Кукла пахла дешёвым шампунем и чем-то ещё. Чем-то кислым. Как будто внутри пластиковой головы застоялась вода. Мать купила её в переходе у метро. Продавец — старик с лицом, похожим на сморщенный целлофан, — сказал: «Последняя. Девочке понравится». Она не спросила цену. Просто отдала деньги. Сдачи не взяла.

Дочка назвала куклу Ляля. Обняла. Прижала к груди. И целый день не выпускала. Мать смотрела, как она играет. Как она шепчет что-то кукле в пластиковое ухо. Как поправляет ей волосы. Как укладывает спать в коробку из-под обуви.

Ночью мать проснулась от звука. Не громкого. Но чёткого. Как будто кто-то скребёт по стеклу. Она встала. Прошла в детскую. Дочка спала. Кукла лежала рядом. Глаза открыты. Стеклянные. В них отражался ночник.

— Мама, — сказала кукла.

Голос был детский. Чистый. Точный. Как у дочки. Мать замерла. Потом выдохнула. Улыбнулась. «Батарейки», — подумала она. Проверила. Батареек не было. Кукла была пустая. Пластиковая. Без механизма.

Она положила её обратно. Укрыла дочку. Вышла. На кухне выпила воды. В горле стоял ком. Она списала это на усталость. На недосып. На то, что муж ушёл. На то, что алименты не приходят. На всё сразу.

Утром дочка сказала:

— Мама.

Голосом куклы. Плоским. Синтетическим. С легким потрескиванием на конце. Как будто динамик хрипел. Мать уронила чашку. Та разбилась. Кофе растёкся по линолеуму. Тёмная лужа. Как кровь.

— Что ты сказала? — переспросила она.

— Мама, — повторила дочка. Тем же голосом. И улыбнулась. Улыбка была не её. Слишком широкая. Слишком ровная. Как у куклы. Пластиковая улыбка на живом лице.

Мать схватила куклу. Осмотрела. Открыла отсек для батареек. Пусто. Постучала по голове. Глухо. Как по камню. Она хотела выбросить. Но дочка закричала. Не своим голосом. Голосом куклы. «Не трогай!» — и мать отдернула руку. Пальцы сами сжались. Она не поняла, почему послушалась.

Днём дочка перестала говорить. Совсем. Только открывала рот. Беззвучно. Как рыба. А кукла говорила. Постоянно. «Мама. Мама. Мама». Как метроном. Как капель. Как что-то, что нельзя выключить.

Мать попробовала вынести куклу на помойку. Дочка шла за ней. Босиком. По снегу. Молча. С открытым ртом. Мать вернула куклу. Дочка улыбнулась. Пластиково. И села на пол. Глаза стали стеклянными. Как у Ляли.

Мать сидела напротив. На табуретке. Смотрела. В комнате пахло пластиком и чем-то кислым. Как изо рта. Как из куклы. Тишина была плотная. Как вата в ушах. Только кукла иногда говорила: «Мама». И это было единственное слово, которое ещё имело смысл.

Она поняла. Не сразу. Но поняла. Кукла не ожила. Кукла забрала. Дочка не умерла. Дочка ушла. Внутрь. Туда, где раньше была пустота. Туда, где пластик. Теперь там она. А кукла — здесь. С ней. С матерью. И кукла говорит. А дочка — нет.

Выбор был простой. Оставить куклу. Или дочь. Одна говорила «Мама». Другая — молчала. Стеклянные глаза. Открытый рот. Ни звука. Ни тепла. Только холод. Как от телевизора, который выключили, но он ещё гудит. Она протянула руку. К кукле. Взяла. Прижала к груди. Пластик был тёплый. Почти живой. Почти.

Дочка осталась на полу. Сидела. Смотрела в стену. Мать не обернулась. Она унесла куклу в спальню. Положила на подушку. Укрыла одеялом. Села рядом. И слушала. «Мама. Мама. Мама». Она гладила пластиковые волосы. Они были жёсткие. Как проволока. Но пахли шампунем. Как дочка. Раньше.

Теперь у неё была идеальная дочь. Которая всегда говорила «Мама». Которая никогда не плакала. Никогда не уходила. Никогда не вырастала. Никогда не бросала. Она была здесь. В её руках. Тёплая. Послушная. И голос. Тот самый. Детский. Чистый. Как будто ничего не случилось. Как будто всё хорошо.

Она закрыла глаза. Вкус железа во рту. Прикусила щёку. Не заметила когда. Кровь. Солёная. Настоящая. Она сглотнула. И улыбнулась. Пластиково. Широко. Ровно. Теперь они обе умели. Теперь они были семьёй.

За окном светало. Серый свет. Как вода в которой долго мыли руки. Она баюкала куклу. И пела. Колыбельную. Ту самую. Которую пела дочке. Когда та была маленькой. Когда та была настоящей. Когда та говорила своим голосом.

Кукла слушала. И в её стеклянных глазах отражалась мать. Уставшая. Пустая. Счастливая. Наконец-то счастливая. Потому что теперь никто не уйдёт. Никто не умрёт. Никто не вырастет. Никто не станет чужим. Только «Мама». Только вечность. Только пластик.

Она поцеловала куклу в холодный лоб. И прошептала:

— Я тебя никому не отдам.

В соседней комнате дочка сидела на полу. Беззвучно открывала рот. И в её стеклянных глазах не отражалось ничего. Даже темноты. Только пустота. Только конец. Только то, что остаётся после того, как всё выключили.

Колокольчик, весело моргнув, сказал что я уже 8 лет на Пикабу. Хочется поделиться. Или поплакаться. Или не знаю что. За всю жизнь впервые нахожусь в таком странном состоянии.

36 лет стукнуло месяц назад. Встретил под пальмами, терроризируя крабов и морских звезд. На жизнь не жалуюсь, мама-папа живы-здоровы, на даче в этом году отличные помидоры с огурцами, квартира не в ипотеку есть, комнат больше чем нас с котанами, машина есть, машиноместо есть, работа с доходом более 0,5м/мес. есть. Хорошая, добрая и созидательная профессия. Консультации оказываю, в своем деле соображаю. Жены и детишек только нет.
Все гнался, гнался куда-то. То квартиру побольше, то дачу побольше, то одно, то другое. И вроде все есть.

Но через 2 недели я увольняюсь "вникуда".

Сначала как-то незаметно расширялись задачи, появились помощники, потом подчиненные, а потом команда, в которой только двое сотрудников моложе меня.
Затем просто стал ловить себя на мысли что в работе нет прежнего азарта, интереса, созидательного зерна. Все чаще я стал заседать на совещаниях, чем заниматься реальными проблемами. Видеть собственное руководство чаще, чем собственных подчиненных. Раз за разом отвечая на одни и те же вопросы, поднимая одни и те же проблемы, и слыша одни и те же ответы.
Несколько месяцев назад поймал себя на мысли, что спрашиваю у подчиненного что-то, что всегда знал сам. Показалось, что сотрудник удивился не меньше моего такой абсурдной для моей рабочей группы ситуации. Всегда был сторонником того, что руководитель пусть и не может знать всех операционных тонкостей, но обязан быть "в материале", и владеть ситуацией на уровне макроменеджмента.
Потом ужесточился внутренний менеджмент. От запретов на отсутствие на рабочем месте в любое время, кроме обеденного перерыва и тотальной проверки всей деятельности (логирования экранов, телефонных разговоров, выгружаемых и загружаемых файлов), до совсем уж хтонических штук типа запрета на использование PrtScrn и ежедневной очистки в 18:00 всех папок на ПК, кроме системных (под соусом что все файлы должны быть строго на сервере).
На этом фоне (а также на фоне пары попавших под резкое увольнение сотрудников) стал замечать потерю мотивации у команды. Люди, ранее делавшие ошибки по-минимуму, начали делать по несколько ошибок в день. От логических и фактических (привет, прогнозы наполнения бюджета), до оформительских и орфографических. И что самое страшное - перестал видеть у них в глазах вину за ошибки. Зачем, если я при визировании документа все равно его хотя бы по-диагонали читаю и сработаю как редактор? При выгрузке документов мне на подписание столкнулся с грубейшей ошибкой на энное количество миллионов, под которой подписалось 4 нижестоящих звена. Собрал всех четверых, спрашиваю как так. Все смотрят друг на друга. Понимаю, что все рассчитывали, что за них проверит вышестоящий... Молчат...

Потом выборы эти. Проголосовать нужно строго в ДЭГ, строго в первый день - пятницу и строго до 10.00. Причем без утайки, письменное уведомление от отдела кадров. Отказался. Вызвали сначала к руководителю, затем к ГД. Отстоял право на голосование в бумаге, но согласился на голосование в пятницу вечером. Когда после работы приехал в УИК - было противно. Потребовали фотоотчет. Отказался. Своих сотрудников отправил на выборы, но сказал что отчитываться мне не обязаны.
Теперь - первые пост-выборные звоночки. Руководство вызвали на ковер. Будут сокращать объемы заказов в целом по отрасли. Руководство в свою очередь собрало руководителей групп и подразделений. Будут сокращать персонал. Цифру не назвали, но в первой волне - 20% штата, волн до конца года объявили три.

Сначала меня включили в первую волну. Не знаю, связано ли это с выборами или нет. Определили, кому передать дела, спросили сколько мне нужно времени на передачу дел, определили сроки. Потом вроде отменили решение. Потом снова включили в волну, но поменяли форму увольнения. Потом опять отменили. А коллеги все как один говорят, что после того приснопамятного совещания с объявлением планов по сокращению я будто другой человек. Стал улыбаться, смеяться, и в целом не похож на человека, которого собирались уволить.

А улыбаюсь и смеюсь я потому, что в те 2 дня, что решение об увольнении было в силе, я был как никогда счастлив. В моменте объявление о сокращении было как гром среди ясного неба. Но на следующее утро я думал о том, как проведу время с родителями. Как включу с отцом ящик и посмотрю какое-нибудь дебильное одноразовое кино под чипсы. Даже помню, когда мы это делали в последний раз. 9 лет назад, Стражи Галактики 2 это были. Как буду сидеть рядом с мамой и смотреть, как она шьет или еще что-нибудь. Как помогу им разбросать тяжелый мокрый снег на участке. Посижу с бабушкой и дедушкой, которые вечно что-нибудь напортачат в телефонах и потом приходится налаживать. Как закажу огромный книжный шкаф, который хочу заказать уже 3 года, потому что книги валяются по всей квартире десятками стопок, как куплю новую мебель потому что живу с перетащенной со старой квартиры, и которую уже давно пора сжечь. Как вместо костюма надену футболку с Чипом и Дейлом, которую надевал лишь однажды, и просто пойду гулять. Как наконец-то смахну пыль с велотренажера и впервые за год на нем позанимаюсь...

И сам не знаю, почему увольняюсь. То ли потому что внезапно понял, как 5,5 лет работы в компании могут быть спущены в унитаз одним совещанием, и не горю желанием оставаться, чтобы снова испытать это же чувство неопределенности через условный квартал/полгода/год. То ли потому что в погоне за жизнью вообще не успеваю жить, то ли потому что в моей работе отчетности стало больше, чем самой работы...

Я много раз встречал в книгах фразу в духе "он проснулся и понял, что не знает, для чего живет". И никогда ее не понимал. Всегда была цель. Сугубо материальная. Больше квартира. Больше земельный участок. Больше дача. Дороже машина. Круче машиноместо. Больше вспомогательных помещений. Больше денег на счетах. Но лишь после этого совещания я понял, насколько я несчастен. Не радует абсолютно ничего, хотя все есть. Даже такие базовые вещи как секс уже воспринимаются как "необходимость", а не как "удовольствие". Пытаюсь вспомнить, когда в последний раз был оргазм чувствами, головой, эмоциями, а не просто потому что ритм поймал - не помню... И ведь даже не курю и не бухаю, даже отвлечься не на что...

Когда у меня в юности не было ничего - я ощущал себя живым и нужным. На этом совещании, имея все атрибуты "успешного среднего класса", я за секунду ощутил себя выброшенным за борт отработанным механизмом. И мне это не понравилось. Как ощущали себя те, у кого ипотеки и дети - даже подумать боюсь.

Берегите себя. И своих близких. Уделите им время, пока еще есть возможность.
А я беру паузу. Пошло оно все. Я проснулся и не понимаю, для чего я вообще живу.

— Та-а-ак! И чего это мы тут такие сидим просто так? Почему не красимся и не прихорашиваемся? — чуть ли не залетела в комнату Насти Вероника. Власова даже подпрыгнула на кровати от неожиданности.

В левом нижнем углу монитора ноутбука мигало время: «07:30». Она закрыла крышку и уставилась на знакомую. Та широко улыбнулась и тут же села рядом, аккуратно разглаживая складки на юбке.

Сегодня она была одета в красивое, но не помпезное платье с корсетом. Вспоминая книги и фильмы, в голове Насти тут же сформировалось сравнение с какой-нибудь работницей в гильдии авантюристов — очень похожий фасон. Но при этом на Веронике оно выглядело просто великолепно, подчёркивая волнистые рыжие волосы и довольно длинные тонкие ноги.

— Так чего не прихорашиваешься? — повторила свой вопрос она. — Я уже навела справки и прекрасно знаю, что ты у нас та ещё модница!

— А у тебя на меня какие-то планы? — с улыбкой поинтересовалась Настя. — У меня тут домашки непочатый край! Даже не знаю, смогу ли справиться с ней и за целый день…

— Заливай больше! Я видела, что ты играла в какую-то новеллу, — хмыкнула Вероника. — Но если ты, конечно, не хочешь съездить в город, выбрать платье или поесть местных вкусностей — могу, конечно же, не отвлекать!

— Нет! Я свободна! — тут же запротестовала Настя, вызвав у гостьи взрыв смеха. — И как же мне лучше одеться? На тебе просто шикарное платье, у меня подобных нет, да и не брала я много вещей с собой.

— С тебя макияж — с меня одёжка, — улыбнулась Вероника. — Даю тебе сорок минут!

— Есть! — наигранно отдала честь Настя и чуть ли не побежала к своей косметичке, но, открыв её, остановилась. — Так… А какой макияж тут в почёте? Нюд или же что-то поярче?

— То, что тебе к лицу, — пожала плечами Вероника. — У нас тут уже давно смешение культур, всё же в центре Розы Миров находимся. Так что не парься и сделай себя красивой.

— А…

— Расскажу, пока будем ехать, — мягко улыбнулась Вероника, видимо, предугадав вопрос подруги. Настя кивнула и принялась за работу.

Через тридцать минут рыжая вновь была в комнате Насти, терпеливо ожидая, пока она закончит свой макияж. Конечно, его можно было сделать гораздо быстрее, но школьнице хотелось, чтобы он был идеальным, насколько, конечно, позволяли её навыки.

— Ну что? — спросила она, поворачиваясь к знакомой. Та подняла палец вверх и протянула вперёд свёрток с одеждой.

— Размер у нас примерно одинаковый, так что мерь. Мне подождать снаружи?

— А ты парень? — хмыкнула Настя, принимаясь за переодевание. — Да и я не уверена, что справлюсь без твоей помощи.

Вскоре она уже была готова. Теперь Настя была уверена, что у Вероники просто превосходный вкус. Она предложила белую блузу с широкими рукавами, поверх которой был бордовый сарафан с широкими бретельками, юбкой-колоколом и шнуровкой по бокам и груди, позволившей подогнать его точно по фигуре. Настя несколько раз покрутилась перед зеркалом и, довольная, развернулась к подруге:

— Ну как тебе?

— Так… Чего-то не хватает… — задумчиво ответила Вероника. Она несколько секунд дотошно осматривала каждый элемент образа, а потом вытащила из кармана две манжеты. — Надень-ка их. Тогда должно быть идеально!

— Я преклоняюсь перед твоим стилем, — широко улыбнулась Настя, выполняя просьбу Вероники. — Да, согласна. Теперь это выглядит гораздо лучше.

— Ну тогда пойдём!

Они быстро покинули общежитие и направились к главному входу, где, как оказалось, их уже ждал личный дилижанс дипломатки. Как она сказала, ей требовалось ездить в город чуть ли не каждый день, поэтому руководство и выделило его в личное пользование.

Внутри карета была хоть и простой, но очень удобной. Наверное, по этому параметру она могла посоревноваться со многими современными автомобилями.

Настя села напротив Вероники и с интересом начала смотреть в окно. Мир, хоть и был довольно похож на её привычный, но отличий также было достаточно. Поголовно все строения, которые они проезжали, были со стеклянными крышами, о чём и решила спросить Настя.

— Всё дело в самом материале, — начала рассказывать она. — Это не стекло в привычном тебе понимании. Он куда более прочный, не хрупкий, может выдерживать большой вес. Наверное, ближайший по характеристикам металл — это сталь. Только, в отличие от неё, люменит, так он называется, намного легче, а также лёгок в изготовлении. Чудо, а не материал, вот правда!

— Ого… Тогда понятно, почему он так часто встречается… А оружие тоже из него делают? — с интересом начала расспрашивать Настя. — У Андрея оно металлическое, да и воины, которых мы видели, были одеты в привычный металл. Почему нельзя его использовать и в этой сфере?

— Оружие делают, — улыбнулась Вероника, доставая из потайного кармана небольшой стеклянный складной ножичек, а также приставляя палец к губам. — Вот только никому не говори о нём.

— Почему? — удивлённо заморгала Настя, тут же принимая оружие в руки и начиная рассматривать его.

— Потому что оно под запретом. Металл довольно просто проверить на магнит или же магию электричества. А вот люменит — нет. Слишком много рисков для городов и высокопоставленных чиновников. Поэтому из него изготавливают только длинные мечи и другое оружие, которое просто так не скрыть.

— Но…

— А это уже секрет, — вновь хитро улыбнулась Вероника, явно не собираясь отвечать на вопрос, откуда же у неё было запретное оружие. — А насчёт Андрея… У него есть куда более совершенное оружие. Для него люменит бесполезен.

Настя кивнула и отвернулась к окну. Ей следовало обдумать всё сказанное. Но теперь вопросов насчёт прошлого её учителя становилось всё больше. Он пользуется косой, но не для привычного убийства, а также у него оружие из совершенно другого металла, а может, вообще не из него. Но одно ей стало ясно: этот мир куда более воинственный, нежели привычный ей, раз уж Вероника, дипломат, так много знает про холодное оружие и другие военные аспекты.

— Не забивай себе голову, — мягко посоветовала Вероника минут через десять поездки. — Лучше давай поговорим о более интересной тебе теме.

— Это какой? — с любопытством повернулась к ней Настя. — Ты про Розу Миров?

— Ага. Я же обещала тебе рассказать, что это такое. — Вероника села поудобнее, закидывая ногу на ногу, и начала свой рассказ: — Думаю, что ты уже поняла, что твой мир, да и даже этот, не единственный.

Настя кивнула. В её голове тут же всплыл момент перехода между мирами, когда она видела огромное количество порталов, ведущих в совершенно разные места.

— Так вот, все они связаны одной сутью, а также единым центром. Это будто планетарная система, только вместо звезды в центре — мир, который и диктует свои правила остальным. Мы находимся как раз в такой вот середине. Сюда из совершенно разных мест могут попасть как переходцы, так и случайные существа, которые по ошибке или незнанию пересекли тонкую грань реальности.

— Ага. Допустим, — кивнула Настя, примерно представляя, как это должно выглядеть в голове. — Но почему ты называешь этот мир главным в Розе Миров, будто есть ещё другие?

— Именно, — улыбнулась Вероника. — Это как вселенная, где есть множество похожих планетарных скоплений. Откуда мы это знаем? Ну, как и в космосе, они очень редко, но пересекаются между собой, начиная влиять друг на друга или перехватывать целые миры. Если ты живёшь очень долго либо ведёшь наблюдение, то можешь зафиксировать такие события.

— И… Когда же был последний раз?

— Прямо сейчас, — хмыкнула она, а потом с небольшой досадой дополнила: — И именно по этой причине мне приходится всё чаще ездить в город, а то и в столицу…

— Не совсем улавливаю суть. А как это связано?

— Скажем так, некоторые считают, что это может негативно сказаться на нашем мире и населении… И ведь не могут эти дураки понять, что сопряжение длится уже больше, чем их жизнь! И что? Хоть как-то это повлияло на нас?

— А разве это как-то затрагивает Контерплат?

— Ещё как, — фыркнула она. — У нас довольно много переходцев, гораздо больше, чем в столице. А значит, мы и есть та самая угроза…

— Звучит как бред! — искренне заявила Настя, чуть ли не подпрыгивая на месте.

— Так и работает политика. То, что для нас бред, — для них, возможно, реальная угроза, — пожала плечами Вероника и посмотрела в окно. — А вот и город. Мы почти на месте!