«Одиссея» Кристофера Нолана. Война, после которой невозможно вернуться домой.Разбор смысла фильма (осторожно спойлеры)
В наше время любить фильмы Нолана в кругах киноманов считается чуть ли не моветоном, но я не боюсь сказать, что его ленты мне очень импонируют. Как только выдалась возможность, сходил на «Одиссею», жаль только, что не на IMAX-версию. Весь бугурт по поводу лоббирования woke-повестки и того, что Нолан якобы прогнулся, пропустил мимо ушей, прекрасно понимая, что он всегда хорошо разбирался в маркетинге и умеет разжечь интерес к фильму задолго до премьеры. Рецензия вообще не об этом. Прочитав некоторое количество обзоров от именитых критиков, понял, что «Одиссею» большинство вообще не поняло. Точнее, не так. Недопоняло её настоящий смысл, причём, кажется, даже сильнее, чем в своё время некоторые предыдущие работы Нолана.
Больше всего удивило количество рассуждений про ПТСР Одиссея. Понятно, что человек после десяти лет войны и ещё десяти лет скитаний не может остаться образцом психического здоровья, только сводить происходящее к травме ветерана слишком просто. Проблема Одиссея не в том, что он увидел ужасы войны, а в том, что часть этих ужасов стала возможна благодаря его собственному уму. Это важная разница. Нолан вообще убирает из истории привычное божественное объяснение происходящего и переводит всё в область человеческих решений. Даже Афина здесь воспринимается не как богиня, спустившаяся с Олимпа наставлять любимого героя. После падения Трои Одиссей видит молодую девушку, которой на его глазах отрубают голову. Меч держал не он, но ворота в город открыла именно его идея. Потом эта девушка возвращается к нему в образе Афины, и разговоры с ней больше похожи на разговор с умершей частью самого себя. Не бог преследует Одиссея за грехи, он сам уже знает, что сделал.
Хотя началась эта история ещё раньше, когда Агамемнон решил принести в жертву собственную дочь. Его решение можно объяснить необходимостью, интересами государства, войной, в которой уже задействованы тысячи людей. Наверняка самому Агамемнону тоже было нелегко. Только Ифигении от всех этих объяснений не легче. В тот момент впервые появляется правило, которое потом будет преследовать героев до самого финала: существует цель, ради которой человеческой жизнью можно пожертвовать. После этого моральная граница никуда не исчезает, просто становится подвижной. В следующий раз переступить её уже легче, особенно если причина кажется достаточно веской.
Тут Нолан очень зло проходится и по самой легенде о Троянской войне. Тысячи лет нам рассказывают красивую историю о Елене, из-за которой поплыли корабли и погиб целый город. В фильме она появляется с изуродованным лицом, и сложно воспринимать это случайностью, особенно после слов о том, что Елена по большому счёту никому не нужна, Агамемнона интересуют торговые пути. Получается довольно знакомая история. Реальная причина войны слишком прозаична, поэтому ей необходим красивый повод, который можно продать тем, кто потом будет за него умирать. Война за женщину звучит куда благороднее войны за торговлю. А потом нам показывают эту самую женщину и результат той самой «защиты её чести». Очень простая сцена, но вся героическая легенда после неё начинает выглядеть откровенным фарсом.
Синон здесь вообще заслуживает отдельного внимания. Антиной не хочет идти на войну и обманом делает так, что вместо него отправляют другого человека. Фактически он ставит свою жизнь выше жизни Синона. Поступок подлый, но хотя бы понятный. Дальше появляется Одиссей, у которого мотив уже намного благороднее, только для самого Синона разница небольшая. Его опять используют. Причём Нолан делает одну очень важную вещь: Синон не знает правды о коне. Он искренне верит в историю, которую рассказывает троянцам, поэтому и убеждает их. Хорошего актёра можно заподозрить во лжи, а человек, который сам считает свои слова правдой, будет куда убедительнее.
И вот здесь возникает, пожалуй, одна из главных идей фильма. Первым Троянским конём был сам Синон. Одиссей поместил в человека ложную идею так, чтобы тот даже не понимал своей роли, и отправил к врагу. Деревянный конь потом просто повторил этот принцип в физической форме. Снаружи находится то, чему можно доверять, а внутри уже спрятано оружие. Поэтому изобретение Одиссея страшно не количеством спрятавшихся внутри солдат и даже не тем, что Троя в итоге сгорела. Он нашёл способ превратить доверие в слабость человека.
На этом держится весь закон Зевса, xenia, которому Нолан уделяет столько внимания. Никакой особой религиозной мистики здесь не требуется. Если человек пришёл к тебе как гость, он должен рассчитывать, что его не убьют. Хозяин, в свою очередь, должен быть уверен, что гость не воспользуется открытой дверью для нападения. Без такой договорённости общество долго не просуществует. Троянцы ещё живут по этим правилам, поэтому верят Синону и принимают дар. Одиссей понимает их правила лучше, чем они понимают его замысел, и использует именно это против них. Военную задачу он решил блестяще. Только вместе с ней случайно решил и другую: доказал всему миру, что договор можно нарушить, если результат того стоит.
Отсюда становится понятен один из самых сильных поворотов фильма с народами моря. Все боятся каких-то варваров, которые однажды приплывут и уничтожат существующий порядок, а в итоге этими варварами оказываются сами греки. После десяти лет войны они не могут просто сложить оружие и вернуться к прежним правилам. Если вчера можно было грабить город и убивать его жителей, потому что они враги, то завтра очень легко найти новую причину сделать то же самое уже с соседями. Цирцея показывает это почти буквально, превращая воинов Одиссея в свиней. Не похоже, что смысл сцены заключается в обычной сказочной магии. Её монолог о животной ярости слишком хорошо объясняет происходящее. Она просто показывает внешне то, чем эти люди уже стали внутри. Вернуть человеческое лицо гораздо проще, чем вернуть человеку те ограничения, которые он годами учился переступать.
Очень интересно с этим рифмуется слепой свинопас Эвмей. Он хороший человек, верный хозяину, любит Телемаха и явно не пытается вырастить из него чудовище. При этом именно он учит мальчика пользоваться оружием и быть хитрее противника. Его слепота выглядит слишком подчеркнутой, чтобы считать её случайной деталью. Здесь легко увидеть армию как систему. Внутри неё могут находиться совершенно нормальные люди, которые выполняют долг и передают следующему поколению навыки, необходимые для войны. Они не обязаны быть жестокими, чтобы однажды наученный ими человек применил эти знания. Эвмей не видит конечного результата, он просто делает то, что считает правильным.
Сцена с луком на этом фоне кажется почти не связанной с основной темой, хотя она очень точно показывает, почему именно Одиссей оказался человеком, способным придумать Троянского коня. Все женихи пытаются натянуть лук практически одинаково, работают руками, упираются, воспринимая испытание как проверку силы. Одиссей делает иначе. Он садится, фиксирует лук через тело и подключает спину с собственным весом, получая совсем другой рычаг. Судя по конструкции самого оружия, усилие там должно быть огромным, но Одиссей справляется не потому, что физически сильнее всех присутствующих. Он просто понимает механику лучше остальных. То же самое произошло с Троей. Все много лет думали, каким образом разрушить стену, а Одиссей первым понял, что стену вообще не надо разрушать. Нужно сделать так, чтобы ворота открыли сами.
Вот здесь становится особенно заметна связь с «Оппенгеймером». Не в том примитивном смысле, что один придумал коня, а другой атомную бомбу. Оружие появляется уже в самом конце цепочки. До него должен появиться человек, способный решить задачу, которую остальные решить не смогли. Интеллект Одиссея вызывает восхищение, когда он натягивает лук, и становится пугающим, когда точно таким же способом начинает разбираться в людях. У любой системы можно найти слабое место, только человек всё-таки не механизм. Способность придумать работающий способ победить ещё не даёт права этим способом пользоваться.
В этом и заключается опасность интеллекта без морального ограничения. Глупый человек может натворить много бед, но его возможности конечны. Очень умный способен сначала найти решение, а потом ещё и настолько убедительно объяснить самому себе его необходимость, что перестанет видеть проблему. Агамемнон наверняка мог обосновать жертву дочери, Одиссей — необходимость своего плана. Антиной тоже нашёл причины, по которым именно его жизнь должна оказаться важнее жизни Синона. Ум вообще прекрасно умеет обслуживать уже принятое решение. Поэтому страшно не само оружие, а момент, когда человек перестаёт спрашивать, допустимо ли его использовать.
Аид заставляет Одиссея столкнуться уже с результатом такого мышления. Там он боится не чудовищ, а собственных погибших людей. Чтобы мёртвые смогли заговорить, требуется жертвенная кровь, и сама эта деталь довольно точно ложится на весь фильм. Война закончилась, но даже разговор с погибшими снова требует крови. Особенно хорошо здесь работает привычная фраза Одиссея о том, что живые важнее мёртвых. В обычной ситуации с ней невозможно спорить: нет смысла губить ещё нескольких людей ради тела уже погибшего. Только тот же Одиссей удивительно легко делает живого человека мёртвым, если считает это необходимым для результата. Синон ведь тоже был жив. Получается, сама ценность жизни им прекрасно понимается, пока чужая жизнь не начинает мешать идее.
Сирены работают уже с другой стороной этой проблемы. Они дают Одиссею не столько соблазн, сколько возможность услышать то, что потеряно навсегда. Его настоящая пытка заключается в необратимости. Можно понять свою ошибку через десять лет, можно раскаяться и стать совсем другим человеком, но мёртвые от этого не воскреснут. Лотос у Калипсо поэтому тоже выглядит вполне логичным продолжением. Она не заставляет Одиссея забывать и не держит его насильно. Он сам ест лотос, потому что ему нравится возможность хотя бы ненадолго избавиться от памяти. Потом намного проще обвинить Калипсо, хотя она довольно точно отвечает, что смогла вылечить его тело, но не голову. А как вылечить человека от воспоминания о собственном поступке? Это не болезнь. Он просто слишком хорошо помнит, что сделал.
Когда Одиссей наконец возвращается на Итаку, история с Синоном замыкается ещё раз. Он приходит в собственный дом именно под его именем. Когда-то Одиссей спрятал свой замысел внутри Синона и отправил его к троянцам, теперь сам прячется внутри имени человека, которого предал. Снова обман, снова проникновение туда, куда напрямую попасть невозможно. В этот момент становится совсем очевидно, что Троянский конь не был деревянной статуей. Конь — это сам способ решения проблемы, когда доверие другого человека становится инструментом против него.
Итака к этому моменту уже практически превратилась в Трою. Слуги Одиссея предали хозяина и Пенелопу, женихи пользуются чужим гостеприимством, одновременно полностью нарушая его смысл. Закон Зевса перестал работать уже внутри его собственного дома. И обвинять в этом только женихов было бы слишком просто. Одиссей сам когда-то доказал, что правило можно нарушить при достаточной необходимости. Теперь это правило перестало быть правилом.
Отсюда совсем иначе воспринимается его желание не дать Телемаху участвовать в расправе. Объяснять всё возможным изгнанием сына слишком поверхностно. Одиссей наконец понимает, чем заканчивается первый шаг, и пытается хотя бы здесь остановить цепочку. Синона он не вернёт, погибших товарищей тоже, сгоревшую Трою тем более. Остаётся сын, которому ещё необязательно становиться новым Одиссеем. Пусть кровь останется на руках отца. На короткое время даже кажется, что Нолан оставляет какую-то надежду: старая цивилизация погибнет, но молодые построят другую.
Только Телемах уже убил человека, пока отец этого не видел. Причём обманом, используя именно ту хитрость, которой его учили. Одиссей опоздал. Он только сейчас понял, что сделал со своим миром, а его способ мышления уже передан дальше. И вот здесь финал становится намного мрачнее обычной истории о смене поколений. Новая цивилизация действительно появится. Только если она снова будет строиться людьми, которые считают допустимым нарушить договор ради правильной цели, то итог будет тем же самым. Можно сколько угодно рассказывать потомкам истории о погибших государствах, но они ничего не изменят, пока каждый новый человек уверен, что именно его случай является исключением.
Вернувшись домой, Одиссей понял, что из-за его идеи, преступившей все принципы человечности и тот самый закон Зевса, сгорела не только Троя. В пепел обратился и привычный ему мир, и обратного пути уже нет. В этом и заключается антимилитаризм фильма. Не в очередной демонстрации того, что война страшная и люди после неё страдают. Нолан показывает куда более неприятную вещь: война начинается раньше первого удара, в тот момент, когда один человек решает, что существует достаточно важная причина поставить идею выше чужой жизни.
Одиссей нашёл способ выиграть войну, который никто до него не смог придумать. Он действительно победил.
Только домой после такой победы возвращаться оказалось уже некуда.
