Как ты успел обратить внимание, история совсем не выдуманная, а просто обобщённая и логически приведённая к некому общему знаменателю, за распространение которого очень переживает прогрессивная, либерально-демократическая часть общества.  Люди эти восторгаются монархиями в других странах, после смерти одного из лидеров, водрузили на освободившийся пост его жену, вроде бы ничего такого в этом нет, кроме того, что эти же самые люди с пеной у рта кричат о критической необходимости сменяемости власти. Причём заинтересованных в смене власти не интересуют те, кто сидят у власти со времён СССР, они совсем не имеют в виду тех, за кем есть реальные косяки, слова про сменяемость относятся исключительно к президенту, и если это не навязанная мысль извне, то я совсем не понимаю логики, какой смысл без должного опыта, умений и ресурсов прыгать на главного босса? Уверен, что если поменять правителя на их ставленника, то они с той же пеной у рта будут кричать о его великой миссии стать императором и править бессрочно, напрочь забыв о том, что ранее они сильно переживали за сменяемость.

Деятельность оппозиции сегодня странная, она не связана с предотвращением ошибок, пресечением злоупотреблений власть имущих, оппозиция не предлагает идей или программ по улучшению жизни граждан, они даже не защищают интересы населения, они просто ищут дерьмо, чтобы подбросить его на вентилятор, вместо: реальных действий, лоббизма полезных идей, помощи гражданам… Оппозиция сосредоточена на популизме, чисто за всё хорошее, против всего плохого, ну и расследованиями они ещё занимаются, только вместо того, чтобы исправить найденный косяк или хотя бы предложить пути решения, показывая гипотетическую способность улучшать пространство вокруг и пример потенциальной готовности к работе со сбоями в системе, они просто собирают лайки и просмотры, а после ходят по интервью, где даже не пытаются доносить никаких идей до масс, они туда ходят подпитать чувство собственной важности и прогреть, выверенными формулировками для активации удобной оптики, уровень общественного недовольства, они на опыте раздувают из гандона дирижабль, но никогда не предлагают решить проблему, лишь подсказывают, как правильно улюлюкать вокруг как-бы вопиющего ахуевательства, которое было обнаружено. Ну обнаружили они и что дальше? Исправили? Нет, они не знают, как исправить найденный ими косяк, действующая власть тоже не знает, но в отличие от них она его исправит. Если бы оппозиция правда хотела лучшей жизни своему государству, то работала бы не только на разоблачение, но и на устранение.

Сегодня протестные настроения, исходят совсем не от голодных людей, притесняемых властями, не от населения, уставшего терпеть какой-либо произвол. Протестные настроения перестали формироваться в среде тех, кому хреново живётся, сегодня в авангарде несогласных те, кто сыт, одет, обут, образован и думает, что он думает. Для современных борцов с режимами, сегодня нормально считать, людей, не облучённых гордыней и не желающих разговаривать чужими тезисами, глупыми и ограниченными. Только вот глупость эта и ограниченность, не имеют никакого отношения к кругозору или амбициям, дело исключительно, в том, что они выпадают из придуманного, для уже оболваненных, формата европейско-американской повседневности, где якобы каждый может себе позволить дорогую тачку, отпуск за границей, хорошее образование и кутить по барам, ресторанам на выходных, а если ты вдруг не такой, будь любезен, на хуй с пляжа, сверкая пятками, пожитки не забудь. Пока ты не соответствуешь навязанным форматам, тебя будут высокомерно презирать, ведь ты не из их круга, круга тех, кто надменно презирает людей, смотрящих на других свысока. Чувствуешь иронию?

Чувствую, иронию лишь в том, что, избавившись от предназначения, я не избавился от присутствия брата в моей жизни. Я бы лучше кружок другой ебанул по Красной площади, для дядьки с секундомером, чем вот это вот всё. Тем временем меня продолжали вводить в курс дела происходящего вне моего объёбанного препаратами тела.

Сегодняшняя мода у современных борцов с режимами — быть против имперского высокомерия, но они сами на дух не переносят людей с отдалённых районов, других городов, деревень… простых людей, особенно тех, кого всё устраивает, тех, кто умеет наслаждаться малым, тех, кто счастлив оттого, что у него есть остановка рядом с домом, работа с нормальными мужиками и круглосуточный магазин под боком. Для оппозиционеров, чужая удовлетворённость положением вещей не подходит, они знают, что таких большинство, но вида не подают, ведь с точки зрения догм демократии псевдопросвещённым стоит подчиниться тем, кого они и за людей-то не считают, поэтому они прячутся за лицемерной толерантностью и фальшивой улыбкой, всячески отрицая, что «мир дешёвого алкоголя по акции», может быть осознанным выбором. Нежелание большинства разделять светлые оппозиционные идеалы они не связывают со слабостью своих идей, любые отклонения от своих стандартов они объясняют тем, что народ запугали и они ссут высказаться против, а вот они смелые, конечно же, не настолько, чтобы помочь другим расхрабриться, ведь за слова о трусости им придётся держать ответ, а если не получится его обосновать, тогда им с радостью начистят «просвещённые» личики и нахамят бонусом, спросив, как с гадов, за интригу и пиздабольство.

Как видишь, псевдопросвещённому обществу не подходят их же идеалы, и спрашивается, в чём же их демократия заключается? И точно ли она исходит от греческого слова «демос» — народ, а не от слова «демоверсия»? Просто дальше демонстраций недовольств они не заходят, и не знают, чего хотят, у них вообще нет конкретной цели и чёткого алгоритма по её достижению, потому что это не их движуха. За всю историю человечества ни один голодный так не обсирался, в своих выводах о понимании происходящего, как современные борцы с режимами. Голодным не свойственно создавать проблемы там, где их нет, или строить свою жизнь вокруг надуманных поводов. Надуманные же поводы, всегда были уделом тех, кто бесится с жиру, поэтому ни один монарший двор не обошли заговоры, сплетни и интриги, инициаторами которых, выступали совсем не те, кто кому там плохо жилось или, кто находился в подчинённом положении.

Сегодня и без моей помощи, всё поставлено с ног на голову, странно, что ты этого сам не понимаешь. Скажи честно, тебе не кажется, что война более адекватна, чем происходящее вокруг? Что в целом война — это нормально, просто сегодня это не модно.

— Война несёт боль, страдания, разрушения, и это всегда кромешный ужас, который задевает и вовсе непричастных.

Да! Такова её суть, и это более нормальный исторический процесс, чем унижение сильных перед слабыми, которые открыто высмеивают твои ценности. В конце концов нет ничего демократичнее войны. На войне все равны, потому что приносят свою жизнь, которую могут с лёгкостью потерять, там все свободны, потому что рисовка и обман теряют всяческий смысл, ложь вскрывается, и цена тебя, твоего слова, жизни станет всем очевидной. Война покажет тебе тебя настоящего, она сделает ярким всё, даже то, что до скучности тускло, и депрессии, там не то чтобы пройдут, они полностью потеряют свой смысл.

— Людей жалко!

Ну, допустим. И что дальше? Они без войны никогда не умрут? От этого изменится порядок вещей? Нет. Мы никуда не денемся от войны, мы её не победим, а раз мы не можем её победить, нам остаётся только её возглавить и назвать «Биг рашн гейм».

Марширующие мобы отозвались, попадая в такт, отбиваемый сапогами.

БИГ РАШН ГЕЙМ, БИГ РАШН ГЕЙМ, БИГ РАШН ГЕЙМ трижды ударили себя в грудь и подняли кулак.

Новый уровень ставок, ёб вашу мать. Макс бет эдишн. Вершн Мистер Русский. Биг рашн гейм.

Марширующие подхватили и зациклили, в такт отбивающим ритм сапогам: БИГ РАШН ГЕЙМ, БИГ РАШН ГЕЙМ, БИГ РАШН ГЕЙМ.

Ой, да пошли все в пизду с этими войнами и парадами. Я больше не хотел участвовать в дискуссии или наблюдать за происходящим и отвернулся в сторону Большого театра, мне вдруг больше, чем вот это вот всё, стало интереснее узнать, прикрыт ли листочком хуй у Аполлона, на фасаде, или он такой же нагой, как на сторублёвой купюре. Не успел воспользоваться опцией приближения в орлиных глазах, как моё внимание перехватили шествия напротив Большого театра, количества участников хватает, чтобы заполнить пространство вплоть до того самого нулевого километра, где загадывают желания. Это были люди из разных концов света, разного возраста и настроений, толпа была далека от агрессии или военного дела, но они транслировали уверенность в себе, завтрашнем дне и даже, кажется, счастливы от того, что идут в кругу единомышленников, которые несут массам послание «Нет **йне», оно есть на транспаранте, кепках, футболках, шарфах и прочем мерче. Как же охуительно найти толику здравомыслия в происходящем безумии, появилась надежда, что ещё не всё потеряно в этом мире… Очередной перехват потока мыслей.

Мне правда не очень хочется тебя расстраивать, но там скрыта надпись: «Нет хуйне», а не «Нет войне» или, что ты подумал. Это те, кто освободился от гнёта модных, абсурдных повесток, те, кому нравится быть причастными к «Чёрной России», как к движению посылания на хуй всех мудаков с их мудаёбскими инициативами. И да, ты прав, география митингующих сильно шире, чем территория Российской Федерации, именно для этого я и ждал чемпионата мира по футболу, показать воочию, как прекрасен становится мир, для всех адекватных людей, во всех уголках света, каждый раз, когда вовремя посылаются на хуй, те, кто этого заслужил, независимо от пола, веры, национальности, ориентации, кто он, что он, с кем знаком, какой рукой жопу вытирает, нам по хуй, если он мудак, он идёт на хуй, а благодаря «Чёрной России» и ребятам, что маршируют на соседней площади, у людей нет страха перед тем, кого посылать.

Люди, которые приехали на чемпионат мира по футболу, здесь счастливы и свободны, они ностальгируют по миру, который проебали, где они могли назвать негра негром, мальчика мальчиком, девочку девочкой, они свободны от социальных конструкций и того, к чему не причастны, они сильно в ахуе, что в наши дни, реальность «здорового человека» существует. В России, чтобы прогуляться по центру, нет необходимости изучать уроки самообороны от пьяных негров и арабов в коробках, которые требуют от тебя уважения, к обсосанным алкашам, коими сами являются, тут их просто нет, а те, кого здесь принято считать мигрантами, сильно удивляют приезжих туристов, от них не воняет, они социализированы, опрятны, ничего не требуют и ходят на работу. Гости чемпионата узнали, что в России не пьют водку круглые сутки, а кокошники и балалайки любят, но не настолько, чтобы использовать их в привычной повседневности, где предпочитают современную музыку и сами имеют достойных представителей в любом из музыкальных жанров, а одежда имеет те же ярлыки, что и по всему остальному миру, который, оказывается, любит надписи на кириллице и русских кутюрье с модельерами.

Понаехавшие на чемпионат люди едят в кафе с различной кухней, с удивлением для себя понимая, что ресторанная и кальянная культуры превосходят все остальные страны во всём, от сервиса и разнообразия, до качества и стоимости. Здесь полно вкусного кофе, и для того, чтобы его сварить, не растапливают самовар, а используют привычную кофемашину. Люди находят у нас все условия для того, чтобы остаться жить долгой и счастливой жизнью, они в унисон, без акцента, кричат наши лозунги и хотят построить такой же мир у себя дома, с чистыми улицами и культурными людьми, где нет сверхправ, где все равны, где, если ты гей или иной дивиант, ты равен в правах с остальными, до твоей сексуальной ориентации, или иного маргарина в голове, попросту никому нет дела, главное — не вреди другим и не приставай с пропагандой такого образа жизни, к тем, кто в этом совсем не заинтересован. В России спокойно смотрят на представителя любой религии, если ты любишь Бога, это всегда прекрасно, независимо от того, какой тип взаимодействия с ним ты для себя избрал.

Россия сегодня не иначе как последнее пристанище для здравомыслящих и адекватных людей, форпост ценностей, которые в остальном мире превращаются из консервативных в архаичные. Вынужден признать, ни я, ни «Чёрная Россия», тут не при чём, мы лишь внесли лёгкие корректировки по своему разумению. Некоторые из наших нововведений: централизованный криминал, который переехал с улиц в «Чёрные Кремли»; полиция, военные и другие госслужащие, под страхом карательных мероприятий, работают только за зарплату, честно и добросовестно исполняя свои обязанности, без превышения полномочий и дополнительных приработков; гарантия безопасности за посылание на хуй всего, что считается мудаёбским. Удивительно, но последний пункт оказался самым простым, и именно этот пункт запустил волну-цунами по возведению меня на всевозможные пьедесталы. Оказывается, народ всего мира устал не от нищеты, ахуевшей власти или безысходности, он устал от мудаков с мудаёбскими инициативами, настолько, что, однажды послав их на хуй, уже не могут остановиться и видят в этом смысл своей жизни.

Прикинь, как просто всё оказалось, не нужно менять пространство вокруг, побеждать врага или создавать рай на земле, нужно просто защитить здравый смысл, а после снисходительно наблюдать, как старый миропорядок теряет свой вес с каждым новым человеком, освободившимся от абсурдных повесток. Сбросив оковы ахинеи, люди видят во мне спасителя, освободителя, надежду на завтра, хотя я никогда и никому не обещал мира, свободы, равенства, справедливости, пони, единорогов… Всё с точностью до наоборот. Я обещал церберов, войну, месть и разрушения, где вся власть будет у победителей, которым нет никакого дела до чувств, проигравших. Я обещал кровавые возмездия за прошлые вольности. Я обещал животный страх, отсутствие прощения и понимания. Я обещал сокращение поголовья русофобов и уничтожение неугодных мне предрассудков. И! Я держу своё слово, я выполняю свои обещания.

Ты если бы не торчал на всякой хуйне, то знал бы больше подробностей, про то, какими методами я отправляю на помойку истории эпоху стрёмновековья. Старый мир не просто перестаёт существовать, он с ужасом принимает, что прежде, даже в самых страшных кошмарах, не представляли, что язык силы может выглядеть именно так, что люди будут дохнуть как скот лишь за то, что были заподозрены в отсутствии симпатий к России. Ты даже не представляешь, как несогласные с моими целями людишки ахуевают от уровня моих возможностей. Пиздецы, устраиваемые мной, прогрессируют по нарастающей, и разохуеть обратно ещё ни у кого не получилось. Даже самые упоротые оптимисты и идеалисты, перестали питать иллюзии о возврате прежнего мира обратно, они с горестью понимают, что Россия не поможет остановить агрессию, она теперь и есть агрессия, не тот надуманный образ для устрашения своих граждан, а самый настоящий злой, бескомпромиссный и разрушительный агрессор.

Возмездия набирают ход, отмщение полностью вытеснило прощение, и, выбрав ненависть, люди напитали злостью медведя, который тихо, мирно спал, но получив порцию разрушительной силы, он проснулся, и теперь мир воочию наблюдает становление империи зла, которую они столько лет придумывали. Пришла пора миру пожинать плоды своей больной фантазии. Люди с ужасом принимают, что не имели ни малейшего представления о том, что такое такое бескомпромиссная игра за гранью фола, и неожиданно для себя сами захотели поиграть. Оказывается, люди устали прощать и разделять, они хотят убивать и отнимать, они хотят не только собирать камни, но и разбрасывать.

Ты, наверное, удивишься, но моя основная сила не в ненависти, военной мощи, разрушениях, количестве готовых на всё сподвижников, а в том, что сам не дебил и других таковыми не считаю. Я умнее других, сильнее, красивее… Я в чём угодно лучше любого другого обитателя планеты Земля. Я избран судьбой быть непревзойдённым идеалом, которого другим никогда не достичь, и те, кто следуют за мной, это твёрдо знают, а ещё они знают, что при всей моей недосягаемости, я не отношусь к другим с пренебрежением, не считаю никого за тупорылый скот, быдло, которое надо загнать в стойло, чтобы оно не противилось своему счастью. Человеческое осознание того, что такой человек, как я, не считает их грязью из-под ногтей и подзалупными сырками, даёт уверенность в важности их существования. Смотря на меня, они видят пример для подражания и работают над улучшением себя, зная, куда устремить импульс энергии, полученный от личностного преобразования, они доверяют мне себя и бразды правления. Управлять ведь можно не только стадом, управлять можно любой толпой, даже очень умной, образованной и уверенной в себе. У толпы свои законы, среди которых, чем больше толпа, тем ничтожнее индивид. Чем больше вовлечённого в жизнь государства людей, тем оно живее и сильнее любит Родину, чем лучше у них образование, тем больше пользы они принесут обществу.

Вы, братец мой, даже не представляете, сколько всего изменилось за время вашего отсутствия, сегодня жизнь протекает совершенно по другим правилам. Ты, кстати, вообще возвращаться к жизни-то собираешься? Или решил окончательно сгнить и разложиться на дне руин старого мира? Просто знай. Время, когда ты что-то забывал, окончено, начались дни, когда ты начал запоминать, отныне, ни один приход тебе не поможет спрятаться от реальности, а то, что ты сейчас видишь вокруг, лишь прелюдия к основному действию, демонстрация маленькой части ресурсов, которыми я обладаю, для уничтожения старого мира, на руинах которого я выстрою новую цивилизацию. Когда вернёшься в реальность, пожалуйста, будь любезен, не пропусти ток-реалити-шоу «Директор мира».

Солнце, проглядывающееся сквозь маленькую плешь плотной пелены туч, затмил дирижабль, с надписью: «Найди ради чего умереть, либо сдохни просто так».

«Такое возможно. Это лёгкий ответ. Вы просто вспоминаете эмбриональную программу развития хвоста, запускаете на том месте, где вы его отрезали. Клетки перестают думать, что они клетки взрослой саламандры; начинают думать, что они клетки эмбриона саламандры, и не абы какие, а те, которые находятся в той области, где хвост должен расти; и хвост отрастает. Вы просто перезапускаете программу роста хвоста. В этом смысле, она уже существует, её просто надо перезапустить. А почему одни могут, а другие не могут… Это хороший вопрос… Ну, по кочану!»

Ведущий весело смеётся. Кажется, он коллекционирует такие ответы от гостей. Учёный задумчиво поднимает глаза к потолку.

«Есть люди, которые такое изучают на самом деле... Белорусские товарищи в институте биоорганической химии, кажется… Пытались понять, что разного в геномах существ способных к регенерации и не способных к регенерации. Кстати, не знаю, умеет ли саламандра отращивать хвост. Вот аксолотль умеет. Он вообще личинка. Это к эмбриологам. Но, понимаете, тут проблема вот в чём… Это на самом деле штука не безобидная. Потому что способность клеток вернуться к эмбриональной программе — она у нас с вами есть — это раковые опухоли. И наша попытка отрастить себе новую руку, вместо отрезанной, приведёт к тому, что вырастет не рука, а какая-нибудь ужасная хрень… Ну, а дальше не знаю. Кому-то это может быть полезно… Не знаю. Дальше только фантазировать».

* * *

«Да сам ты хрень!»— недовольно восклицает Агния и жмёт кнопку пульта, чтобы переключить канал. Это получается у неё не с первого раза. Выплюнув пару менюшек, огромный смарт-телевизор, закреплённый на стене, наконец, сдаётся. На экране появляется один из центральных каналов федеральной сетки. Президент делает заявление в своей обычной невозмутимой манере. Для меня это скучно. Но моя напарница впечатлена.

«Ничосе! Темнейшего показывают! Я думала все русскоязычные каналы давно заблочили».

«Это веб-ТВ. Вон и роутер на шкафу торчит. Хозяин, видимо, настроил себе вещание через проксированный интернет».

«У-у-у, какой ватник. Хавает имперскую пропаганду»,— иронизирует девушка, нескрываемо радуясь находчивости неизвестного земляка.

«Можем и фантастический боевичок посмотреть… Поищи там в списке. Политота — это скучно»,— зевая, озвучиваю я свою мысль. Но словоохотливая барышня не унимается…

«Голосовал за него?»

«Нет. Без меня справились».

«Но операцию ты поддерживаешь…»,— она смотрит на меня своими въедливыми зелёными глазами.

«Не поддерживаю, а участвую… Как и ты, кстати».

«Ну, у меня-то личное… А ты почему?»

«Без меня не справлялись…»

Я снова зеваю. Переворачиваюсь с боку на бок на старом запылённом диване, отворачиваясь от экрана, и прикрываю глаза.

«Спать будешь?»

«Нет. Нам нельзя. Транспорт может прибыть в любое время…»

«Тогда пойду, сделаю кофе. Видела на кухне пачку».

Её массивное чёрное тело поднимается с каким-то сухим скрипом, шуршит по полу. Преодолев дверной проём, сворачивает в соседнее помещение. Слышится шум воды, гулкий шлепок чайника, щелчок электрической плиты, скрип створки кухонного шкафчика, звяканье кружек.

«Вообще-то это мародёрство…— замечаю я,— хозяину не понравится, что ты шарилась по его вещам».

«Думаешь, он жив?»

«Это не важно».

«И не я, а мы… Нужно разделять ответственность».

«Это тоже не важно».

«В любом случае, эта пачка была ему не так уж нужна… Иначе бы он взял её с собой,— Агния снова появляется в комнате, протягивает мне кружку.— На!»

Девочка подросла. Сейчас она еле проходит в дверь. Даже вынуждена пригибать голову. Однако, это её совсем не портит. Прямые угольно-чёрные волосы, сами собой сплетшиеся в увесистую косу, стали ещё длиннее. Потёртая кожанка, как и тонкие плечи, которые она прикрывает — память о своём человеческом прошлом. Начинаясь небольшими родинками на шее и быстро увеличиваясь к ключицам, всё тело покрывают чёрные ороговевшие эпителиальные пластинки. В районе яремной ямки они окончательно смыкаются, образуя плотную ромбическую чешую. Несмотря на все эти особенности, торс, тем не менее, выглядит всё ещё нормальным и даже женственным. Что же до нижней части, то она распластана по всей квартире. Массивный, покрытый причудливым узором, хвост свёрнут кольцами и постоянно подтягивается, сжимается пружиной, набрасывая петлю на петлю, чтобы занять более компактное положение.

«Ну ты кофе будешь чи нет?»

Я понимаю, что так и не забрал кружку из её рук.

«Да, спасибо... Зачем ты накопила столько биомассы?»

«Экспериментирую со своим телом… Попробовала сделать пластинки толще. Смотри, почти как броник!»

Агния демонстративно стучит кулаком в грудь.

«Бессмысленно…— качаю я головой.— Разве что от пистолета… Возможно, остановит автоматную пулю. Но в тебя будут стрелять из крупного калибра. И целить в голову. Попробуют взорвать. И даже взорвут. Костная ткань только снизит подвижность. Трёхслойный хитин оптимальнее».

«Зато, зацени! Так сиськи получаются больше…»

Я отпиваю гадкий кофе, теперь понятно, почему оставленный хозяином, и молча вздыхаю. В девчонке ещё осталось слишком много человеческого. Жить с этим будет трудно. А воевать ещё труднее. Уж я-то знаю…

«Не держись за прежнюю форму. Прими свою новую сущность. Ты всего лишь набор клеток. Биомасса. Будь, как вода. Воду нельзя разрезать. Воду нельзя связать. В воду бесполезно стрелять. Она просто течёт».

Агния смеётся.

«Ну ты дзен-бу…» — но не успевает договорить, потому что справа из окна прямиком в её шею влетает крупнокалиберная пуля. Девушка инстинктивно хватается рукой за горло. Захлёбываясь в крови, падает за диван. Кажется, часть разлетевшейся крови попадает в мою кружку. Что ж, хуже этот кофе уже не будет…

Выстрел не повторяется. Но тот, кто засел с «лёгкой пятидесяткой» в доме напротив, вряд ли оставит свою позицию быстро. Он ждёт. Закинул удочку и ждёт.

Агния стонет от боли и злобно хрипит. Чёрный хвост судорожно бьётся, раскидывая по комнате вещи. «Сука… Я порву его!»

«Порвёшь… Порвёшь… Лежи спокойно»,— я беру девушку за руку. Чёрные нити ризомы уже принялись стягивать края раны, штопая человеческую плоть.

«Какого хера?!»— зелёные глаза Агнии чернеют от злости.

«Это отвлекающий ход… Мы ждём транспорт. Завяжем бой — упустим цель. Надо...»

Но девчонка меня уже не слушает. Вытянутое тело начало трансформироваться. С каждым ударом по стенам, оно словно разбрызгивается, растекается, как клякса, распадается на отдельные невесомые нити клеток, скручивается в плотные жгуты, вновь обретая материальность, устремляется к окну. Вкрутившись в пулевое отверстие, ризома молниеносно пробивается наружу, разбивает стекло и заполняет собой стеклопакет. Где-то внутри себя она уже всё рассчитала. Точка контакта с телом. Аккуратная дырочка в окне. Теперь прямая траектория до противника известна. Остаётся только расти. Минимальная поправка на ветер и ускорение свободного падения, и тонкая чёрная нитка с тяжёлой каплей на конце, перемахивает на стену соседнего дома. Там уже торопливо расползается новая клякса.

«Ну, дура же!...»— я вскакиваю с пола и, вылетев из квартиры, устремляюсь вверх по лестнице — по-человечески — на своих двоих. Сейчас главное, не упустить чёртов грузовик. А крыша высотки, как-никак — наблюдательная позиция. Раз уж скрытая операция провалилась, то теперь хоть бы совсем не обосраться.

Город сверху кажется пустым. Жители давно самоэвакуировались согласно интересов и предпочтений — по разные линии фронта. Теперь он периодически используется, как тыловая перевалочная база наших оппонентов. Пригнать на ремонт пару единиц техники, дать перекантоваться западным военспецам. Слишком низкая активность, чтобы реально получить баллистической ракетой. Но удобная точка для самостоятельной провокации. На руинах местного недогосударства осталось ещё слишком много радиоактивного дерьма. Ничего не стоит устроить наземный подрыв, чтобы сымитировать удар ТЯО, а потом развоняться об этом на весь мир. Разбираться всё равно никто не станет. Виноватые заранее назначены.

Хорошо, что разведку у нас ведут не только спутники и дроны, но и сознательные граждане. Так что об опасном грузе мы узнали раньше, чем тот покинул ворота спецпредприятия. Но вот почему теперь мне совершенно необходимо перехватить проклятый грузовик…

Вот он! Как ни в чём не бывало едет по проспекту. Самый обычный на вид. С белым крестом на борту. На таких перебрасывают боеприпасы или вояк хунты. Я с тревогой поглядываю вниз. Чёрные щупальца Агнии уже вовсю орудуют в окнах соседнего дома. Оттуда раздаются приглушённые крики. Хоть бы уже быстрее… Хоть бы они не успели поднять тревогу…

Машина приближается к перекрёстку. Давай, Мыколка… Давай, родной… Сворачивай… Сюда… Чёрт! Успели. Грузовик проскакивает перекрёсток, прёт на выезд из города.

Недолго думая, я срываюсь следом. Борясь с инстинктом самосохранения, человеческое тело с разбегу бросается с края крыши и даже успевает сделать несколько бесполезных шагов в воздухе. Ризома внутри не впечатляется паркуром. Мы оба уже знаем, что произойдёт с этими ногами, когда бессильная плоть шмякнется об асфальт. От них пора избавляться… Между рёбер, сквозь кожу и одежду, просовываются острые и длинные шипы. Следом по ним уже вьются чёрные нити. Изгибают и ломают каркас, формируют сочленения, оплетая новую конечность волокнами мышц и связок. Соединяют их с разорванными остатками прежнего туловища. Растекаются поверх ткани кроваво-тёмными кляксами. Сворачивая шею, засовывают башку внутрь, нарастающего хитинового панциря. Дают ощутить, что на самом деле значит слово «головогрудь». Через всю спину — от загривка до самой задницы — вздуваются такие же чёрные пузыри, растут, сливаются, наплывают друг на друга и, твердея на воздухе, застывают, становясь округлыми сочленёнными щитками. Они должны красиво переливаться на солнце, но своими глазами я этого уже не вижу. Ризома прорастает через зрительный канал, выталкивает сетчатку и хрусталик из глазного яблока, растягивает и выворачивает светочувствительную поверхность наизнанку. Крабьи гены подсказывают, что закрепить новый глаз лучше на телескопической «антенне», а паучий предлагает повторить это решение четыре… Нет. Восемь раз. Под глазами смыкаются массивные двустворчатые жвала, по внутреннему контуру которых при желании ещё можно рассмотреть человеческие зубы.

На узкую подъездную дорожку между зданиями приземляется уже не человек, а гигантская ощетинившаяся сороконожка. Торопливо перебирая многочисленными лапками, несётся через дворы в сторону проспекта — наперерез машине.

Завидев выскочившее из переулка чудище, водитель прибавляет газу. Я делаю отчаянный прыжок, но не успеваю вцепиться в борт. Скатываюсь кубарем, ломая под колёсами несколько тонких конечностей. Хорошо, что остаётся их у меня больше двух десятков. Грузовик слегка покачивается от удара, но уверенно продолжает движение по пустой дороге. Гружён чем-то очень тяжелым. Я сразу почувствовал это. Точно тот самый, что мы ждали.

Изгибаясь вертлявым телом, я тоже прибавляю ход. Представляю, в какой панике вояка за рулём сейчас давит на педаль. Смотрит в зеркало заднего вида. Замечает хищно щёлкающие челюсти. Встречается своими глазами с четырьмя парами моих глаз. Он знает, что случится, когда я его догоню. Я тоже это знаю.

Машина выезжает на побитую артой часть дороги. Виляет. Подпрыгивает на колдобинах.

Расстояние между нами постепенно сокращается. Ещё пару метров… Нужно только хорошо рассчитать прыжок. На этот раз осечки быть не должно… Внезапно брезентовый тент сзади распахивается. Из темноты кузова высовываются стволы спаренного пулемёта. Очевидно, его хотели использовать на случай возможной атаки дроном. Но и я — цель более чем подходящая…  Пулемётчик нервно водит дулами, словно жалами, готовясь нажать на гашетку… Открывает огонь. Выстрелы взрывают дорогу фонтанчиками пыли. И моё тело — брызгами тёмно-бардовой крови.

Я пытаюсь смещаться влево и вправо, но сразу понимаю, что так лишь теряю скорость. Увернуться от всех пуль всё равно не получится. Пора! Из последних сил гигантское насекомое сжимается, пружинит всем телом, отталкивается от земли длинными волосистыми ногами, расправляет в воздухе щупальца, готовясь обрушиться на жертву. Предвкушая трапезу, ризома выпускает с концов лап пищеварительные жгутики…

Но пулемётчик мгновенно задирает свою адскую швейную машинку вверх. Оба ствола буквально нашпиговывают меня свинцом. Разрывая на отдельные куски прямо в воздухе, отбрасывают прочь. Тяжёлая туша, истекая кровью, распластывается по дороге. Тонкие щупальца по инерции тянутся к уже недоступной жертве. Тщетно. Машина скрывается в клубах пыли и дыма.

Ушёл… Всё-таки ушёл… Разочарование перекрывает физическую боль. Чувствуя тоже самое, ризома, кажется, от бессилия принимается пожирать саму себя, нехотя возвращая мне человеческую форму. А кто мне сейчас вернёт порванную форму? Спасибо хоть штаны и ботинки целы. Погрузившись в свои мрачные мысли, я медленно иду назад к домам…

* * *

«Вы уверяли, что прокола не будет… И что же? Феномены ваши, мать их…», — голос генерала, по ощущению грузного человека в возрасте, звучит хрипловато и грозно.

«Мы это называем форс-мажором»,— спокойно отвечает кто-то из сотрудников Холдинга.

«Да какой форс-мажор, вашу мать?!— взрывается генерал,— обычная боевая ситуация».

«А вы уверяли, что территория ПГТ зачищена, подходы контролируются… А там нарисовался снайпер и ещё двое с автоматами».

«Ну, что ж… Проникновение ДРГ противника. Бывает».

«Прямо напротив нашей локации? Как там… Совпадение? Не думаю,— собеседник военного хихикает, но совсем не весело.— Наших ребят конкретно кто-то вломил… И крыса в вашем штабе».

«Поосторожнее с такими… Предположениями… Это не так называется»,— генерал тяжело выдыхает.

«Мы частный подрядчик. У нас это называется — ненадлежащее обеспечение заказчиком условий работ. Ваша контрразведка просрала, а подставились мои сотрудники. И потом я сразу предупреждал — операции такого рода — не наш профиль. Мы медиа-ориентированы… Громко зайти. Эффектно выйти. А не это всё… И я ещё молчу про ограничения на съёмку. Каждый день без контента влетает в копеечку… В большую копеечку!»

«Ну ладно… Ладно,— сдаётся генерал.— Что там у вас по потерям?»

«Это не ваша проблема».

«Просто Министерство обороны могло бы взять на себя часть расходов в случае смерти…»

«У нас говорят, что смерть — это последнее, о чём стоит волноваться,— кажется, что сотрудник Холдинга снова чуть хихикает.— Лично меня волнует производственный процесс. И информационное сопровождение. Будут нормальные данные — работа будет выполнена. Если вы, конечно, ещё заинтересованы в нашем участии...»

«Конечно, заинтересованы…»— бурчит генерал.

* * *

Агния смахивает экран телеги вверх.

«Слыхал? Мы всё ещё в деле!»

«Отрадно…— я продолжаю перешнуровывать правый ботинок, сидя на сваленных у дороги бетонных плитах, пока девчонка копается в телефоне.— Было совсем здорово, если бы ты слушала, что тебе говорю я…»

Она не слушает. Или делает вид, что не слушает.

«А это и есть наш куратор? Или он скинул чей-то ещё разговор?»

«Понятия не имею. Я не видел ни того, ни другого».

«Кажется симпатичным…»

«Кто?»

«Молодой мужик… Который говорил со стариком».

«Как ты поняла, что он симпатичный?»

«Ну… По голосу симпатичный… Приятный голос… Мне нравится».

«Понятно…»

«Что?»

«Просто понятно,— я поднимаюсь в полный рост, но даже так оказываюсь ниже Агнии, чуть покачивающейся на своём змеином хвосте. Хорошо, все дроны в округе подавлены РЭБом, иначе такая бандура привлекла бы слишком много внимания.

«Шо ты так смотришь? Ревнуешь что ли?»

«Я?»

«Ну, а шо?»

«Ничего»— я вздыхаю и смотрю на часы. Наш проводник почему-то задерживается.

«Дурой меня назвал зачем-то… Думаешь, я тупая?»

«Э-э-эх… М-м-да…»

«Ну вот ты сразу начал чвякать-х*якать!... Зануда…»

Девушка изображает на лице приветливую улыбку и делает сэлфи на фоне заходящего солнца, красноватого неба и чёрных силуэтов домов.

Да, в ней ещё слишком много человеческого. Впрочем, мой лечащий врач не считал это недостатком. Дожидаясь окончания процедуры, он мог подолгу сидеть у кушетки и болтать обо всяком. О науке, философии… Бравируя начитанностью, в шутку говорил, что он «эскулап и последователь Эпикура». Объективная реальность дана нам в ощущениях, а наш разум — лишь продукт этого столкновения. Попытка рефлексировать чувственную реальность рационально. Объяснить зло. Оправдать боль. Осознать причины. Придумать цели. А целью самого познания, по мнению Эпикура, является избавление от предрассудков и страха смерти. Но человечество не захотело. Оно нашло более лёгкий путь — просто веселиться. Зачем делать следующий шаг, если первого уже достаточно. Живи. Потребляй. Наслаждайся ощущениями. Развлекайся. Делай фоточки. Смотри шортсы. Не бойся. Проблема лишь в том, что теперь человечество стало развлечением для самого себя. Оно начало веселиться, наблюдая за самоуничтожением…

«Зануда!»— повторяет Агния, возвращая меня к действительности. К нам приближается забавный пазик, со всех сторон заваренный антидроновыми решётками. И с парой антенн глушилок спереди, словно усики большого жука. Кого-то он мне напоминает… Этот водитель.

«Ты снова что ли?— окончательно узнаю я старого знакомого, когда тот распахивает перед нами дверь.— Как тебя там?...»

«Кирюшка!»— искренне радуется Агния, заползая в автобус. Водила широко улыбается в ответ.

«Знаешь, как его зовут?»— удивляюсь я.

«Тоже знал бы, если бы не был таким букой!»

Агния устраивается на заднем ряду сидений, протянувшись через весь салон. Я сажусь на боковое место у двери вполоборота к водителю.

«Кирилл, значит…»

«Угу!»— кивает шофёр. На этот раз он одет в полевой пустынный пиксель без каких-либо нашивок.

«Тебя что ли окончательно с вертолёта за баранку приземлили?»

«Шуточки, да? Весело? Пешком сейчас… По дороге с облаками…» — ржёт бывший вертолётчик. Агния подхихикивает сзади.

«Оба!— весело оборачивается Кирилл.— Топ-топ ножками… И всем остальным!»

Автобус трогается с места. Облокотившись на плоский отсек с движком, покрытый каким-то клетчатым пледом, я смотрю в окно на жёлто-серые поля сухой травы и чистое голубое небо. Только два небольших облачка. Восточный ветер гонит их на запад. И действительно… По дороге.

* * *

Кто-то сказал, что война никогда не меняется… Ну уж нет. Война сильно поменялась. Особенно за последнее время. Что было её целями прежде? Пища. Богатство. Расширение жизненного пространства. Власть. Вера в своих богов. Насаждение своего образа жизни. Распространение своих идей. За них убивали и умирали. То и другое считалось доблестью, покрывая человека неувядаемой славой.

И каждый раз всё решалось при помощи силы оружия. Человек слабее человека с палкой. N меньше N + 1. Из этой простой формулы по закону индукции вытекает вся гонка вооружений. Весь научно-технический прогресс. От идеи соединить палку и камень до слияния атомных ядер. Казалось бы, этот предел и должен был положить всему конец. Но гарантированное взаимное уничтожение не сделало человека гуманнее. Вопреки нравоучениям проповедников, страх не очищает душу. Просто она становится изворотливее. Как змея… Грозя перстом одной руки и пророча адские муки, другой ты выписываешь индульгенцию от ада. Так что человек, конечно же, не захотел умирать. Но это ещё не значит, что он расхотел убивать. Тем более, что помимо запуска ядерных ракет, современный мир предоставляет возможность утолить жажду крови множеством способов. В различных ценовых категориях. От всем интересных компьютерных игр до прокси-войны в никому не интересной африканской стране. А это значит, что наравне с продажей и покупкой бананов можно покупать и продавать войну. Экспортировать и импортировать войны.

В этот момент из способа достижения целей война превратилась в самоцель. Оказалась отчуждена от изначальных задач. Стала симулякром. Товаром. Медиапродуктом.

На словах мы, как и раньше, сражаемся за своих богов, свой образ жизни и свои идеи. Это по-прежнему доблестно и славно. Вот только никто не хочет заканчивать. От этого всем будет только хуже. Холдинг понял это раньше многих. Поэтому и создал меня. И человека, и оружие. Единство и противоположность. И теперь я намного опаснее ядерной бомбы. Потому что существую не для победы или поражения. Прекращать никак нельзя. Зачем? Ведь шоу должно продолжаться. Людям оно нравится. Хотя намного страшнее, что оно нравится ей…

Агния возвышается над развалинами какого-то строения. Сами собой расплётшиеся чёрные волосы извиваются на фоне серого неба. Что тут было прежде? Вроде какая-то придорожная кафэшка. Пока славные «воины света» не пришли и не устроили свой опорник. Что случилось с хозяином? Был ли он заряжен насранным в голову пропагандистским говном и сам предоставил им позицию? Или оказался согнан со своего места «волелюбным» поджопником? А может, в самом лучшем случае, закрыл всё на замок и сам давно покинул эту местность? Это уже не важно.

Куски стен, упавшие стропила и фрагменты обвалившейся кровли, оплетены жгутиками расползающейся ризомы. Повторяя ритм сердечных сокращений, по ним пробегают пульсации. Разросшаяся чёрная грибница уже незаметно проникла в почву на многие сотни метров вокруг. Она заполняет сливные коллекторы, проползает под вспучивающимся асфальтом, протискивается в щелях тротуарной плитки.

Все, кто не остались под завалом, пытаются скрыться в прилегающих дворах. Один неосторожно наступает на люк, через отверстия в котором уже проросли рецепторы. Ловушка срабатывает моментально. Биомассе внутри требуются доли секунды. Чугунный блин подскакивает вверх вместе с испуганным солдатиком. Восемь щупалец с острыми шипами цветком раскрываются под импровизированной тарелкой. Кушать подано. Солдатик орёт. Его приятель даёт в люк автоматную очередь. Чёрная жижа летит в стороны. Но уже слишком поздно. Кровожадные лепестки смыкаются на человеческой плоти, впиваются остриями в кожу, принимаясь заживо переваривать свою добычу. Утаскивают истошно вопящего человечка под землю.

Зависший в сотне метров шестимоторный дрон Холдинга беспристрастно снимает всё это месиво. Очевидно, маркетинговый отдел всё-таки прогнул штабных — трансляции снова ведутся. Сейчас сотни тысяч зрителей наблюдают за представлением онлайн. Многие безошибочно узнают почерк Агнии. Ну, разумеется! Девушки любят цветы. Что по этому поводу писал Бодлер? Вряд ли фолловеры проведут аналогию. Просто поставят лайк.

Оставшийся вояка стоит остолбенев. Не моргая дико выпученными глазами, раз за разом жмёт на курок опустевшего автомата. Бессмысленно смотрит, как по тротуару к нему подползает бурлящая биомасса. Я действую по старинке. Мне даже отчасти жалко его… Что ж ты не бежишь, дурачок? Так ведь совсем неинтересно. Чёрная субстанция быстро обволакивает берцы, ползёт выше. Боец падает на асфальт, корчась от боли. Обе ноги по колено оказываются обглоданы до костей. Молодой парень — лет двадцать, не больше — с жёлто-голубым шевроном на рукаве наконец-то делает попытку отползти. Сучит коленями без мышц, но только скребёт костяными пятками, не в состоянии оттолкнуться, пока ризома неторопливо поглощает его снизу вверх.

Его приятелей, успевших удрапать дальше, беснующаяся биомасса настигает у подъезда раздолбанной хрущёвки. Тонкие ленты, похожие на плоских червей, вырываются из решётки для чистки обуви. Обездвиживают и шинкуют свой обед. Человеческие тела, с влажным хлюпанием, разъезжаются на тонкие слайсы. В дворовую пыль выпадают чьи-то сизые кишки. По сути всё уж кончено. Мне теперь тоже, в общем-то, некуда торопиться.

В клубке вьющихся нитей я подхожу к безногому солдату. Он источает запах страха и моего пищеварительного сока. Широко распахнутые глаза и рот застыли в жуткой гримасе. Крик сменился булькающим хрипом. Рука сжимается, силясь поднять запасной рожок. Я отталкиваю его подальше носком ботинка. Солдат разочарованно стонет. Смотрит на меня умоляюще.

«Застрелиться хотел?— спрашиваю, он слегка кивает в ответ.— Понимаю… Убивать веселее, чем умирать. Правда?»

Он уже не может мне ответить, но я знаю ответ. Присев на колено, я осторожно беру его за шею. Послушная ризома тонкой змейкой спускается по запястью, отделяется от пальцев, забирается в открытый окровавленный рот, быстро взрезая спинномозговой  канал, проникает в голову. Теперь солдатик уже ничего не чувствует. Ни как опорожняется его череп. Ни как внутрь проваливаются глаза. Ни как из пустых глазниц на растворяющееся лицо выползают кровавые червеообразные отростки. Я уже вижу его оголившийся скальп, но не убираю руку, пока совсем не перестаю ощущать ладонью пульс. Всё. Теперь всё. Ризома продолжает обгладывать его тело, насыщая моё. Пищевая цепочка в очередной раз завершилась так, как ей положено.

Я оборачиваюсь на Агнию и разбросанные вокруг останки. Она уже начала вбирать свои щупальца, но всё ещё позирует на развалинах. Улыбаясь подписчикам, записывает очередной видос. Что-то щебечет со своим неподражаемым малороссийским акцентом.

Признаться, я испытываю лёгкое неудобство. Не за её «шо» и «хэ», конечно… А за то, с какой лёгкостью эта девчонка превратилась в кровожадное чудовище. Что это? Нечто социокультурное или психологическое? Дело в воспитании? В возрасте? Среде? Травмирующем опыте? В чём-то её — человеческом… Или всё-таки дело во мне? Всё-таки я её породил, и в ней есть моя часть. В каком-то смысле мы даже одно целое. Но делает ли это меня ответственным? Ну уж нет… Все эти человеческие вопросы пытается задавать человек, которым я перестал быть. Я просто живу. И ем. Чтобы жить, надо есть.

Шестимоторный «серафим» Холдинга берёт средний план на Агнию, потом делает драматический художественный отлёт вверх и в сторону. Девчонка посылает воздушный поцелуй зрителям, машет удаляющейся камере. Из этого потом можно будет нарезать шортсов и подложить музыку. Что-то почти классическое. Вроде «Кабарэ» с Лайзой Минелли. Да… Всё-таки война поменялась. У этой войны теперь женское лицо…

* * *

«И всё-таки, Валерий Семёнович,— хитро улыбается ведущая научного-популярного подкаста.— Большинству наших слушателей и зрителей вы известны, как создатель Феномена. Расскажите о нём!»

«К сожалению… Хотя, наверное, это участь многих учёных».

Валерия Семёновича непривычно видеть без белого халата. А может всё дело в том, что он заметно поседел.

«Почему — к сожалению?»

«Потому что изначально я не хотел создавать оружие. Перед нашим коллективом стояла задача исцелить людей от рака. Но, увы, теперь я войду в историю, как очередной Оппенгеймер».

«Увы?»

«Да. Ведь такая слава не особенно должна радовать…— усмехается доктор.— Хотя радует».

«Давайте, я испорчу вам настроение. Вам не обидно? Ведь звезда теперь он, а не вы…»

«Ну, нет… У нас с Феноменом разные поля битвы. Кстати, вы сказали Он или Она?»

«А вы опасный человек!— иронично замечает девушка и поправляет свои большие круглые очки.— Теперь я не могу не задать этот вопрос… Тем более, что зрители его присылали очень часто… Феномен правда не один? Их официально двое?»

«Трудно сказать…»

«Ну, Валерий Семёнович, это ведь уже не военная тайна. Мы все давно наблюдаем за происходящим на трансляциях Холдинга. Мы видели этих… Персонажей. Просто поясните, как учёный…»

Гость ненадолго задумывается. Отпивает воду из высокого стакана.

«Дело не в тайнах… Просто ответ будет зависеть от нашего взгляда на биологическую жизнь. От того, что мы считаем организмом. Например, по некоторым подсчётам в наших телах, преимущественно в кишечнике, живёт около двух килограмм микрофлоры…»

«Те самые “полезные бактерии” из рекламы йогурта?»

«Вот-вот… Симбиотические организмы. Мы можем считать себя отдельными существами. Но им плохо без нас, а нам — без них. Наши иммунные клетки уже вряд ли могут вызывать такие сомнения. Ведь они — наши! Тем не менее, это весьма самостоятельные агенты, которые, к тому же несут в себе информацию о чужеродных генотипах, чтобы знать, кого атаковать. Есть и куда более древний пример… Примитивные безъядерные клетки — прокариоты — захватили внутрь своих оболочек бактерии, способные производить энергию. И те впоследствии стали митохондриями — органоидами, компонентами наших клеток, хотя всё ещё имеют собственную митохондриальную ДНК».

«Вы хотите сказать, что Феномен — это симбиотический организм? Или организмы…»

Доктор делает скептическое выражение и отрицательно качает головой.

«Не совсем так… Это сложнее. Ну, вот представьте… Что у вас и вашего оператора по два килограмма симбиотической кишечной микрофлоры на двоих. Но они не только участвуют в переваривании пищи, но и защищают, регенерируют, продуцируют стволовые клетки, обмениваются между собой информацией, и иногда могут составлять не два килограмма от вашей массы, а восемь, шестнадцать, тридцать два… Или даже больше.»

«Это довольно трудно представить…»

«А грибы представляете? Опята, к примеру».

«Конечно… Такие на ножке со шляпкой».

«Именно. Так вот в штате Орегон есть лес, где растут опята. И когда какой-нибудь грибник срывает один опёнок, потом другой, третий… Он ходит по лесу и тоже вряд ли может представить, что фактически это один организм, простирающийся в виде грибницы на девять квадратных километров».

«Удивительно...»

«И применительно к Феномену нельзя говорить ни о группе организмов, ни об одном организме, ни о колонии одноклеточных. Это и то, и другое, и третье. Поэтому лично я предпочитаю использовать термин — метаорганизм».

«Будем считать, что мы разобрались с этим…— деликатно прерывает ведущая.— Вернёмся к вашему сравнению с Оппенгеймером. Мы все помним, что его разработки вскоре повторили в нашей стране. Может ли такое случиться с Феноменом? И у наших западных оппонентов появится нечто подобное?»

«Это исключено!»— не задумываясь, отвечает учёный.

«Почему? Ведь все технологические секреты рано или поздно раскрываются…»— сомневается девушка, снова поправляя очки.

«Как я уже говорил прежде… Никаких секретов. Дело не в них. Повторить Феномена не так сложно. Но он не сводится к технологии своего создания. Это живая, динамическая, самоорганизующаяся система, которая постоянно эволюционирует на уровне каждой клетки... Как вся жизнь на нашей планете. Она явно зарождалась не один раз. Вероятно, даже зарождается прямо сейчас где-то на дне океана около “чёрных курильщиков”. Но выжить ей не суждено. Она будет сразу же поглощена господствующей формой. Именно поэтому мы имеем единое древо жизни. Все альтернативные формы подавляются. С Феноменом так же…»

По лицу Валерия Семёновича становится ясно, что он вошёл в своё неповторимое состояние восхищённо-благоговеющей экзальтации. Эта энергия. Эта увлечённость. Этот безумствующий энтузиазм. Эти образы, вырывающиеся прямиком из какой-то ницшеанской бездны. Я скучал по ним… Да, теперь мой добрый доктор абсолютно узнаваем.

«Это господствующая форма. Квинтэссенция биологических процессов. Явленный во плоти эволюционный бог. Вершина пищевой пирамиды. Консумент высшего порядка. Будучи однажды выпущен в биосферу, он уже не потерпит конкуренции. Это и делает его последним оружием, перед которым всё прочее оружие — бесполезно».

В студии возникает пауза. Ведущая подкаста, звучно проглатывает комок, подкативший к горлу. Натянуто улыбается.

«Что ж… Вы нас… Успокоили. Значит — прощай, оружие… А мы прощаемся с вами, уважаемые слушатели. Подписывайтесь на нас. До новых встреч! На волне науки».

* * *

«Ля! Да он просто крейзи!— комментирует улыбающаяся Агния, перегнувшись через моё плечо своей змеиной шеей и заглядывая в экран.— Но мужик крутой…. Батя наш?»

«Можно и так сказать…— нехотя отвечаю я и отдаю девчонке её смартфон.— Держи!»

Она деловито тычет по экрану своим пальцем.

«Подпишусь на них… Вдруг ещё чего интересного выпустят. Это прикольно. Наука, открытия, вся херня…»

Мы сидим в просторном помещении какого-то бывшего детского учреждения. Кажется, больница или интернат. Снаружи уже и не разберёшь. Весь фасад трёхэтажной коробки изъеден пулевыми отверстиями. Внутри почти всё вынесено или сломано. Коридорная система. Направо и налево в основном — то ли палаты, то ли комнатушки. На трёх-четырёх человек, судя по металлическим остовам кроватей. Вещей мало. Вероятно, персонал и всех жильцов всё-таки организованно эвакуировали. Валяются забытые игрушки. На одинаковых шкафчиках разные забавные наклейки. И стены вокруг нас расписаны сказочными персонажами. С каким-то непонятым щемящим чувством я оглядываюсь по сторонам. Что тут было? Столовая? Актовый зал? Скорее, какая-то игровая комната.

Противник любит располагаться в таких местах. Зачем вывозить мирняк, когда можно прикрываться им, как живым щитом? Потом всегда можно изобразить из себя славных защитников города. Показать кадры с окровавленным плюшевым мишуткой. Пустить слезу на камеру. Устроить плач из смайликов в соцсетях. Вот она поганая практика всех этих бесконечных «фортецей», которые нам приходилось брать.

Хорошо, что на этот случай есть мы. Те, кто, по словам нашего продюсера, «заходят громко и выходят эффектно». Но без единого выстрела. И что нам противопоставить никто не знает. И они не знали…

Нехотя провожу взглядом по тому, что полчаса назад было солдатами хунты, устроившими здесь свои позиции. Порванные части тел. Остатки формы на сухих пожелтевших костях. Целёхонькие броники и каски, которые ни от чего не смогли защитить. Разбросанное оружие, из которого не в кого было стрелять.

Я сижу на детском стульчике, сделанном добротно, кажется, ещё в середине 80-х. Агния свернулась рядом, прислонившись спиной к стеллажу с детскими книжками. Фрагмент ризомы тоненьким пульсирующим ручейком тянется к трупу, распластавшемуся у противоположной стены. Агния ещё ест, хотя уже погружена в свой смартфон.

«Тебе не говорили, что за обедом с телефоном сидеть нельзя?»

«Не-а… И потом это по делу»,— не поворачивая головы, отвечает девчонка.

«Ага, конечно… С подписчиками в комментах срёшься. Лучше скажи, когда с нами свяжется этот твой информатор?»

«Вот как раз с ним и пишусь! Вернее, с ней… И, кстати, это моя подписчица»,— отвечает Агния, корча победоносно-презрительную физиономию.

«Считаешь, ей можно доверять?»

«Не знаю…— напарница пожимает плечами, а потом со свойственной непосредственностью добавляет.— Если будет засада, то мы просто всех съедим. Включая её… Зачем нас обманывать?»

Я молча киваю. И вдруг замечаю что-то странное. Протягиваю руку, осторожно отведя волосы, касаюсь пальцами шеи девушки. Агния чуть вздрагивает. Прикрывает глаза, опускает руки с мобильником и мурчит:

«М-м-м… Неужели ты, наконец, обратил на меня внимание?…»

Моё внимание и правда сейчас полностью обращено на неё. Чешуйки на шее стали топорщится и сохнуть. Некоторые уже отпали, обнажив сухую сморщенную кожу, больше напоминающую корки. Человеческая кожа между ними сильно покраснела и выглядит заметно воспалённой. Местами на ней мелкой сыпью вздуваются тёмные пузырьки.

«Похоже, у тебя тут какой-то лишай…»

«Что?!»— Агния отдёргивает мою руку и смотрит с нескрываемым раздражением.

«Сама посмотри…»

Девушка принимается придирчиво рассматривать свою шею. А я — наблюдать за ней. Где-то год назад в подобной ситуации я поднял бы с пола осколок зеркала. Теперь мне проще отрастить лишний глаз на руке. Агния, конечно же, воспользовалась своим смартфоном. Воспринимать технологии в качестве самоочевидного инструмента, буквально, как продолжение себя — это ещё одна из тех человеческих черт, от которых ей придётся избавляться.

«Блин… Стрёмная херня!— наконец, подытоживает она с явным волнением в голосе.— И шо это?»

«Понятия не имею».

«Думаешь, зараза какая-то?»

«Мы способны переварить любой болезнетворный агент. Так устроены…»

«И ты ни разу не болел?»

«После того, как стал таким — ни разу. Но у тебя это появилось точно в том месте, куда попал снайпер… Жалко, что уже не глянешь на пулю…»— рассуждаю я вслух, пока девчонка снова принимается рассматривать себя через камеру телефона.

«Почему нет? Вот же она!»

Неожиданно Агния достаёт из кармана и протягивает на ладони пару металлических осколков.

«Ты зачем их таскала всё это время?»

«Я её из себя вытолкнула, как обычно… А она, похоже, в складки куртки завалилась. Я потом обнаружила. Ну и пихнула в карман. Типа, сувенир».

«Понятно…»— отвечаю я, уже погрузившись в изучение железок, покручивая их в пальцах.

Пуля явно не обычная. Развалилась, словно была чем-то наполнена. На кончике свинцовое утяжеление для улучшения баллистики. Внутри тонкая полость… Как у израильских патронов ЦС 7,62 со слезоточивым газом. И что было внутри налито? Лучше не пробовать и не нюхать.

Поднимаю с пола брошенную «укропами» аптечку. Нахожу целлофановый пакетик из-под бинта. Ссыпаю туда железки, прячу в карман и решаю пока что не волновать девчонку. Просто протягиваю йод для отвода глаз. Нахер он ей нужен, конечно…

«На! Прижги на всякий случай. Думаю, скоро пройдёт».

Она кивает. Вроде успокоилась. Я тоже прикрываю глаза.

Спать… Как там? Одна из человеческих привычек, присущих телу. Забыться сном. И знать, что этим обрываешь цепь сердечных мук и тысячи лишений… Это ли не цель? Уснуть… И видеть сны.

* * *

Стены, покрытые старым белым кафелем. Холодный свет люминесцентных ламп. Под потолком металлические направляющие с крючьями. У входа ностальгический пожелтевший плакат «Схема разруба говядины. ГОСТ 7595-79». Рядом с ним двое. Валерий Семёнович со своей извечной улыбочкой и руками в карманах белого халата. Второй — человек в сером деловом костюме с вкрадчивым голосом. Он кажется знакомым, но как его зовут, я не знаю.

Из-за плотного целлофана, закрывающего погрузочный проём, появляется работник в комбинезоне и противогазе. Выкатывает на середину здоровенную коровью тушу, подвешенную на крюке, и быстро скрывается. Это какая-то бойня. И я пока не понимаю, зачем меня сюда привели.

«Ну-с, больной… Давайте. Проявите себя»,— произносит Валерий Семёнович.

«Что?»— оборачиваюсь я на доктора.

«Ешьте,— спокойно отвечает он, но видит непонимание в моём взгляде и поясняется.— Как недавно в столовой. У вас же получилось».

Я киваю. Делаю несколько неспешных шагов к туше. Ноги в больничной пижаме почему-то не слушаются. Шоркают по полу. В ушах, наверное, от волнения нарастает гул. Сквозь него слышны негромкие реплики.

«Он правда её съест? Прямо сырой?»

«Это не важно. Он не чувствует вкус. Только голод и сытость на простейшем сигнальном уровне. В активном потреблении веществ участвуют все клетки тела. Теоретически сейчас ему даже не нужен желудочно-кишечный тракт…».

Я понимаю, что они хотят увидеть. То же, что позавчера произошло с бутербродом... Я протягиваю руку. Провожу пальцами по холодному чуть влажному мясу. И практически сразу ощущаю сопротивление, словно просовываешь голову в узкий ворот свитера, цепляешься отросшей щетиной. Сквозь кожу наружу лезут чёрные и острые, как иглы, волоски. Они удлиняются, крепко впиваются в плоть, уже не позволяя оторвать руку. Под кожей извиваются и пульсируют их продолжения, похожие на корни или фрагменты грибницы. Эта структура, продолжая увеличиваться разрастаться, вскоре полностью скрывает говяжью тушу, теперь больше похожую на клубок длинных червей. Они активно лезут в предложенное мясо. Растаскивают его на волокна. Переваривают и поглощают, продолжая увеличиваться в длине. Оставляют после себя лишь кости, с которых же больше нечего снять.

Ужасно осознавать, что это не что-то чужеродное. Теперь это часть меня. Это моё новое тело. Это я сам. И сейчас я чувствую, как насыщаюсь и с каждой секундой становлюсь сильнее.

«Потрясающе»,— сдерживая эмоции, вполголоса отмечает неизвестный в сером костюме.

И я с ним полностью согласен. Да, это потрясающе!

Картина меркнет. Всё делается блеклым. Белый кафель расплывается в стороны, куда-то улетает. Остаётся полумрак и тяжёлые бордовые гардины. Такие плотные, что непонятно день сейчас или ночь. Только свет лампы. Массивный стол. Такая же массивная фигура в зелёном кителе. Жёлтые блики на золотых звёздах. Я не знаю, присутствую ли я при разговоре. Но вижу человека в сером со спины. Снова узнаю его. Вернее, его мягкий вкрадчивый голос.

«Согласование действий будет в общих интересах…»

«Мне с вами действия согласовывать?»— возмущается генерал. Я уже не вижу погон, но почему-то мысленно называю говорящего именно так.

«Именно,— усмехается человек в сером.— На других условиях мы всё равно работать не сможем. Обозначаете варианты районов и боевых задач, обеспечиваете безопасные маршруты, транспорт наш, исполнение — тоже. Мы заходим и делаем всю работу. Все аудиовизуальные материалы, созданные в процессе являются объектом авторского права Холдинга до момента их публикации нашей медиасетью. Их вы не касаетесь. Это, как говорится, наш эксклюзив».

«А про военную тайну и цензуру вы ничего, не слышали? Коммерсанты, мать вашу…»

«Не вижу никаких проблем. Ну, да… Вам придётся поменять некоторые правила. Но я ещё раз напоминаю, что по самым осторожным оценкам благодаря применению нашей технологии вы сможете сократить потери личного состава минимум в десять раз».

«Слышал я! Слышал!— раздражённо отмахивается генерал.— Старая песня! Человеческие жизни… Думаете, мне на жизни людей плевать?! А десять раз… Это всё ещё проверить надо!»

«Вот и проверите. Согласитесь, провести операцию, не рискуя ни одной человеческой жизнью — это отличная возможность. Дорогого стоит».

«Ни одной жизнью? А как же моя?— неожиданно для самого себя мысленно спрашиваю я и сам же отвечаю.— Ну, да… Я ведь уже не в счёт».

Генерал мрачно сопит, но кивает. Человек в сером с довольным видом протягивает руку через стол для рукопожатия.

Снова всё крутится. Чёрное ночное небо рассекают пристрелочные трассеры. Подо мной трясётся броня. Модернизированный Т-80 ревёт своим авиационным движком. Взлетает на кочках. Поднимая клубы пыли, несётся на прорыв.

По металлу стрекочут пули. Кто-то с прибором ночного видения, уже заметил меня. Пытается сковырнуть. Секунды через три прилетает ПТУР. Срабатывает динамическая защита. Я пригибаюсь, скрывшись за башней от обсыпающихся горячих осколков. Но мехвод уже добрался до условленной точки. Закладывает крутой поворот. Собирается ретироваться вдоль посадки, по-за деревьями. Я кубарем скатываюсь вниз. Прямо в темноту.

Звук мотора удаляется. Я пытаюсь сообразить, откуда ведётся стрельба. Ага… Вот она траншея. Извивается чёрной змеёй, теряется в ночи. Спрыгиваю вниз. Бегу по мягкому сыпучему грунту. Прямо на автоматные щелчки. Первый солдатик не успевает меня увидеть. Когда он оборачивается, то кажется удивлённым. Я тоже пока не знаю, что с ним делать — просто наваливаюсь всем телом. Что-то внутри меня пробуждается. Само принимает свои инстинктивные решения. Пока я изо всех сил держу сопротивляющегося человека, из-под одежды на него струится чёрная жижа. Она оформляется в тонкие щупальца, лезет под кожу, разрывает плоть. Вояка орёт, даёт очередь куда-то мимо. На помощь по траншее спешат его «побратымы», но помогать уже некому. В лучах тактических фонарей я поднимаюсь с бездыханного тела. Вся брюшина и часть торса у него полностью выедена до костей. Кто-то кричит. Из-за слепящего светодиодного света не видно кто. В меня летит очередь. Я чувствую, как в грудь погружаются раскалённые кусочки металла. Обжигают, проходят рядом с сердцем, пробивают лёгкие. Разросшиеся длинные нитевидные отростки трепещут от боли, а через мгновение стремительно выстреливают навстречу свинцу. Обхватывают чей-то автомат, чью-то руку, тащат к себе, вгрызаются в человеческое мясо, опутывают извивающуюся в агонии фигуру. Несмотря на раны, я ощущаю прилив сил. Перешагиваю через очередного противника, ставшего моей едой, и иду вперёд… Кто на новенького? По возгласам и беспорядочному мельтешению лучей света, я понимаю, что в траншее началась паника. Разросшемуся телу тесно между земляных стен. Нетерпеливые щупальца уже ползут вперёд в поисках следующей порции легкодоступных белков. Я ещё не вижу, но уже чувствую, как кого-то хватают за ногу, волокут в разные стороны, раздирают напополам. Редкие пули всё ещё попадают в меня, но я не обращаю на них внимания — то, что живёт внутри, сразу восстанавливает все повреждения.

Я добираюсь до блиндажа. Внутри ещё кто-то барахтается. Еда заползла внутрь. Я протискиваюсь следом. Сам уже не похожий на человека. К обезумевшему от ужаса вояке со всех сторон тянутся червеобразные отростки. Он подтягивает к себе связку гранат. Отчаянно дёргает чеку… Взрыв разносит на части нас обоих. Боль. Тишина и…

Свет. Я не вижу, а как бы ощущаю его. Настал новый день. Удивительно, но я ещё жив. Разбросанный на отдельные куски, я каким-то неописуемым образом всё ещё осознаю себя. Мыслю, следовательно, существую… Я чувствую утреннюю прохладу. Слышу спокойные голоса и неторопливые шаги.

«Потихоньку, Серёг… Потихоньку!»

«Всё чисто!»

«Ребят, пропустите…»— звучит приглушённый голос.

«А вы кто?»

«Не видишь? Медицинская служба…»

«А противогаз зачем?»

Открыв окровавленный глаз, сквозь розовую пелену я впервые вижу руку со странным шевроном. Кажется, микроскоп… Меня хватает пятерня в плотной резиновой перчатке. По кускам сваливает в эмалированное ведро. Так я и поеду куда-то… Темнота. Жара. Запах собственной крови. Снова холод. И уже знакомый белый кафель на стенах. Свет люминесцентных ламп. Меня вываливают на какой-то большой металлический поддон. Улыбающееся лицо Валерия Семёновича.

«Ну, что же вы? Снова помирать собрались что ли? Я же говорил… Смерть — это последнее, чего вам теперь нужно бояться…»

Я молчу. У меня нет рта…

«Ну, так и что же у нас тут? Регенерировать кто будет? Ленимся, да?— продолжает добрый доктор.— Ничего… Будем учиться».

Да уж… Размазня. Надо уже как-то собраться. Я вожу единственным целым глазом. Вот и «Схема разруба говядины. ГОСТ 7595-79» на стене. А вот и сама говядина. Любезно подвешена на крюке. Бойня…

* * *

«Слышишь?»— толкает меня Агния. Я открываю глаза.

«А?»

«Шум какой-то…»— шепчет она.

Из коридора и правда слышится звук. Непохожий на шаги. Странный негромкий скрип. А ещё похрустывающий шорох, словно кто-то медленно катит по крошкам велосипедное колесо. Агния тоже его слышит. Мы оба замолкаем, ожидая, кто появится из дверного проёма. Ну точно… Вот тебе и скрип, и резиновые колёса. В комнату осторожно вкатывается мальчик на инвалидной коляске. Он удивлённо оглядывается на разбросанные вокруг объедки тел, потом вопросительно смотрит на нас. Видно, хочет что-то спросить, но не решается.

«Ты что тут делаешь?»— первым спрашиваю я.

«Я тут… живу».

«Один?»

Пацан кивает. Ещё раз насторожено смотрит, на нас и на трупы.

«А их… Вы убили? Да?»

«Я в основном,— откликается Агния и сразу же добавляет.— Но ты не бойся. Мы тебя не тронем».

«Я и не боюсь. Я вас в интернете видел…».

Словно в подтверждение своих слов, паренёк ещё раз толкает колёса своей коляски и подъезжает ближе. Жалкое зрелище. Весь грязный. С содранными коленями. Худой.

«А где все-то? Как так вышло-то, что ты тут один остался?»— с заботой спрашивает девчонка.

Пацан вздыхает.

«Кого-то из наших детдомовцев увезли. Кто-то сам сбежал. А я… Вот».

«Ясно…— я вытаскиваю из-под мёртвого солдата вещмешок, за дужку вырываю крышку из банки консервов, протягиваю мальчишке вместе с ложкой.— Вот. Поешь пока… Не жрёшь тут поди нихрена».

Он принимается выгребать и ломать куски мяса.

«У меня так-то был запас… Недавно всё кончилось. Дня три…»

«Рассказывай давай… Шо тут было?»— не унимается любопытная Агния. Я замечаю, как она включает запись на смартфоне. Даже сейчас хочет заполучить контент. Вот уж кто усвоил «корпоративную культуру» в полном объёме. Медиа-сапиенс…

«Да чо рассказывать… Сначала в город колонной вошли сеп…— пацан неловко замолкает, смотрит внимательно, с подозрением.— Ваши, в общем».

«Ну, говори, что хотел сказать»,— строго подталкиваю я, хотя эти человеческие названия меня никогда не задевали.

«Сепаром быть не стыдно, когда отделяешься от чего-то плохого… Тебе могли всякое говорить, но мы ничего плохого не делаем»,— мягко поясняет Агния. Пацан снова понимающе кивает, уплетает тушёнку, продолжает с набитым ртом.

«А они хорошие и оказались. Никого не трогали. Гуманитарку выдавали. Я две банки взял…»

«Ну ты запасливый жук»,— смеётся девчонка.

«Потом сказали, что надо уезжать, потому что скоро опасно будет… Мы стали собираться. Самых мелких в автобус погрузили. И в машину ещё… Военные дали. Меня тоже хотели забрать. Но я медленно собираюсь… И вообще чего я… Маленький что ли? Я со старшими. И потом должны были ещё за нами приехать. С нами Надежда Николаевна оставалась… А вскоре обстрел начался, и мы все спустились в подвал… И автобус больше не приехал. Его взорвали, наверное… И другие военные пришли…»

«Эти что ли?»— кивает Агния в сторону каски на обглоданной черепушке.

«Угу… Начали нас из подвала силком тягать. Надежда Николаевна стала возражать, назвала их фашистами. Её и застрелили. Два пацана повзрослее пытались убежать, по ним тоже стрельнули… Не увидел сразу убили или нет. Девочек старших тоже стали хватать и вытягивать…»

«А ты как же?»

«Испугался… Струсил,— паренёк стыдливо отводит глаза в пол.— На пол лёг и под трубу дальнюю заполз. Я худой же… Протиснулся в щель. Меня в темноте и не увидели… Пацаны эти старшие меня вдвоём в подвал за руки вели. А я… Как крыса…»

«Да ты чего? Всё ты правильно сделал…»— пытается приободрить мальчишку Агния, но тот продолжает, глядя вниз. Я замечаю, как дрожат его губы и блестят выступившие слёзы.

«Их всех потом назад в подвал кинули… Мёртвых. И пацанов старших… Их застрелили. В спину. И девочек всех наших… Одежда порванная… И в крови все…»

«Вот, суки…»

Агния откладывает смартфон, подползает к ребёнку на своём гигантском змеином хвосте и, обхватив человеческими руками, крепко прижимает к себе.

«Ну ты шо… Всё в порядке…»

«Когда сверху всё стихло, я решил выползать… Пришлось по их телам прямо… А потом по лестнице наверх… Где коляска моя осталась… Я бы лучше ещё пять этажей пополз… Чем по мёртвым… А потом услышал голоса… И женский голос… И подумал, что всё…»

«Ну, конечно… Теперь всё… Всё хорошо будет»,— продолжает она успокаивать мальчишку, ероша рукой его волосы, которые от цементной пыли кажутся седыми. Врёт, конечно. Какое, к чертям собачьим, хорошо? Ему и так-то по жизни не повезло, а теперь и подавно… И сколько здесь таких? Кто-то, как однокашники его, по подвалам и ямам уже свалены. Кто в лесополосе прикопан. Так, что и не найдут уже никогда. Кто выжил, как говорится, могут позавидовать мёртвым. Всех не пережалеешь… И не сделаешь уже ничего.

Я беру оставленный Агнией мобильник. Сохраняю геолокацию с пометкой «Подвал детдома». Пусть потом отправит Кирюше. Или как его… Войдут наши войска, вытащат тела, зафиксируют факт военного преступления. Холдинг первым осветит факт в своих трансляциях. Потом прибегут журналисты. Уполномоченные по правам человека выразят озабоченность. Политики сделают ряд громких заявлений. Пошумят соцсети. Расходящаяся информационная волна принесёт монетизацию за первичный и вторичный контент. Ну… Вот и всё.

«Пойдёшь с нами?— вдруг предлагает девчонка.— Мы тебя отведём в безопасное место».

«Да куда мне? Я же инвалид…»

«Подумаешь! Видишь, у меня вообще ног нет... И ничего… А знаешь…— Агния на мгновение задумывается.— Давай-ка я тебе помогу! Только не бойся».

Я не сразу понимаю, что она задумала. Забравшись под футболку, её рука скользит по спине паренька. По змеиной коже пробегает еле заметная дрожь. Внутри приходят в движение тонкие ниточки ризомы. Чёрными каплями, просочившись сквозь поры на девичьей ладони, биомасса устремляется к новому неизведанному организму. Тонкими иглами вкручивается под кожу, протискивается в ткани.

Мальчишка вскрикивает от боли, но Агния держит его мёртвой хваткой. Сейчас они с ней практически один организм.

«Терпи. Терпи!»

Биомасса протягивается вдоль позвоночника. Проникает в спинной мозг. Найдя проблемное место, запускает деление стволовых клеток. Формирует новую нервную ткань. Сращивает аксоны. Тонкая работа. Но всё-таки это быстрее, чем регенерировать оторванные ноги.

Девушка отпускает пацанёнка.

«Всё. Теперь вставай и иди».

Тот смотрит удивлённо, ещё не понимая, что с ним сотворили.

«Ну! Попробуй!»— настаивает Агния.

Придерживаясь за подлокотники, мальчишка пробует опустить ногу на пол. Она слушается. Ещё бы… Устроив стопу на полу, он опирается на неё, приподнимается, следом за первой переносит вторую ногу… Встаёт.

Опять явно хочет что-то сказать, но только улыбается. Не может поверить своему счастью. Глядит на нас, словно на каких-то волшебников.

Девчонка тоже улыбается. Довольна своей работой. Отдалившись на пару метров в сторону, жестом подзывает пацана к себе. Тот пошатывается. Делает несколько осторожных шагов. Впервые за долгие годы.

И вдруг падает. Но это не с непривычки. Лицо перекашивается от боли. Пацан хватается за живот, буквально сворачивается пополам, содрогаясь всем телом. Видя, что мальчишка хрипит и задыхается, Агния хочет подхватить его на руки. Но того уже рвёт чёрной жижей. На тоненьких руках и исхудавшем лице вздуваются кровавые пузыри. Растворяющаяся кожа лопается и слезает лоскутами.

Очевидно, ризома не приняла нового носителя. Произошло обратное перерождение ткани. А дальше бесконтрольное деление и ферментация. Опухоль принялась жрать сначала пацана, а потом и себя. Мальчишка уже не шевелится и не кричит. Просто потому, что ему больше нечем. Буквально за несколько секунд он оказывается полностью переварен изнутри. От маленького человека  остаются только размягчённые фрагменты скелета и тряпьё в растекающейся грязно-кровавой луже.

Девчонка в оцепенении смотрит на жуткую картину. Её ризома уже выбросила в кровь необходимые гормоны, позволяющие легче принять свершившееся. Впрочем, сознание всё равно запечатлеет это навсегда. И даже лучше нашего киносъёмочного «серафима». Что он сделал бы, будь сейчас здесь? Статический общий план. Драматическая тишина. Дальше художественный отлёт вверх.

(продолжение следует)