В проявлении антисемитизма я сначала даже не мог различить, кто больше, кто меньше виноват. Вновь прибывшие колонисты были антисемитами просто потому, что нашли безобидные объекты для своих, хулиганских инстинктов, старшие же имели больше возможности издеваться и куражиться над евреями.

Фамилия первого была Остромухов.

Остромухова стали бить по всякому поводу и без всякого повода. Избивать, издеваться на каждом шагу, отнять хороший пояс или целую обувь и дать взамен их негодное рванье, каким-нибудь хитрым способом оставить без пищи или испортить пищу, дразнить без конца, поносить разными словами и, самое ужасное, всегда держать в страхе и презрении - вот что встретило в колонии не только Остромухова, но и Шнайдера, и Глейсера, и Крайника. Бороться с этим оказалось невыносимо трудно. Все делалось в полной тайне, очень осторожно и почти без риска, потому что евреи прежде всего запугивались до смерти и боялись жаловаться. Только по косвенным признакам, по убитому виду, по молчаливому и несмелому поведению можно было строить догадки, да просачивались самыми отдаленными путями, через дружеские беседы наиболее впечатлительных пацанов с воспитателями неуловимые слухи.

Все же совершенно скрыть от педагогического персонала регулярное шельмование целой группы колонистов было нельзя, и пришло время, когда разгул антисемитизма в колонии ни для кого уже секретом не был. Установили и список насильников. Все это были наши старые знакомые: Бурун, Митягин, Волохов, Приходько, но самую заметную роль в этих делах играли двое: Осадчий и Таранец.

Живость, остроумие и организационные способности давно выдвинули Таранца в первые ряды колонистов, но приход более старших ребят не давал Таранцу простора. Теперь наклонность к преобладанию нашла выход в пуганье евреев и издевательствах над ними. Осадчий был лет шестнадцати, угрюмый, упрямый, сильный и очень запущенный. Он гордился своим прошлым, но не потому, что находил в нем какие-либо красоты, а просто из упрямства, потому что это его прошлое и никому никакого дела нет до его жизни.

Осадчий имел вкус к жизни и всегда внимательно следил за тем, чтобы его день не проходил без радости. К радостям он был очень неразборчив и большей частью удовлетворялся прогулками на село Пироговку, расположенное ближе к городу и населенное полукулаками-полумещанами. Пироговка в то время блистала обилием интересных девчат и самогона; эти предметы и составляли главную радость Осадчего. Неизменным спутником бывал известный колонистский лодырь и обжора Галатенко.

Осадчий носил умопомрачительную холку, которая мешала ему смотреть на свет божий, но, очевидно, составляла важное преимущество в борьбе за симпатии пироговских девчат. Из-под этой холки он всегда угрюмо и, кажется, с ненавистью поглядывал на меня во время моих попыток вмешаться в его личную жизнь: я не позволял ему ходить на Пироговку и настойчиво требовал, чтобы он больше интересовался колонией.

Осадчий сделался главным инквизитором евреев. Осадчий едва ли был антисемитом. Но его безнаказанность и беззащитность евреев давали ему возможность блистать в колонии первобытным остроумием и геройством.

Поднимать явную, открытую борьбу против шайки наших изуверов нужно было осмотрительно: она грозила тяжелыми расправами прежде всего для евреев; такие, как Осадчий, в крайнем случае не остановились бы и перед ножом. Нужно было или действовать исподволь и очень осторожно, или прикончить дело каким-нибудь взрывом.

Я начал с первого. Мне нужно было изолировать Осадчего и Таранца. Карабанов, Митягин, Приходько, Бурун относились ко мне хорошо, и я рассчитывал на их поддержку. Но самое большое, что мне удалось – это уговорить их не трогать евреев.

- От кого их защищать? От всей колонии?

- Не ври, Семен. Ты знаешь - от кого.

- Что с того, что я знаю? Я пойду на защиту, так не привяжу к себе Остромухова, - все равно поймают и набьют ещё хуже.

- Я за это дело не берусь - не с руки, а трогать не буду: они мне не нужны.

Задоров больше всех сочувствовал моему положению, но он не умел вступить в прямую борьбу с такими, как Осадчий.

- Тут как-то нужно очень круто повернуть, не знаю. Да от меня все это скрывают, как и от вас. При мне никого не трогают.

Положение с евреями становилось тем временем все тяжелее. Их уже можно было ежедневно видеть в синяках, но при опросе они отказывались назвать тех, кто избивает. Осадчий ходил по колонии гоголем и вызывающе посматривал на меня и на воспитателей из-под своей замечательной холки.

Я решил идти напролом и вызвал его в кабинет. Он решительно всё отрицал, но всем своим видом показывал, что отрицает только из приличия, а на самом деле ему безразлично, что я о нем думаю.

- Ты избиваешь их каждый день.

- Ничего подобного, - говорил он неохотно.

Я пригрозил отправить его из колонии.

- Ну что ж. И отправляйте!

Он очень хорошо знал, какая это длинная и мучительная история - отправить из колонии. Нужно было долго хлопотать об этом в комиссии, - представлять всякие опросы и характеристики, раз десять послать самого Осадчего на допрос да ещё разных свидетелей.

Для меня, кроме того, не сам по себе Осадчий был занятен. На его подвиги взирала вся колония, и многие относились к нему с одобрением и с восхищением. Отправить его из колонии значило бы законсервировать эти симпатии в виде постоянного воспоминания о пострадавшем герое Осадчем, который ничего не боялся, никого не слушал, бил евреев, и его за это "засадили". Да и не один Осадчий орудовал против евреев: Таранец не был так груб, как Осадчий, но гораздо изобретательнее и тоньше. Он никогда их не бил и на глазах у всех относился к евреям даже нежно, но по ночам закладывал тому или другому между пальцами ног бумажки и поджигал их, а сам укладывался в постель и представлялся спящим. Или, достав машинку, уговаривал какого-нибудь дылду вроде Федоренко остричь Шнайдеру полголовы, а потом имитировать, что машинка испорчена, куражиться над бедным мальчиком, когда тот ходит за ним и просит со слезами окончить стрижку.

Спасение во всех этих бедах пришло самым неожиданным и самым позорным способом.

Однажды вечером отворилась дверь моего кабинета, и Иван Иванович ввел Остромухова и Шнайдера, обоих окровавленных, плюющих кровью, но даже не плачущих от привычного страха.

- Осадчий? - спросил я.

Дежурный рассказал, что Осадчий за ужином приставал к Шнайдеру, бывшему дежурным по столовой, заставлял его переменять порцию, подавать другой хлеб, и, наконец, за то, что Шнайдер, подавая суп, нечаянно наклонил тарелку и коснулся пальцами супа, Осадчий вышел из-за стола и при дежурном, и при всей колонии ударил Шнайдера по лицу. Шнайдер, пожалуй, и промолчал бы, но дежурство оказалось не из трусливых, да у нас никогда и не было драк при дежурном. Иван Иванович приказал Осадчему выйти из столовой и пойти ко мне доложить. Осадчий из столовой направился к дверям, но в дверях остановился и сказал:

- Я к завколу пойду, но раньше этот жид у меня попет!

Здесь произошло небольшое чудо. Остромухов, бывший всегда самым беззащитным из евреев, вдруг выскочил из-за стола и бросился к Осадчему:

- Я тебе не дам его бить!

Все это кончилось тем, что тут же, в столовой, Осадчий избил Остромухова, а выходя, заметил притаившегося в сенях Шнайдера и ударил его так сильно, что у того выскочил зуб. Ко мне Осадчий идти отказался.

В моем кабинете Остромухов и Шнайдер размазывали кровь по лицам грязными рукавами клифтов, но не плакали, и, очевидно, прощались с жизнью. Я тоже был уверен, что если сейчас не разрешу до конца все напряжение, то евреям нужно будет немедленно спасаться бегством или приготовиться к настоящим мукам. Меня подавляло и прямо замораживало то безразличие к побоям в столовой, которое проявили все колонисты, даже такие, как Задоров. Я вдруг почувствовал, что сейчас я так же одинок, как в первые дни колонии. Но в первые дни я и не ожидал поддержки и сочувствия ниоткуда, это было естественное и заранее учтенное одиночество, а теперь я уже успел избаловаться и привыкнуть к постоянному сотрудничеству колонистов.

В кабинете вместе с потерпевшими находилось несколько человек. Я сказал одному из них:

- Позови Осадчего.

Я был почти уверен, что Осадчий закусил удила и откажется прийти, и твердо решил в крайнем случае привести его сам, хотя бы и с револьвером.

Но Осадчий пришел, ввалился в кабинет в пиджаке внакидку, руки в карманах, по дороге двинул стулом. Вместе с ним пришел и Таранец. Таранец делал вид, что все это страшно интересно и он пришел только потому, что ожидается занимательное представление.

Осадчий глянул на меня через плечо и спросил:

- ну, я пришел... Чего?

Я показал ему на Остромухова и Шнайдера:

- Это что такое?

- Ну, что ж такое! Подумаешь!.. Два жидка. Я думал, вы что покажете.

И вдруг педагогическая почва с треском и грохотом провалилась подо мною. Я очутился в пустом пространстве. Тяжелые счеты, лежавшие на моем столе, вдруг полетели в голову Осадчего. Я промахнулся, и счеты со звоном ударились в стену и скатились на пол.

В полном беспамятстве я искал на столе что-нибудь тяжелое, но вдруг схватил в руки стул и ринулся с ним на Осадчего. Он в панике шарахнулся к дверям, но пиджак свалился с его плеч на пол, и Осадчий, запутавшись в нем, упал.

Я опомнился: кто-то взял меня за плечи. Я оглянулся - на меня смотрел Задоров и улыбался:

- Не стоит того эта гадина!

Осадчий сидел на полу и начинал всхлипывать. На окне притаился бледный Таранец, у него дрожали губы.

- Ты тоже издевался над этими ребятами!

Таранец сполз с подоконника.

- Даю честное слово, никогда больше не буду!

- Вон отсюда!

Он вышел на цыпочках.

Осадчий, наконец, поднялся с полу, держа пиджак в руке, а другой рукой ликвидировал последний остаток своей нервной слабости - одинокую слезу на грязной щеке. Он смотрел на меня спокойно, серьезно.

- Четыре дня отсидишь в сапожной на хлебе и на воде.

Осадчий криво улыбнулся и, не задумываясь, ответил:

- Хорошо, я отсижу.

На второй день ареста он вызвал меня в сапожную и попросил:

- Я не буду больше, простите.

- О прощении будет разговор, когда отсидишь свой срок.

Отсидев четыре дня, он уже не просил прощения, а заявил угрюмо:

- Я ухожу из колонии.

- Уходи.

- Дайте документ.

- Никаких документов!

- Прощайте.

- Будь здоров.

2. Борьба с алкоголизмом

Часов в семь утра мы постучали в ворота Андрия Карповича Гречаного, ближайшего нашего соседа. Наш стук послужил сигналом для сложнейшей собачьей увертюры, которая продолжалась минут пять.

Только после увертюры началось самое действие, как и полагается.

Оно началось выходом на сцену деда Андрия Гречаного, мелкого старикашки с облезлой головой, но сохранившего аккуратно подстриженную бородку. Дед Андрий спросил нас неласково:

- Чего тут добиваетесь?

- У вас есть самогонный аппарат, мы пришли его уничтожить, - сказал я.

- Вот мандат от губмилиции...

- Самогонный аппарат? - спросил дед Андрий растерянно, бегая острым взглядом по на-шим лицам и живописным одеждам колонистов.

Но в этот момент бурно вступил фортиссимо собачий оркестр, потому что Карабанов успел за спиной деда продвинуться ближе к заднему плану и вытянуть предусмотрительно захваченным "дрючком" рыжего кудлатого пса, ответившего на это выступление оглушительным соло на две октавы выше обыкновенного собачьего голоса.

Мы бросились в прорыв, разгоняя собак. Волохов закричал на них властным басом, и соба-ки разбежались по углам двора, оттеняя дальнейшие события маловыразительной музыкой обиженного тявканья. Карабанов был уже в хате, и когда мы туда вошли с дедом, он победоносно показывал нам искомое: самогонный аппарат.

- Ось! (вот)

Дед Андрий топтался по хате и блестел, как в опере, новеньким молескиновым пиджачком.

- Самогон вчера варили? - спросил Задоров.

- Та вчера, - сказал дед Андрий, растерянно почесывая бородку и поглядывая на Таранца, извлекающего из-под лавки в переднем углу полную четверть розово-фиолетового нектара.

Дед Андрий вдруг обозлился и бросился к Таранцу, оперативно правильно рассчитывая, что легче всего захватить его в тесном углу, перепутанном лавками, иконами и столом. Та-ранца он захватил, но четверть через голову деда спокойно принял Задоров, а деду досталась издевательски открытая обворожительная улыбка Таранца:

- А что такое, дедушка?

- Як вам не стыдно! - с чувство закричал дед Андрий. - Совести на вас нету, по хатам ходи-те, грабите! И дивча с собою привели. Колы вже покой буде людям, колы вже на вас лыха годына посядэ?..

- Э, да вы, диду, поэт, - сказал с оживленной мимикой Карабанов и, подпершись дрючком, застыл перед дедом в декоративно-внимательной позе.

- Вон из моей хаты! - закричал дед Андрий и схвативши у печи огромный рогач, неловко стукнул им по плечу Волохова.

Волохов засмеялся и поставил рогач на место, показывая деду новую деталь событий:

- Вы лучше туда гляньте.

Дед глянул и увидел Таранца, слезающего с печи со второй четвертью самогона, улыбаю-щегося по-прежнему искренно и обворожительно. Дед Андрий сел на лавку, опустил голову и махнул рукой.

К нему подсела Лидочка и ласково заговорила:

- Андрию Карповичу! Вы ж знаете: запрещено ж законом варить самогонку. И хлеб же на это пропадает, а кругом же голод, вы же знаете.

- Голод у ледаща (лодыря). А хто робыв, у того не буде голоду.

- А вы, диду, робылы? - звонко и весело спросил Таранец, сидя на печи.

- А можэ, у вас робыв Степан Нечипоренко?

- Степан?

- Ага ж, Степан. А вы его выгнали и не заплатили и одежи не далы, так он в колонию просится.

Таранец весело щелкнул языком на деда и соскочил с печи.

- Куда все это девать? - спросил Задоров.

- Разбейте все на дворе.

- И аппарат?

- И аппарат.

Дед не вышел на место казни, - он остался в хате выслушивать ряд экономических, психологических и социальных соображений, которые с таким успехом начала перед ним развивать Лидия Петровна. Хозяйские интересы на дворе представляли собаки, сидевшие по углам, полные негодования. Только когда мы выходили на улицу, некоторые из них выразили запоздавший бесцельный протест.

Лидочку Задоров предусмотрительно вызвал из хаты:

- Идите с нами, а то дед Андрий из вас колбас наделает...

Лидочка выбежала, воодушевленная беседой с дедом Андрием:

- А вы знаете, он все понял! Он согласился, что варить самогон - преступление.

3. Борьба с азартными играми

Когда я громил картежную организацию колонии, Митягин отказался сообщить, откуда у него шапка с деньгами.

- Украл?

Он улыбнулся:

- Какой вы чудак, Антон Семенович!.. Да, конечно же, не купил. Дураков ещё много на свете. Эти деньги все дураками снесены в одно место, да ещё с поклонами отдавали толстопузым мошенникам. Так чего я буду смотреть? Лучше я себе возьму. Ну, и взял. Вот только в вашей колонии и спрятать негде. Никогда не думал, что вы будете обыски устраивать...

- Ну, хорошо. Деньги эти я беру для колонии. Сейчас составим акт и заприходуем. Пока не о тебе разговор.

Я заговорил с ребятами о кражах:

- Игру в карты я решительно запрещаю. Больше вы играть в карты не будете. Играть в карты - значит обкрадывать товарища.

- Пусть не играют.

- Играют по глупости. У нас в колонии многие колонисты голодают, не едят сахара, хлеба. Овчаренко из-за этих самых карт ушел из колонии, теперь ходит - плачет, пропадает на толкучке.

- Да, с Овчаренко... это нехорошо вышло, - сказал Митягин.

Я продолжал:

- Выходит так, что в колонии защищать слабого товарища некому. Значит, защита лежит на мне. Я не могу допускать, чтобы ребята голодали и теряли здоровье только потому, что подошла какая-то дурацкая карта. Я этого не допущу. Вот и выбирайте. Мне противно обыскивать ваши спальни, но когда я увидел в городе Овчаренко, как он плачет и погибает, так я решил с вами не церемониться. А если хотите, давайте договоримся, чтобы больше не играть. Можете дать честное слово? Я вот только боюсь... насчет чести у вас, кажется, кишка тонка: Бурун давал слово...

Бурун вырвался вперед:

- Неправда, Антон Семенович, стыдно вам говорить неправду!.. Если вы будете говорить неправду, тогда нам... Я про карты никакого слова не давал.

- Ну, прости, верно, это я виноват, не догадался сразу с тебя и на карты взять слово, потом ещё на водку...

- Я водки не пью.

- Ну, добре, конечно. Теперь как же?

Вперед медленно выдвигается Карабанов. Он неотразимо ярок, грациозен и, как всегда, чуточку позирует. От него несет выдержанной в степях воловьей силой, и он как будто ее нарочно сдерживает.

- Хлопцы, тут дело ясное. Товарищей обыгрывать нечего. Вы хоть обижайтесь, хоть что, я буду против карт. Так и знайте: ни в чем не засыплю, а за карты засыплю, а то и сам возьму за вясы, трохы подержу. Потому что я бачив Овчаренко, когда он уходил - можно сказать, человека в могилу загоняем: Овчаренко, сами знаете, без воровского хисту (таланта). Обыграли его Бурун с Раисой. Я считаю: нехай идут и шукают, и пусть не приходят, пока не найдут.

Бурун горячо согласился:

- Только на биса мне Раиса? Я и сам найду.

Хлопцы заговорили все сразу. Всем было по сердцу найденное соглашение. Бурун собственноручно конфисковал все карты и бросил в ведро. Калина Иванович весело отбирал сахар:

- Вот спасибо! Экономию сделали!

Из спальни меня проводил Митягин:

- Мне уйти из колонии?

Я ему грустно ответил:

- Нет, чего ж, поживи еще.

- Все равно красть буду.

- Ну и черт с тобой, кради. Не мне пропадать, а тебе.

Он испуганно отстал.

На другое утро Бурун отправился в город искать Овчаренко. Хлопцы тащили за ним Раису. Карабанов ржал на всю колонию и хлопал Буруна по плечам:

- Эх, есть ещё лыцари на Украине!

Задоров выглядывал из кузницы и скалил зубы. Он обратился ко мне, как всегда, по-приятельски:

- Сволочной народ, а жить с ними можно.

- А ты кто? - спросил его свирепо Карабанов.

- Бывший потомственный скокарь, а теперь кузнец трудовой колонии имени Максима Горького, Александа Задоров, - вытянулся он.

- Вольно! - грассируя, сказал Карабанов и гоголем прошелся мимо кузницы.

К вечеру Бурун привел Овчаренко, счастливого и голодного.

#макаренко #антисемитизм #алкоголизм #игромания #усср

Воинский эшелон с танками Т-34 4-го гвардейского механизированного корпуса 3-го Украинского фронта.

Место съемки: Украина, СССР

• Время съемки: 1944

• Автор: Ольга Ландер

Василь Сидор, известный под псевдонимом «Шелест», родился в 1910 году. В 1941-м он вступил в батальон «Нахтигаль» Абвера, а затем служил офицером в 201-м охранном батальоне шуцманшафта СС. В Белоруссии его подразделение участвовало в карательных операциях: массово расстреливало евреев, сжигало деревни вместе с жителями и уничтожало тысячи мирных людей под видом «борьбы с партизанами». Именно здесь Сидор прошёл настоящую «школу» массовых убийств.

В 1943 году Сидор перешёл в УПА и быстро поднялся до командующего УПА-Запад — одного из крупнейших формирований в Галиции. Под его руководством в 1944 году продолжились этнические чистки польского населения. УПА-Запад методично уничтожала деревни: людей рубили топорами и вилами, сжигали заживо в домах, насиловали и пытали. Тысячи поляков стали жертвами этих зверств, целью которых было полное очищение территории от «ляхов».

Сидор лично координировал эти преступления, следуя идеологии ОУН о «Украине только для украинцев». Он погиб в 1949 году в бою с советскими войсками. Сегодня некоторые пытаются представить его «героем», умалчивая о крови тысяч невинных жертв в Белоруссии и Галиции.

Этот актер никогда не считался красавцем, практически не играл в кино героев-любовников, однако обладал таким обаянием, что устоять перед ним не могла ни одна женщина. Вот как вспоминает о Леониде Быкове его коллега Михаил Ульянов: «Есть люди, в которых живет солнечный свет. Природа оделила их особым даром: они ведут себя спокойно и просто, а почему-то рядом с ними тепло и светло. И нет в них вроде ничего особенного, и не говорят они и не делают ничего выдающегося, но какой-то внутренний свет освещает их обычные поступки. Это свет доброты.

Человек, наделенный таким даром, оставляет по себе особенную, греющую тебя память. Таким был Леонид Быков. Леня. Роста небольшого, с утиным носом, добрейшими и какими-то трагическими глазами, с удивительной мягкостью и скромностью в общении. И это не вышколенность, не лукавое желание произвести приятное впечатление (есть и такие хитрецы!). Нет, природа характера Леонида Федоровича была проста и открыта…»

Дебют Быкова в кино состоялся в 1953 году в мелодраме «Судьба Марины»: он играл деревенского парня Сашко, а одну из главных женских ролей там играла Татьяна Конюхова. И так получилось, что между двумя молодыми актерами вспыхнула искра страсти - они стали любовниками.

Обычная, в общем-то, картина. И концовка у этого романа была по-киношному типичная: как только съемки завершились, они разбежались в разные стороны, поскольку у каждого из них к тому времени были уже свои семьи. Быков, например, был женат на молодой актрисе Тамаре, с которой познакомился в самом начале 50-х, когда заканчивал Харьковский театральный институт. А в конце 50-х на свет появился их первенец - сын Олесь.

Чуть позднее Быков с семьей переехал из Харькова в Ленинград в надежде круто изменить свою кинематографическую карьеру: в городе на Неве его зачислили в штат «Ленфильма», пообещали дать снять режиссерский дебют. И не обманули: в 1964 году Быков снял комедию «Зайчик». Однако фильм этот критика разругала в пух и прах, на долгие годы отвадив Быкова от режиссуры. Горькую пилюлю подсластила Быкову жена, родив в 1966 году второго ребенка - дочь Марьяну.

После неудачи с «Зайчиком» ленфильмовское руководство охладело к Быкову, и на протяжении нескольких лет единственным средством к существованию было для него актерство. А он мечтал продолжить карьеру режиссера. Сделать это удалось только в начале 70-х, и не в Ленинграде, а у себя на родине. Он переехал в Киев, где его приняли в штат Киевской киностудии имени Довженко. Здесь он снял две самые значительные работы: фильмы «В бой идут одни «старики» (1974) и «Аты-баты, шли солдаты…» (1977).

Между тем в середине 70-х Быков входил в число самых популярных актеров советского кинематографа. Однако мало кто из его поклонников знал, что за внешним благополучием этого человека скрывается поистине трагическая судьба. И дело было не только в творческой неудовлетворенности Леонида - плохо обстояли дела актера и на семейном фронте. Его жена была психически больна, а бросить женщину, с которой прожил более двадцати лет и вырастил двух детей, Быков не мог - не такой он был человек. Вот и терпел выпавшие на его долю испытания.

Как утверждают очевидцы, в доме Быкова царила настоящая разруха: мебель была обшарпана, на кухне высилась груда немытой посуды, везде грязь, на подоконниках - огромный слой пыли. Иной раз Быков домой даже не возвращался, довольствуясь ночевкой где-нибудь у друзей. Питался он тоже соответственным образом: съест какую-нибудь конфету да выпьет стакан чая… Практически все деньги, которые он зарабатывал на фильмах, уходили на лечение жены и выкупы сына из милиции, куда тот частенько попадал по причине своего неуравновешенного характера.

Отец надеялся, что сын исправится в армии, но Олесь и там отличился: избил… самого командира части. Парню грозил трибунал, однако в дело вмешался отец. Быков накупил целую гору подарков, приехал в часть, где служил сын, и уговорил командира части простить его отпрыска. Командир согласился только в знак уважения к авторитету Быкова.

Не угомонился Олесь и по возвращении на гражданку. Отец устроил его работать на студию имени Довженко, так парень и там умудрился обворовать какую-то иностранную делегацию. Короче, сын оказался для Быкова настоящим исчадием ада.

Под давлением всех этих обстоятельств в апреле 1976 года Быков, находясь в одной из московских клиник, куда он угодил со съемок фильма «Аты-баты, шли солдаты…» после инфаркта, написал… завещание. Причем адресовал его не жене и детям, а своим друзьям - режиссеру Николаю Мащенко и актеру Ивану Миколайчуку. Привожу текст полностью:

«Дорогой Иван! Дорогой Никола!

Обращаюсь к вам с просьбой тяжелой и не очень благодарной.

1. Никогда и никому не поверьте, что «я наложил на себя руки». Просто, если это случится, знайте, что я износился.

2. Самое главное. Моя боль, моя совесть, моя вина - Лесь (19-летний сын Быкова. - Ф. Р.). Помогите ему поверить в людей. На него обрушилось столько, что хватило бы этого горя на целый народ. Он столько перенес горя. Это моя вина, что я отбивал его от «своего хлеба».

3. А теперь более «второстепенно-юмористические» просьбы-зарисовки.

Вы знаете, что и «рубля не накопили кинострочки», поэтому пусть кто-то «соображающий» поможет продать машину, так как пенсии за отца детям не будет (я узнавал), а Тома моя (жена. - Ф. Р.), к сожалению, инвалид: работать она не сможет. Да она долго без меня и не задержится, будет догонять, так как мы красиво прожили с ней жизнь, хотя я ее своим занудным характером часто огорчал…

4. А теперь о совсем смешном. Похороны - канительное дело…

1) Как можно быстрее вынести из дома, чтобы не мучить моих.

2) Добиться, чтобы разрешили Лесику прийти в этот день (если, конечно, врачи разрешат, чтобы это его не сломало окончательно).

3) Никаких оркестров.

4) Никаких студий, Дома кино (союз) - боже сохрани. Из дома - прямо туда, куда положено. Это мой крик, мольба. Без цирка, называемого почестями.

5) Никаких надгробных речей, а то я встану и уйду: получится конфуз.

Только кто-то из вас один, кому захочется, скажет одно слово: «Прощай».

Это чтобы как-то поставить точку, а то нас «не поймут».

После этого «дерболызните» кто сколько сможет, но - умоляю - не дома. Это, конечно, кощунство и нарушение народной традиции, но очень прошу не для меня, так как мне будет все это до фонаря, а для Томы и детей.

6) Пусть ребята споют «Журавли», «Сережку с Малой Бронной…», «Бери шинель» и «Этот День Победы». И все. Они не откажут.

А потом пусть 2-я эскадрилья «врежет» «Смуглянку» от начала и до конца…

Очень жалею, что ничего не успел сделать путного. Вы заметили, что режиссер я не по диплому, а по призванию? Даже свои похороны режиссирую?! Во дает!

Спасибо и пока!»

Завещание Быков передал спустя несколько дней редактору Киностудии имени Довженко Эмилии Косничук, которая специально приехала из Киева его навестить. При этом сказал: «Вручите Николаю Мащенко и Ивану Миколайчуку как-нибудь». - «Как это «как-нибудь»?» - удивилась Косничук. «А так, - улыбнулся Быков. - Когда захотите». Пожав плечами, редактор спрятала конверт в сумку. Самое интересное, что, принеся послание к себе домой, она положила его в шкаф и забыла на целых три года!

Между тем в ноябре 1977 года Быкову была присвоена Государственная премия Украинской ССР за создание двух фильмов о войне: «В бой идут одни «старики» и «Аты-баты, шли солдаты…». Однако радость от этого события испортил все тот же сын Быкова, 19-летний Олесь, который оказался замешан в криминальной истории. А произошло вот что. Друзья Олеся предложили ему покататься на отцовской «Волге», на что тот ответил согласием. Он выпросил у отца ключи от машины, сказав, что хочет восстановить водительские навыки.

А едва выехал за порог дома, как тут же в салон подсели его друзья, на уме у которых было совсем иное. Накатавшись вволю, они тормознули «Волгу» возле ювелирного магазина и попросили Олеся подождать их. Спустя пять минут приятели выбежали обратно и приказали Олесю что есть силы жать на газ. Оказывается, они ограбили магазин, скрывшись потом с места преступления на быковской машине. Но кто-то из случайных прохожих успел запомнить номер «Волги», и уже вечером того же дня всю гоп-компанию повязали. Включая и Быкова-младшего.

Когда Леонид узнал об этом, у него случился второй инфаркт (первый, как мы помним, он заработал на съемках «Аты-баты…» в начале 76-го). Однако лечь в больницу Быков отказался. Не смог он приехать и на церемонию награждения его Госпремией, поскольку было стыдно за сына. Он даже заявил, что отказывается от столь высокой награды, поскольку ее не достоин. Когда об этом узнал первый секретарь ЦК КП Украины Щербицкий, обожающий фильмы Быкова, то распорядился отправить премию лауреату на дом.

Быков принял награду прямо в постели, а на все его возражения ответ был один: «Таково пожелание товарища Щербицкого…» Что касается Олеся, то избежать более сурового наказания ему помогли именно заслуги отца: в то время как его приятели, ограбившие ювелирный магазин, получат по 15 лет тюрьмы, он отделается лишь годом пребывания в Павловской психушке.

Когда 12 апреля 1979 года страну облетела весть о том, что Леонид Быков погиб в автомобильной катастрофе, для его друзей это не стало неожиданностью. Некоторые из них даже предположили, что авария была не случайной: мол, «Волга» Быкова врезалась в каток исключительно по воле хозяина, который просто устал жить…

Жена Быкова вместе с дочерью Марьяной продали квартиру в Киеве и уехали в Харьков, но спустя несколько лет покинули и эти края, перебравшись в Подмосковье. Однако в 90-х снова вернулись в Киев, где друзья Быкова помогли им выбить квартиру в общежитии при киностудии.

Что касается Олеся, то его судьба сложилась более драматично. Через несколько лет после смерти отца он сбежал из Советского Союза, оставив на родине молодую жену с ребенком. По дороге во Львов он спрыгнул с поезда, сорвав стоп-кран, переплыл реку Тису и скрылся в неизвестном направлении.

Через некоторое время от него (на имя матери) пришло письмо из Австрии, где он сообщал, что у него все нормально. Спустя пару лет Олесь перебрался в Канаду, где живет и поныне. Говорят, за годы своего отсутствия он не прислал ни копейки матери и ни разу не побывал на могиле своего отца.

«Как любят кумиры. Звёздные романы: Страсть», Федор Ибатович Раззаков, 2010г.