танцевали под «Спидолу»… Было ощущение безграничной внутренней свободы, абсолютной раскованности, полного слияния с природой, словом, чего-то такого, что весьма редко посещает нас в обыденной жизни и о чем мы неосознанно тоскуем. На этом раскаленно-влажном песке, среди водной глади, в которой отражались снежные вершины Гиссаро-Алая и белесое азиатское небо, я был совершенно счастлив. И она, уверен, тоже. Мы утратили всякое представление о времени. И немало удивились, когда вблизи обрисовался катер Володи. Как, уже вечер?!

Еще не раз моя зеленоглазая благодарила меня за этот сказочный подарок – Остров Любви.

Но всё хорошее имеет обыкновение заканчиваться. Истек срок ее путевки. Билет на самолет был куплен заранее.  Дома ждал муж.

Я до сих пор уверен: скажи я тогда – «останься!», она осталась бы. Но…

Я сам отвез ее в аэропорт.

Перед выходом на посадку она пристально взглянула мне в глаза и тихо произнесла:

«Милый, мы с тобой больше никогда не увидимся в этой жизни. Вспоминай иногда обо мне. И живи, как тебе хочется. Если завтра у тебя появится новая женщина, пусть так и будет. Наверное, ты ее тоже повезешь на наш остров. Вези. Прошу только об одном: не дари один подарок дважды. Да еще другой женщине… - тут она как-то загадочно улыбнулась: - Впрочем, у тебя и не получится. Даже если захочешь. Ведь я колдунья, и  этот остров теперь заколдован…»

Мы обменялись прощальным поцелуем.

… Через пару-тройку дней на вечернем пляже мне встретилась стройная брюнетка из Ростова. Чего скрывать – закрутился новый курортный роман. Но ему недоставало каких-то токов. И тогда я, невзирая на предостережение моей зеленоглазой колдуньи, а может, и вопреки ему, легкомысленно решил повторить прежний сценарий.

«Хочешь, подарю тебе Остров Любви?»

«Ой, хочу, хочу!» - запрыгала брюнетка.

Однако вылазку пришлось отложить на несколько дней. К нам на объект нагрянула  комиссия, и теперь я был занят даже по вечерам. Из-за этого не удалось заранее договориться с Володей. Впрочем, что за беда? Лето было в самом разгаре, и я знал, что по-прежнему могу рассчитывать на Володину дружбу.

В первый же свободный денек я помчался к своей брюнетке. На заднем сидении машины лежали те же одеяла, тот же тент, такой же набор продуктов, та же емкость с маринованным мясом, та же «Спидола»…

«Интересно, - думал я, руля по главной улице городка, - какие такие неожиданности могут помешать мне бросить Остров Любви к хорошеньким ножкам новой любовницы? Притом, что я совершенно не верю в колдовство, магию и прочую чепуху…»

Я выехал на дамбу, с которой открывался вид на водохранилище, и… От увиденного волосы на моей голове встали дыбом. Нога сама утопила педаль тормоза. Мне даже почудился где-то рядом серебристый смех моей зеленоглазой.

- Что же ты увидел? – подался к рассказчику слушатель, забывший на миг о своих бедах.

- Правильнее спросить, чего я не увидел? А не увидел я моря! Его не было! Оно исчезло, ужавшись до размеров реки! Ушедшая вода обнажила обширные участки суши грязноватого оттенка. Остров Любви слился с десятками других песчаных бугорков. А катер Володи, в ряду других катеров, стоял на приколе у самого дальнего причала.

- Ты хочешь сказать, что она действительно была… колдуньей?

- Каждая женщина немножечко колдунья.

- Нич-чего себе, немножечко! Да тут же целое море!

Рассказчик усмехнулся:

- Море, но рукотворное. То есть, регулируемое. В ту пору чуть не все равнинные земли Средней Азии засевались хлопчатником. А эта культура нуждается в поливах. Вдобавок, лето выдалось на редкость засушливым… И вот воду, накопленную в природной чаше, пустили на плантации. А поскольку основная площадь водного зеркала лежала над мелководьем, то обнажились весьма обширные участки. И вправду, создавалось впечатление, что море куда-то улетучилось.

- Хм! Пусть так. Но каким образом о предстоящем сбросе воды узнала твоя зеленоглазая?

- Она ведь обитала в доме отдыха. Вся обслуга там из местных. А уж местные про воду всегда знают всё – почти у каждого свой поливной огородик и сад. Моя колдунья умела приваживать окружающих, вот с ней и делились новостями.

- А почему твой Володя тебя не предупредил?

- Я же объясняю, что не общался с ним в последние дни. Притом, он мог считать, что я осведомлен о столь важном событии. А я не знал. Голова была занята другим.

- Всё равно не пойму, как всё это могло так точно совпасть!

- Уж тут-то без колдовства явно не обошлось, - лукаво сощурился рассказчик. – Но до чего же красиво она напомнила о себе! Ах, какая умница! – он поднял свой бокал: - Давай выпьем за обаятельных, проницательных, изобретательных и артистичных женщин!

Беседа потекла уже по новому руслу, и жалобных речей не звучало более за столом до самого вечера.