Я занял одну из них. Окоп в информационной войне.

Вскоре неподалеку материализовался мужик. Внешне — абсолютная норма, стандартная человеко-единица в серой куртке. Но ровно через пять минут инкубационного периода он извлек из кармана пластиковый монолит и запустил игру. Шутер. Дешевый, хрипящий динамик китайского смартфона начал изрыгать звуки автоматных очередей. Тра-та-та-та. Каждый выстрел вонзался в тишину вагона, как ржавый гвоздь в темя. Я пытался писать, пытался вытащить из себя слова, но этот 8-битный геноцид выскребал мои мысли из черепа. Зачем он это делал? Какую внутреннюю пустоту, какую экзистенциальную черную дыру он пытался заполнить этими жалкими цифровыми убийствами? Он был не человеком, а придатком своего телефона, зомбированным оператором виртуальной бойни.

Я сдался. Я встал и ушел.

Вторая слепая зона приняла меня в свои объятия. Но передышка была недолгой. На следующей станции в вагон вплыла женщина. Едва её таз коснулся сиденья, она решила, что настало время для священного ритуала поглощения биомассы. А где же еще? Вагон ведь создавался именно для этого. Из недр необъятной сумки появился термос, пластиковые стаканы и он — беляш.

Это был не просто пирожок с мясом. Это было оружие массового поражения, источающее инфернальный запах прогорклого масла и мертвой плоти. Беляш крошился, рассыпался пеплом ей на колени, а женщина чавкала. Она чавкала с первобытной яростью, перемалывая тесто и хрящи, словно мстила им за все свои непрожитые годы. Этот звук — влажный, шлепающий, ритмичный — был звуком гниения самого мироздания. Находиться рядом с этой жрицей холестерина означало признать свое окончательное поражение как вида.

Я встал. Я ушел.

Третье безопасное место. Я сел, закрыл глаза. И тут у существа за моей спиной взорвался телефон. Начался разговор. Это была гортанная, лающая речь на незнакомом, но до боли в зубах надоевшем языке. Он не просто говорил. Он орал. Он акустически мочился на каждое сиденье, помечая территорию децибелами. Слова вылетали из его рта, как камни из пращи. Это был акт доминирования. Ему было плевать на вселенную за пределами его черепной коробки. Его голос вибрировал в моих позвонках.

Я снова встал, но слепые зоны закончились. Лимит исчерпан. Поезд двигался, пассажиры прибывали. Я побрел по этой бесконечной кишке всё дальше и дальше, пока не оказался в самом центре чистилища, где пришлось сесть прямо напротив экранов.

Бездна посмотрела на меня и начала показывать рекламу.

Десятки мониторов, уходящие в зеркальную бесконечность вагона, предлагали мне «любить по RUSSки» и «дружить по RUSSки». Мой разум, и без того изнасилованный беляшами и китайскими динамиками, споткнулся о семантику. Почему не по-ROSSийски? Какая извращенная логика породила этот лингвистический Франкенштейн? В коротких перерывах между этой патриотической любовью на латинице, банк втюхивал мне Безлимитную Связь. Связь, которая, как радостно сообщал мелкий шрифт, была жестко ограничена минутами, задушена лимитом гигабайт и почти полностью заблокирована службой безопасности. Во имя моего же блага, разумеется. Абсолютная свобода, выданная по талонам. Рабство — это свобода. Лимит — это безлимит.

А затем, словно контрольный выстрел в рассудок, экраны начинали транслировать рекурсию: они показывали людей, которые едут в поезде, на экранах поезда, в котором едут люди. Каждую минуту. Чтобы я, не дай бог, не забыл, что я кусок мяса, транспортируемый из точки А в точку Б. Я смотрел на экран, экран смотрел на меня.

И тут пазл реальности окончательно треснул. На очередной станции в вагон ввалилась стая подростков.

Они были одеты так, словно грабили магазин секонд-хенда в полной темноте. Их прически отрицали законы гравитации. Но страшнее всего была их физика. Они не умели сидеть. Их тела ломались под странными углами, ноги забрасывались на сиденья, руки болтались, как щупальца. Они не знали, куда деть свои жопы. Они изрыгали из себя звуки, отдаленно напоминающие слова, включали музыку, которая звучала как паническая атака на заводе металлоконструкций, и периодически плевались.

И тут меня осенило. Вспышка ясного, холодного безумия.

Я понял, зачем экраны постоянно показывают людей, едущих в поезде. Это был не видеоряд. Это был обучающий материал. Видеоинструкция для этих недоразвитых гоминидов. Система пыталась показать им: «Смотрите, вот так нужно сидеть. Вот так нужно ехать. Пожалуйста, эволюционируйте». Но они не смотрели.

Воздух стал густым. Я не мог дышать. Мне нужно было новое место. Я вскочил и пошел по проходу. Но свободных мест больше не было. Вагон сомкнулся.

Я шел вперед, потом назад, шагая по этому бесконечному лимбу. Мимо чавкающих челюстей, мимо виртуальных убийц, мимо акустических террористов и искореженных тел молодежи. Я был призраком, ищущим покоя в механическом аду, обреченным вечно блуждать между рекламными блоками и запахом жареного лука. Я заглядывал в их лица и видел лишь пустоту, отражающую мерцание мониторов.

И когда мне показалось, что я останусь в этом поезде навсегда, что я сам стану пикселем на экране, бесстрастный металлический голос из-под потолка произнес название моей станции.

Двери зашипели и раздвинулись, выплевывая меня на холодный бетон платформы. Я втянул носом сырой, отравленный выхлопами воздух свободы.

Слава богу, я приехал.

Дом.

Милый, мать его, дом.