Андрей тоже поднялся. Курить хотелось не сильно, но сорок минут на свежем воздухе после нескольких часов внутри состава звучали неплохо. Он сунул ноги в кроссовки, даже не затянув шнурки как следует, взял телефон, пачку сигарет и зажигалку. В кармане спортивных штанов оставалась какая-то наличность, несколько мятых тысячных и мелочь, которую он днём специально не стал убирать в кошелёк, потому что на больших станциях иногда попадались ларьки с пирожками, шаурмой или нормальным кофе. Всё остальное осталось на месте. Паспорт, банковские карты, куртка, зарядка, рюкзак. Андрей даже не посмотрел в их сторону. Выйти на платформу на двадцать-тридцать минут с паспортом и вещами ему бы просто не пришло в голову.

Когда он вышел из купе, в коридоре уже стояли люди. Кто-то ждал, пока освободится лестница на первый этаж двухэтажного вагона, кто-то выглядывал в окно. Андрей, продвигаясь к выходу, тоже пару раз посмотрел наружу. На платформе было достаточно оживлённо для глубокой ночи. Возле соседнего вагона курили трое мужчин, чуть дальше женщина поправляла куртку на ребёнке, девушка в светлой шапке стояла под фонарём с телефоном у уха. Кто-то просто вышел размяться и ходил вдоль состава. В тамбуре проводница пропускала пассажиров по одному и напоминала, чтобы далеко не расходились. Обычная долгая стоянка. Андрей ещё подумал, что можно попробовать найти название станции и посмотреть на карте, насколько они уже приблизились к месту назначения.

Снаружи оказалось прохладнее, чем выглядело из окна. На продуваемой всеми ветрами платформе было неприятно сыро, будто дождь закончился совсем недавно, хотя сейчас с неба ничего не падало и тонкий спортивный костюм перестал казаться удачным выбором. Под тусклыми фонарями бетон поблёскивал редкими жёлтыми пятнами, между которыми лежала какая-то выцветшая сероватая темнота. Андрей отошёл от вагона, прикурил и сразу уткнулся в телефон. Сначала открыл карту. Она долго крутила значок загрузки, потом показала несколько размытых квадратов и зависла. Андрей подождал, потянул пальцами масштаб, увидел название какого-то района и почти сразу потерял его снова. В этот момент в рабочей почте всплыло уведомление о новом письме. Заказчик прислал ссылку на какую-то таблицу с изменениями, которую Андрей совершенно не собирался читать посреди ночи, но из профессиональной привычки всё-таки открыл. Текст письма загрузился, а вложение нет. Он нажал на ссылку ещё раз, перешёл в браузер, дождался пустой белой страницы, обновил её. Ничего. Полоска сети показывала одну отметку, потом пропала вовсе. Андрей затянулся, снова ткнул «обновить», ещё несколько секунд смотрел на неподвижный экран и тихо выругался.

Пока он занимался телефоном, окружающий мир для него практически не существовал. Мимо кто-то прошёл, он услышал шаги и даже немного отступил, чтобы не мешать, не отрывая взгляда от экрана. Где-то рядом кашлянул мужчина, кто-то хлопнул дверью вагона. Всё это воспринималось обычным фоном, настолько привычным, что мозг вообще не фиксировал отдельные звуки. Когда браузер в третий раз сообщил об отсутствии соединения, Андрей окончательно махнул рукой. Докурил, бросил окурок в металлическую урну возле столба и только после этого убрал телефон в карман.

Он поднял голову. Несколько секунд Андрей просто смотрел перед собой, не понимая, что именно его зацепило. Ощущение возникло раньше мысли. Что-то в картинке вокруг было настолько неправильным, что тело успело напрячься раньше, чем сознание нашло причину. Он медленно повернул голову вправо. Потом влево.

На платформе никого не было.

Андрей скорее удивился, чем испугался. Он прекрасно помнил людей, которых видел, пока шёл по коридору вагона. Мужики возле соседнего вагона, девушка под фонарём, женщина с ребёнком, ещё несколько пассажиров дальше. Он не считал их и вообще не обращал особого внимания, но платформа точно не была пустой. Теперь же от одного конца освещённого участка до другого не стояло ни одного человека. Андрей машинально посмотрел на экран телефона. Может, всё-таки завис над письмом дольше, чем думал. Нет. Он вышел из вагона всего несколько минут назад.

«Ну залезли обратно».

Объяснение было очевидным и почти сразу успокоило. Сырая ночь, холодно, сигареты закончились. Люди могли разойтись по вагонам, пока он тупил в телефоне. Андрей уже собирался повернуться к составу и сам вернуться внутрь, когда снова почувствовал неприятное внутреннее сопротивление. Если все разом решили зайти обратно, почему он не слышал ничего? Почему рядом стало так тихо?

Он повернулся к поезду и некоторое время не мог понять, на что именно смотрит. Двухэтажный состав стоял там же, огромный, вытянувшийся вдоль платформы, и его очертания Андрей узнал сразу. Тот же поезд, тот же вагон, в котором он ехал почти сутки. Только теперь вагон напротив выглядел так, будто весь этот срок измерялся не часами, а десятилетиями. Бело-серый борт потемнел. Вдоль металла тянулись широкие бурые разводы, краска местами вспучилась и отслоилась, нижняя часть кузова была покрыта ржавыми пятнами. Несколько окон стали мутными, словно их годами не мыли. Одно пересекала сеть трещин. Дальше Андрей увидел чёрный прямоугольник вообще без стекла.

Он подошёл ближе. Мозг отказывался сразу принимать увиденное. Андрей даже оглянулся, словно рядом мог стоять второй поезд, новый, нормальный, а он просто по какой-то идиотской причине подошёл не к тому. Но за спиной была пустая платформа. Перед ним только этот состав. В коридоре второго этажа не горел свет. И людей за окнами не было.

Андрей приблизился к своему вагону, нашёл дверь и дёрнул ручку. Закрыто. Сначала без паники. Дёрнул ещё раз. Постучал.

– Откройте!

Никакой реакции. Он ударил костяшками сильнее. Позвал проводницу. Прижался к стеклу тамбура, пытаясь рассмотреть, что там внутри. Внутри темно. На полу валялось что-то похожее на старую тряпку. Металлические поверхности потускнели. Андрей отступил на шаг.

– Эй! Откройте дверь!

Тишина. Вот теперь страх начал проявляться по-настоящему. Не резким приступом, а тяжёлой волной из живота к груди. Андрей побежал к соседнему вагону. Дёрнул дверь. Постучал. Ещё один. Потом следующий. Он уже не пытался сдерживать себя. Колотил ладонью, кулаком, кричал, чтобы кто-нибудь открыл, звал проводницу, орал просто «Эй!». В одном окне ему на секунду почудилось движение, и Андрей рванул туда, почти поскользнувшись на влажной платформе, но за мутным стеклом никого не оказалось. С момента его выхода прошло меньше десяти минут.

Сорокаминутная стоянка. Он это не придумал. Люди в коридоре обсуждали её. Проводница спокойно выпускала курящих. Никакой поезд не мог за эти несколько минут покрыться ржавчиной, потерять окна и опустеть.

Где-то впереди послышался знакомый металлический гул.

Андрей замер.

Сначала он решил, что его состав всё-таки тронулся, и резко посмотрел вдоль платформы. Но поезд стоял на месте. Ни движения, ни света в окнах. Звук шёл с другой стороны. По соседнему пути приближался ещё один состав.

Андрей повернулся туда. Из серой темноты доносился всё более отчётливый перестук колёс. Сначала далёкий, потом громче. Металл гудел, колёса мерно отбивали стыки рельсов. Через несколько секунд поезд должен был показаться из темноты.

Но никаких фар не появилось. Андрей нахмурился и подошёл чуть ближе к краю платформы. Шум продолжал нарастать. Поезд был уже совсем рядом. Он слышал его настолько отчётливо, что можно было различить отдельные удары колёс, дребезжание металла и какой-то периодический лязг между вагонами. Только путь перед ним оставался пустым.

– Что за хрень?..

Грохот стал почти оглушительным.

Андрей инстинктивно отступил от края, ближе к своему составу. В следующую секунду невидимый поезд прошёл прямо мимо него. По крайней мере, именно так это звучало.

Вагоны один за другим проносились вдоль платформы, колёса гремели буквально в нескольких метрах, где-то внизу шипело и стучало, но Андрей видел только пустой путь. На мгновение ему даже показалось, что воздух возле лица дрогнул, как бывает, когда поезд проходит слишком близко. Он попятился ещё на шаг и машинально протянул руку назад, собираясь опереться ладонью о борт своего вагона.

Ладонь провалилась в пустоту.

Андрей потерял равновесие.

– Блядь!

Он дёрнулся назад, пытаясь поймать опору, которой не было, взмахнул руками и едва успел перенести вес вперёд. Ещё немного, и он полетел бы с платформы прямо на рельсы.

Андрей выпрямился и резко обернулся.

Поезда не было. Несколько секунд он просто стоял и смотрел. Пустой путь. Мокрые рельсы.

Платформа, уходящая в серую темноту.

– Нет...

Он повернулся вправо, потом влево, словно огромный двухэтажный состав можно было просто не заметить.

– Нет-нет-нет...

Андрей бросился вдоль платформы. Пробежал метров двадцать, остановился, посмотрел вперёд. Никаких красных огней. Никакого удаляющегося поезда.

Он даже не слышал, как состав тронулся.

Не было скрипа колёс, удара сцепок, шума набирающего ход локомотива. Андрей отвернулся всего на несколько секунд.

И за эти несколько секунд поезд исчез.

За спиной всё ещё грохотал другой состав.

Тот, которого не было видно.

Андрей медленно повернулся к соседнему пути.

Невидимые вагоны продолжали проходить мимо. Ещё один. Ещё. Потом перестук начал удаляться. Гул становился тише, постепенно уходил куда-то дальше по рельсам и наконец растворился в серой темноте.

Наступила тишина.

Андрей стоял посреди платформы и смотрел то на один путь, то на другой.

Там только что прошёл поезд, которого он не видел.

А здесь стоял поезд, который исчез, когда Андрей перестал на него смотреть.

– Блядь...

На этот раз получилось почти шёпотом.

Андрей остался один.

Только теперь он окончательно осознал собственное положение. Тонкий спортивный костюм. Кроссовки. Телефон. Сигареты. Зажигалка. Несколько тысяч рублей. Всё. Паспорт, карты, рюкзак, куртка, зарядка ехали неизвестно куда. Самое издевательское заключалось в том, что за десять минут до этого оставить всё в купе было нормальным решением. Андрей провёл ладонью по лицу и заставил себя успокоить дыхание. Паника ничего не решит. Это было правильное утверждение. Правда, совершенно бесполезное, потому что происходящее всё равно никак не помещалось в нормальную картину мира.

Связи не было. Вообще. Андрей перезапустил телефон, включил и выключил авиарежим, попытался выбрать сеть вручную. Аппарат не видел ни одного оператора. Даже экстренный вызов не проходил. Заряд был почти полный, и это вдруг стало важнее всего остального. Телефон теперь был фонариком, часами и единственным потенциальным способом связаться с внешним миром, если сеть когда-нибудь появится.

Платформа тянулась в обе стороны и растворялась в тусклой серости. Теперь Андрей наконец начал замечать, насколько странно всё вокруг выглядит. Не разрушено. Не заброшено так, как выглядят реальные заброшенные станции, где трава лезет из трещин, стекло выбито, стены исписаны, а металл давно растащили. Здесь всё скорее казалось давно забытым, но всё ещё функционирующим. Фонари горели, хотя свет от них был таким слабым, будто лампы выработали ресурс ещё много лет назад. Вывески на здании вокзала тоже местами светились, но не ярко, а каким-то мутным, выцветшим цветом. Всё вокруг словно существовало под толстым слоем серой пыли, которую невозможно стереть. Воздух был влажный и неприятный. Пахло подвальным помещением, только подвал этот почему-то растянулся на всю станцию. Сырая штукатурка, старый бетон, мокрый металл и затхлость. Ничего резкого. Просто один и тот же запах, прилипавший к каждому вдоху.

Вокзал оказался открыт. Андрей вошёл, ещё надеясь найти кассира, охрану, уборщицу, кого-нибудь. Внутри горела половина ламп. Пластиковые кресла стояли ровными рядами. На кассах висели старые таблички, но за стёклами было пусто. Электронное табло работало лишь частично, вместо нормальных строк показывая обрывки символов. На стене висели часы. Они показывали без четверти два. Телефон Андрея показывал двадцать три с небольшим. Секундная стрелка шла. Он постоял перед часами, зачем-то наблюдая, как она проходит целый круг.

– Есть здесь кто-нибудь?

Голос прокатился по залу.

– Эй! Кто-нибудь!

Тишина. В углу светился автомат с напитками. Андрей подошёл к нему, сунул купюру, выбрал кофе. Машина беззвучно проглотила деньги и ничего не сделала.

– Отлично, у меня отжали тысячу.

Шутка не помогла.

Через центральный выход Андрей вышел на площадь и впервые увидел город. Он ожидал небольшой станционный посёлок, но за вокзалом тянулись полноценные кварталы. Пятиэтажки, более высокие дома, какие-то административные здания, дальше тёмные промышленные силуэты. Город был достаточно большим, чтобы граница его терялась в сером мареве. Фонари горели почти везде, но света от них было мало. Они не разгоняли темноту, а будто только отмечали собственное положение в ней. Вывески тоже встречались, но никакого привычного яркого неона, светодиодных экранов, сияющих витрин. Только выцветшие красные, жёлтые, иногда зеленоватые буквы, и то часть из них не работала. Андрей поднял голову. Небо оказалось ещё страннее. Это была не нормальная ночь. Небо в ночи не было чёрным, но и назвать его сумеречным язык не поворачивался. Над городом висела ровная серо-тёмная масса без луны, без звёзд, без хоть какого-нибудь светлого края на горизонте. При этом здания можно было различать довольно далеко. Казалось, сам воздух слабо светился грязно-серым светом, источника которого не существовало.

На первом же перекрёстке Андрей услышал автомобиль. От облегчения он даже ускорил шаг. Справа приближался двигатель, отчётливо шуршали по мокрой дороге шины. Андрей вышел ближе к краю и поднял руку, собираясь остановить машину любой ценой. Фар не было. Шум становился громче. Андрей нахмурился и всмотрелся в улицу. Машина должна была появиться уже сейчас. Ещё секунда. Тело среагировало первым. Андрей отступил на тротуар. Шины прошуршали прямо перед ним. Что-то плеснуло в луже, но брызг не было. Он резко повернул голову вслед. Дорога была пустой. Только звук двигателя уходил дальше, между домами, постепенно затихая.

Андрей вышел на проезжую часть и несколько секунд смотрел туда, где только что должна была проехать машина. «Наверное, звук между домами отразился». Бывали места и похуже. На промышленных территориях звук мог приходить вообще непонятно откуда. Пустые стены, мокрый асфальт, ночь. Только здесь справа не было параллельной улицы. Андрей снова закурил и пошёл дальше.

Город давил не своей пустотой, а тем, насколько настойчиво продолжал изображать жизнь. Где-то светилось окно. За мутной витриной магазина виднелись стеллажи. В одном дворе залаяла собака. На балконе висело бельё. Из открытой форточки наверху секунд десять играла музыка и неожиданно оборвалась. Светофор переключался с красного на зелёный для машин, которых не было. Андрей всё чаще ловил себя на том, что автоматически ищет глазами людей.

В одном доме наконец послышался разговор: мужчина что-то сказал, женщина ответила, потом засмеялся ребёнок. Андрей резко остановился и прислушался. На пятом этаже горело единственное окно, и голоса шли именно оттуда. Он выбросил недокуренную сигарету на тротуар и побежал к подъезду.

Чем выше Андрей поднимался, тем отчётливее становились звуки. Телевизор всё ещё бормотал что-то неразборчивое, сверху звякнула посуда, женщина сказала ребёнку: «Сейчас, подожди», мужчина начал что-то рассказывать. На четвёртом этаже Андрей уже понял, что голоса идут ещё выше. Он поднялся ещё на пролёт. Дверь нужной квартиры на пятом была приоткрыта, а за ней темнел коридор.

Он постучал. И вдруг всё оборвалось. Не постепенно, будто люди прислушались. Мгновенно. Телевизор, разговор, движение в квартире. Андрей постоял.

– Извините! Мне помощь нужна. Я с вокзала, поезд уехал, связь не работает. Мне бы просто позвонить кому-нибудь.

Никакой реакции. Он постучал ещё раз.

– Я денег дам за звонок. Мне просто кому-нибудь позвонить.

Дверь слегка подалась внутрь. Андрей замолчал. Он включил фонарик телефона и толкнул её.

– Есть кто?

Квартира была пустой. Не просто пустой, а давно нежилой: пыль на полу, старая мебель, пожелтевшие обои. На кухонном столе лежала газета, телевизор в комнате был старый, с пузатым экраном, а шнур питания валялся на полу. Андрей прошёлся по комнатам больше из упрямства, чем из надежды. Никого. Самое неприятное было в том, что голоса он слышал совершенно отчётливо, именно здесь, за этой дверью. Он поднимался наверх уверенный, что сейчас увидит людей, но квартира, судя по пыли, пустовала уже давно.

В дальней комнате обнаружилась лоджия. Андрей вышел туда, открыл полностью уже приоткрытое окно и сразу почувствовал холодную сырость. Закурил. С пятого этажа город открылся намного дальше, и именно тогда он впервые ощутил его настоящий размер. До этого Андрей шёл по отдельным улицам, видел стены, перекрёстки, дворы. Отсюда же кварталы тянулись один за другим, уходя в серую мглу. Панельные дома, более низкие постройки, редкие высотки вдалеке и промышленные корпуса. Везде тусклые жёлтые точки фонарей. Нигде ни одного движения. Он надеялся хотя бы увидеть окраину, но не увидел. Город продолжался далеко за пределами того, что позволял различить пятый этаж.

Андрей стоял, курил и чувствовал, как происходящее начинает понемногу сводить его с ума. Такого просто не могло быть в нормальном мире: поезд не стареет за несколько минут, город не бывает одновременно живым на слух и совершенно пустым на глаз. Он опять начал перебирать в голове всё, что видел с момента остановки, но от мыслей его отвлекло движение на крыше здания ниже. Через два дома стоял низкий нежилой корпус: три этажа, плоская крыша, широкие тёмные окна. Может, старый дом быта, может, административное здание. На крыше был человек.

Андрей сперва решил, что это какая-то труба или антенна. Потом фигура двинулась. Он моментально выпрямился.

– Эй! Мужик! Ты меня слышишь?

Человек остановился. Несколько секунд ничего не происходило, потом издалека донеслось:

– Слышу!

Андрей почувствовал такое облегчение, что едва не рассмеялся.

– Не уходите, ладно? Я сейчас спущусь. Я тут... я вообще уже ничего не понимаю. Поезд ушёл, людей нет. Вы местный?

Мужчина на крыше неожиданно засмеялся. Смех получился громким, рваным и совершенно не весёлым. Он прошёлся вдоль края крыши, несколько раз подбираясь к парапету почти вплотную.

– Местный... – повторил он, словно само слово показалось ему смешным. – Я, блядь, уже сам не знаю, кто я тут. Машину искал, дорогу назад. Потом Лену. Потом орал как долбоёб на весь город, пока голос не сорвал. Потом опять пытался взять себя в руки, будто это хоть что-то меняет, – невпопад перечислял мужик.

Андрей замер. До этого мужчина казался просто человеком на грани истерики, теперь же в его голосе появилось что-то такое усталое, что шутить или спорить расхотелось.

– Как вас зовут?

Мужчина помолчал.

– Юрий.

– Юрий, я Андрей. Я только что сюда пришёл. Давайте я сейчас найду это здание, подойду к вам и нормально поговорим. Только от края отойдите, хорошо?

– Только что? – В голосе Юрия впервые появилось что-то кроме нервного веселья. – Это как?

– Поезд остановился. Я вышел покурить. Вернулся к вагону, а там... Короче, неважно. Я здесь несколько часов от силы.

Юрий долго молчал, глядя куда-то вниз.

– Мы на машине приехали. Я с Леной.

– А она где сейчас?

– Если бы я знал.

Андрей посмотрел вниз, прикидывая, как быстрее добраться до трёхэтажного здания. С лоджии оно казалось совсем рядом, но между домами тянулись гаражи и забор.

– Вы давно здесь вообще? Ну хотя бы примерно.

Юрий снова коротко рассмеялся.

– А вот это самый смешной вопрос. Давно. Недавно. Я не знаю. Ты понимаешь, что именно в этом и пиздец? Здесь ничего не меняется. Нет утра, нет вечера. Я сплю, просыпаюсь, хожу, опять сплю. Потом думаю, что прошла неделя. А может, день. Может, месяц. Я уже перестал понимать.

– Ладно. А выбраться вы пытались? Дорогу назад найти, людей, хоть что-нибудь?

– Нет, блядь, мне здесь понравилось. Лучшее место для интроверта, – Юрий хохотнул и тут же сорвался на раздражение. – Конечно пытались. Мы сначала на машине тут всё объездили, потом пешком обошли. Мы вообще сюда случайно свернули. По трассе ехали ночью, оба уже никакие. Я ещё с Леной поругался, потому что она сказала, что я поворот просрал. Потом дома начались. Я думал, сейчас насквозь проедем и обратно на трассу выйдем. Час ездили. Может, два. Как ни поворачиваем, на трассу так и не выходим. А потом связь на телефонах пропала совсем.

Он замолчал. Андрей не перебивал.

– В какой-то момент машину бросили. Не навсегда, просто вышли пройтись, указатели посмотреть, людей поискать. Метров триста отошли, может, пятьсот. Вернулись... Машина стояла там же. Только ей лет пятьдесят было.

Андрей почувствовал, как пальцы сильнее сжали сигарету.

– В смысле лет пятьдесят?

– В прямом. Наша машина. Наш номер, моя царапина на двери, я её сам месяц назад оставил. Только резина вся растрескалась, кузов выцвел, салон пылью зарос. Понимаешь? Мы от неё на полчаса отошли. А вернулись к машине, которая будто полвека под дождём стояла.

Андрей машинально вспомнил поезд и ничего не сказал.

– После этого пошли пешком, – продолжил Юрий. – А потом Лену потерял.

– Как потеряли?

– Да никак. Она рядом шла. Мы женщину какую-то услышали, Лена сказала, что там человек. Я на секунду отвернулся, буквально на секунду. Повернулся обратно, её нет. Я сначала думал, за угол ушла. Потом бегал, звал. Ничего.

– Может, она всё-таки пошла на тот голос?

– Может и пошла.... Я её потом слышал.

Андрей поднял взгляд на крышу.

– А потом её видели?

Юрий помолчал так долго, что Андрей уже решил, что тот не ответит.

– Один раз.

Он подошёл ближе к краю.

– Она возле гаражей лежала. Давно уже лежала, понимаешь? Я сначала даже не понял, что это она. Потом серьги увидел. Я ей эти серьги подарил. – Юрий коротко, почти беззвучно хохотнул. – Прикольно, да? Нашёл Лену мёртвой. А часа через три она снова начала меня звать.

Где-то внизу раздался женский голос:

– Юра!

Юрий дёрнулся всем телом. Андрей тоже посмотрел вниз. Двор был пуст.

– Вот, – почти прошептал Юрий. – Она.

Женщина снова позвала, теперь чуть ближе:

– Юрий! Ты где?

Голос был обычный. Живой. Немного усталый, словно женщина действительно давно ищет человека по дворам.

– Не отвечайте ей, – быстро сказал Андрей. – Слышите? Просто не отвечайте и стойте там. Я сейчас спущусь.

Юрий опять засмеялся, но смех быстро оборвался.

– А я уже отвечал. Много раз. Она иногда говорит, что нашла выход. Иногда плачет. Иногда злится, что я её бросил.

– Юрий, смотрите на меня. Не вниз, на меня. Я сейчас найду вас, и дальше уже вместе будем думать.

Женский голос прозвучал ещё ближе:

– Юра, я здесь.

Юрий закрыл лицо руками.

– Хватит.

– Я здесь. Иди сюда.

– ХВАТИТ!

Крик разлетелся над пустыми дворами. Андрей сам не заметил, как начал дышать чаще.

– Юрий! Не слушайте её! Вы же сами сказали, что нашли Лену мёртвой!

Мужчина медленно опустил руки и посмотрел вниз.

– Вот именно. Она мёртвая. Я знаю.

– Тогда какого хрена вы вообще её слушаете?

Юрий поднял голову.

– А если это всё-таки она?

Андрей замолчал.

Юрий вдруг отошёл от края, и на секунду показалось, что он всё-таки услышал.

– Вот. Хорошо. Стойте там. Я сейчас спущусь и найду это здание. Будем вдвоём разбираться.

Юрий посмотрел в его сторону.

– Ты думаешь, вдвоём лучше?

– Сейчас мне вообще всё лучше, чем одному. И вам, судя по всему, тоже. Просто никуда не уходите.

– Я тоже так думал.

Женский голос снова позвал:

– Юрочка.

Юрий замер.

– Не слушайте её.

– Я нашла выход.

Андрей почти сорвался на крик:

– Юрий! На меня смотрите! Не вниз!

Мужчина медленно повернул голову к нему.

– Она третий раз его находит.

И вдруг побежал.

Андрей понял направление сразу.

– СТОЙ!

Юрий оттолкнулся от края. Фигура на короткий миг мелькнула в тусклом свете и исчезла за парапетом. Глухой удар снизу был едва слышен.

Андрей ещё несколько секунд стоял, вцепившись пальцами в край лоджии. Сигарета выпала из руки.

– Блядь, блядь, блядь… Как же так? Зачем?!

Он бегом бросился вниз, почти скатился по лестнице, вылетел из подъезда и побежал в сторону здания. Сверху всё казалось просто: два дома, двор, трёхэтажка. На земле между ними обнаружились гаражи, забор и ещё один корпус, поэтому пришлось обойти двор сбоку.

– Юрий!

Он сам крикнул имя и тут же вспомнил последние слова мужчины. Остановился, прислушался. Никто не ответил.

Найдя нужное здание, он ещё минут десять искал место, куда упал Юрий. Всё совпадало. Вот этот парапет. Вот эта сторона. Вот сюда человек и должен был рухнуть. Только внизу никого не было. Он задрал голову, потом посмотрел на мокрый асфальт под стеной. Пусто. Ни тела, ни крови, вообще никаких следов того, что несколько минут назад сюда упал человек. Андрей прошёл вдоль стены, заглянул за мусорные баки, обошёл торец и снова вернулся. Ошибиться он не мог: Юрий прыгнул именно отсюда.

– Да куда ты делся?..

Ответа не было.

После этого Андрей зачем-то поднял голову в сторону пятиэтажки, в которой до этого он искал людей. На лоджии, откуда он несколько минут назад разговаривал с Юрием, стоял человек. Тёмная фигура опиралась локтями на подоконник и курила. В сером полумраке лица было не разобрать, только возле головы время от времени вспыхивала красная точка сигареты, и через мгновение фигура пропала. Мысли перестали нормально складываться. Перед глазами возвращался короткий прыжок, фигура на лоджии, рассказ Юрия, состарившаяся машина, собственный поезд. Всё это сводило с ума, и никакой логики в происходящем не было.

Город вокруг продолжал существовать своей невидимой жизнью. В одном доме кто-то двигал мебель, за стеной кашлял старик. Из подземного перехода донеслись шаги и чей-то разговор, но Андрей даже не стал спускаться. Несколько минут спустя к остановке будто подъехал автобус: тяжёлый дизель, тормоза, шипение открывшихся дверей. Дорога оставалась пустой. Через несколько секунд невидимые двери закрылись, двигатель набрал обороты и уехал. Андрей больше не пытался объяснить что-либо себе. Он просто стоял и слушал.

В какой-то момент издали донёсся разговор. Два голоса, мужской и женский, далеко впереди, может, через квартал, а может, ещё дальше. Слова иногда размазывало эхом, но отдельные фразы Андрей разбирал.

– Ну вот нахуя мы вообще сюда повернули? Я тебе говорю, мы не могли просто так проморгать целый город.

Женщина ответила раздражённо, но без настоящей злости, скорее так, как отвечают человеку, который повторяет одно и то же уже десятый раз:

– Юр, ну хватит. Откуда я знала? В темноте поворот не заметили, вывеску проморгали. Мы вторые сутки в дороге, оба уже никакие.

Андрей замер.

– Я тебе говорю, мы по трассе ехали. Был съезд, потом дома. Всё. Где указатель? Где название города? И почему мы уже несколько часов не можем обратно выехать?

– Потому что устали и петляем чёрт знает где. Давай хотя бы не будем сейчас друг друга упрекать во всём случившемся.

У Андрея внутри неприятно похолодело. Юра?!

Он двинулся на звук. Но голоса не становились ближе.

– Эй!

Разговор оборвался. Андрей пошёл быстрее.

– ЭЙ! ЛЮДИ!

Долгая пауза. Потом женщина тихо спросила где-то далеко:

– Ты слышал?

– Да. Кто-то кричит.

Андрей повысил голос ещё сильнее:

– Я ЗДЕСЬ! ВЫ МЕНЯ СЛЫШИТЕ?

Ему показалось, что мужчина что-то ответил, но слова утонули между домами. Андрей пошёл на голоса, а они, наоборот, начали удаляться. Не в одну определённую сторону, просто становились всё глуше, хотя он ускорял шаг.

– Эй! Стойте! Не уходите!

Женщина спросила уже совсем далеко:

– Кто это вообще?

– Не знаю. Может, здесь ещё люди.

Через несколько секунд голоса исчезли окончательно.

Юрий сидел за рулём и уже минут десять пытался не сорваться. Не получалось. Навигатор потерял маршрут почти час назад, связь исчезла ещё раньше, а улицы давно смешались в одну бесконечную череду пятиэтажек, перекрёстков и тусклых фонарей. Лена сидела рядом, сняв обувь и поджав под себя ноги. В начале поездки она ещё спорила с ним, потом устала и теперь больше смотрела в окно, время от времени повторяя, что они всё равно куда-нибудь выедут.

– Я тебе говорю, здесь трасса должна быть, – снова сказал Юрий, не отрывая глаз от дороги. – Мы от неё физически не могли так далеко уйти.

– Юр, ты это уже раз пятнадцать сказал. Если от повторения трасса появится, продолжай, я не против.

– Да я не про это. Мы ехали прямо. Был один съезд, потом начались дома. Как мы могли въехать в город и даже не увидеть, как он называется?

Лена потёрла лицо ладонями и тяжело выдохнула.

– Мы вторые сутки в дороге и последние несколько часов оба только и делаем, что зеваем. Ты сам глаза тёр каждые пять минут. Мог повернуть не туда, могли вывеску проморгать. Всякое бывает.

– Хорошо, допустим. Вывеску проморгали. А заправку? Указатели? Выезд? Хоть что-нибудь?

– Я не знаю, Юр. И от того, что ты сейчас начнёшь на меня орать, знаний у меня не прибавится.

Юрий сжал руль и промолчал. Через минуту улица вывела их к очередному перекрёстку. Слева стояла старая пятиэтажка, справа низкое административное здание, а впереди мигал фонарь, на несколько секунд проваливая участок дороги в темноту.

Юрий ударил ладонью по рулю.

– Вот. Вот этот фонарь. Мы здесь уже были.

Лена посмотрела вперёд внимательнее.

– Может, похожий.

– Да какой похожий? Он так же моргает, справа это здание, слева дом с заколоченным окном. Мы здесь были, Лен.

На этот раз она не стала спорить. Юрий проехал ещё несколько кварталов, потом резко сбросил скорость и припарковался у тротуара.

– Всё. Я дальше так ездить не хочу, щас весь бензин так кончим, и всё, тогда точно приедем. Давай выйдем, пройдёмся. Найдём людей, указатель, площадь, заправку, хоть что-нибудь, по чему можно понять, где мы.

– И машину здесь бросим?

– На полчаса. Она никуда не денется.

Они вышли вместе. В городе было сыро и холодно. Лена почти сразу пожалела, что не взяла куртку с заднего сиденья, но возвращаться за ней не стала. Машина стояла под фонарём, её ещё долго было видно за спиной. Они прошли одну улицу, вторую, нашли закрытый магазин, потом ещё один перекрёсток. Ни людей, ни нормальных указателей, ни названия города. Через некоторое время Лена первой сказала, что ей всё это уже совсем не нравится. Юрий ответил, что ему тоже, и предложил вернуться к машине.

Они нашли её там же, где оставили.

Юрий узнал машину сразу и одновременно не узнал. Остановился метрах в двадцати, а Лена по инерции прошла ещё несколько шагов и тоже замерла. Кузов был тусклый, выгоревший, покрытый толстым слоем грязи. Переднее колесо полностью спустило, резина растрескалась и почти сошла с диска. Хромированные детали потемнели, по нижней кромке дверей пошла ржавчина.

– Это не наша, – тихо сказал Юрий.

Лена ничего не ответила.

Номер был их.

На правой двери белела та самая короткая царапина, которую Юрий оставил месяц назад на парковке возле супермаркета. Он медленно подошёл, дёрнул ручку. Дверь открылась с сухим скрипом. Из салона пахнуло старым пластиком и затхлостью. Сиденья потрескались, панель выцвела, на ней лежал такой слой пыли, будто автомобиль не открывали десятилетиями.

Лена заглянула через его плечо. На центральной консоли стояла их бутылка воды. Пластик помутнел, сама вода внутри стала сероватой.

– Юр...

Он не ответил. Просто смотрел в салон и никак не мог совместить две вещи: они оставили машину совсем недавно, и это была точно их машина.

Вдалеке кто-то закричал:

– Эй!

Оба резко обернулись. Мужской голос звучал очень далеко, из глубины серых кварталов.

– ЛЮДИ!

Лена вцепилась Юрию в руку.

– Там кто-то есть.

Юрий смотрел в сторону голоса.

Андрей ещё некоторое время стоял посреди улицы и ждал, что голоса вернутся. Они не вернулись. Он закурил очередную сигарету и вдруг заметил, что пачка стала почти пустой. Эта мелочь неожиданно напугала сильнее всего. Сигареты кончатся. Телефон разрядится. День не наступит. Вокруг по-прежнему будут стоять те же дома, гореть те же дохлые фонари и звучать люди, которых невозможно найти.

Где-то далеко послышалось вокзальное объявление. Женский голос, искажённый расстоянием и эхом, произнёс несколько слов. Андрей разобрал только «пассажирам» и «поезд». Он поднял голову. Вокзал должен был остаться далеко позади, но через несколько секунд объявление прозвучало снова, теперь будто с другой стороны.

Андрей медленно повернулся, чтобы куда-нибудь пойти, и замер.

Перед ним стоял человек, метрах в пяти-шести.

Он сразу понял, кто это.

Юрий.

Тот самый человек с крыши.

Несколько секунд мозг отказывался замечать остальное. Потом детали начали складываться. Голова Юрия была наклонена к плечу под углом. Одно плечо опустилось ниже другого. Рука висела вдоль тела слишком свободно, одна нога стояла боком, но Юрий каким-то образом сохранял равновесие. На лице почти не было крови, только тёмная полоса возле виска и что-то ещё на подбородке.

Андрей медленно отступил.

– Юрий?..

Мертвец смотрел на него и не моргал.

Где-то в глубине улицы тихо прозвучал женский голос:

– Юра.

Юрий повернул голову. Движение получилось неправильным, ломким, с короткой остановкой посередине.

– Юрочка, я здесь.

Он сделал шаг. Не к Андрею, а в сторону голоса. Потом второй. Кривая нога волочилась по мокрому асфальту, тело покачивалось, но не падало.

Андрей не двигался. Мёртвый Юрий прошёл мимо него в нескольких метрах.

Где-то впереди женщина снова позвала:

– Иди сюда.

Юрий пошёл за ней. Тусклый фонарь мигнул, на секунду скрыв фигуру. Когда свет вернулся, Юрий был уже дальше. Следующий фонарь погас и снова загорелся.

Юрия не было.

Андрей остался один посреди улицы и только теперь понял, что всё это время задерживал от страха дыхание.

Продолжение следует...

Архив Тишины

Я решил собрать свои мистические рассказы под одним названием. Каждый из них, это отдельное дело: странное место, человек или событие, после которого привычная реальность начинает вести себя немного не так.

Другие дела Архива Тишины, включая «Этаж №28», «Навигатор», «Деревню за поворотом» и «Призрачный человейник», уже есть на Author.Today. Там же можно подписаться на меня, чтобы не потеряться и получать новые истории по мере выхода.

Он появился в июне, и первые три недели его не видел никто.

Знали только по следам: люди пропадали. Не в аномалиях — тела оставались, и по телам было ясно, что это не аномалия и не известный мутант.

Раны были непонятные.

Не рваные, как от когтей. Не размозжённые, как от псевдогиганта. Не колотые.

Резаные. Длинные, глубокие, с чистыми краями.

И всегда одна.

---

Первое тело нашли на Свалке — сталкер по кличке Ржавый, опытный, восемь лет в Зоне.

Один разрез. От правой ключицы вниз наискось, через грудную клетку.

Автомат у него был снят с плеча и лежал рядом. Предохранитель снят.

Он успел приготовиться и не успел выстрелить.

---

Второе — через четыре дня. Третье — через два. К концу третьей недели их было одиннадцать.

Все — опытные.

Вот это заметили сразу и не могли объяснить. Новичков он не трогал. Он брал тех, кто ходит долго: тех, кто чувствует опасность, кто оборачивается, кто держит дистанцию.

Как будто выбирал.

---

Я вышел на него в июле, и вышел специально.

Не из геройства. Из арифметики: одиннадцать за три недели, дальше пойдёт больше, и остановить это должен кто-то, кто быстрее обычного человека.

Я не быстрее. Но я чувствую раньше.

Я думал, этого хватит.

---

Я нашёл его на четвёртый день поисков, на Дикой территории, в промзоне.

Точнее — он нашёл меня.

Я шёл между цехами, по узкому проходу между стеной и грудой металлолома, и почувствовал за долю секунды до.

Тем чувством, которому нет названия.

Оно дало сигнал — и сигнал пришёл слишком поздно.

---

Я упал.

Не пригнулся, не отскочил — упал вбок, всем телом, потому что на другое не было времени.

Надо мной прошло.

Я не увидел что. Я почувствовал движение воздуха и услышал звук — короткий, свистящий, как от хлыста.

И на стене, там, где секунду назад была моя голова, появился разрез.

В бетоне.

Глубиной сантиметра три, длиной метра полтора.

---

Я перекатился, встал на колено, поднял автомат.

В проходе не было пусто. В проходе стоял он.

---

Описать его трудно, потому что я его не разглядел.

Не потому что он прятался — потому что глаз не успевал.

Он был примерно человеческого роста. Худой до неправильности: конечности длинные, тонкие, суставов больше, чем должно быть. Кожа тёмная, гладкая, без шерсти.

Головы, в привычном смысле, у него не было. Было утолщение на верхнем конце тела, без глаз, без пасти, без ничего опознаваемого.

И он не стоял неподвижно.

Он вибрировал.

---

Это единственное слово, которое подходит.

Он не дрожал от страха и не трясся. Он находился в постоянном мелком движении — как будто существовал на другой частоте, чем всё вокруг, и глаз ловил его в промежутках.

Смотреть на него было физически неприятно.

Я выстрелил.

---

Промахнулся.

Не в том смысле, что взял неверный прицел. Я взял верный. Я стрелял в упор, метров с шести.

Он ушёл.

Между тем, как я нажал на спуск, и тем, как пуля дошла до места, он оказался в двух метрах правее.

Я стрелял ещё — очередью, длинной, ведя ствол.

Он ушёл от очереди.

---

Тут надо объяснить, почему это невозможно.

Пуля идёт семьсот метров в секунду. На шести метрах это восемь миллисекунд.

Человек реагирует на вспышку выстрела за сто пятьдесят миллисекунд минимум. Быстрее — только рефлекс, а рефлекс не бывает избирательным.

Уйти от пули на шести метрах нельзя. Можно уйти от прицела — то есть двинуться раньше, чем стрелок нажмёт.

Он двигался раньше.

Он читал не выстрел. Он читал намерение.

---

Он атаковал второй раз.

Я не понял как. Он был в шести метрах, а через мгновение — вплотную, и я почувствовал удар в левое плечо, и меня развернуло.

Бронежилет выдержал.

Не полностью: разрез прошёл по касательной, вспорол ткань, зацепил пластину и ушёл вбок.

Я упал за металлолом.

---

Дальше десять минут я не дрался.

Я прятался.

Ползал между ржавыми конструкциями, менял позиции, дышал через раз и пытался думать.

Он не преследовал вплотную. Он кружил — я слышал его перемещения по звуку, короткому свисту рассекаемого воздуха.

Он ждал, когда я высунусь.

---

Я лежал под листом железа и считал, что имею.

Автомат — бесполезен. Он уходит от намерения.

Нож — смешно.

Гранат нет.

Чувство — работает, но даёт сигнал за долю секунды. Этого хватает, чтобы упасть, но не хватает, чтобы ударить.

И вот тут я сделал единственный правильный вывод за весь бой.

Он читает намерение.

Значит, он не видит того, у чего намерения нет.

---

Я начал вспоминать.

Он взял одиннадцать человек. Все — опытные. Ни одного новичка.

Почему?

Потому что опытный сталкер, почувствовав опасность, — собирается. Он ловит цель, он готовится, он намеревается.

Он становится ярким.

А новичок в момент опасности не намеревается ничего. Он паникует. У паники нет вектора.

Он их не видел.

---

Я лежал под железом и понимал, что должен сделать, и понимал, что не смогу.

Мне надо было перестать целиться.

Не в смысле «не стрелять». В смысле — убрать намерение целиком. Не решать, не готовиться, не выбирать момент.

Действовать без замысла.

Для человека это почти невозможно. Для меня — я думал — невозможно совсем: я весь состою из чувства, из чтения, из предвидения. Я всегда знаю на полсекунды вперёд.

Именно этим я и светил.

---

Я вспомнил попугая.

Год назад белый какаду на плече Черепа выключил во мне всё. Полтора метра, внутри которых я стал обычным человеком: без чувства, без предвидения, без знания, куда упадёт пуля.

Я тогда тащил Бороду под огнём и не знал, попадут в меня или нет.

И выжил.

Значит, я умею. Значит, оно во мне есть — то, что работает, когда чувство выключено.

Оставалось выключить его самому.

---

Я никогда этого не делал.

Я не знаю, как это описать. Ближе всего — как заставить себя не думать о слове.

Я лёг на спину под листом железа, закрыл глаза и стал убирать.

Сначала — предвидение. Перестал смотреть вперёд. Отпустил ту часть, которая всё время просчитывает следующие три секунды.

Потом — чтение. Перестал слушать пространство. Стало глухо, как в вате.

Потом — намерение.

Это было хуже всего, потому что намерение — это и есть я. Тихий, который всегда что-то делает: идёт, ищет, помогает, латает.

Я его отпустил.

---

Стало пусто.

Не страшно — пусто. Я лежал под ржавым листом, и у меня не было плана. Не было цели. Не было следующего шага.

Только тело: спина на бетоне, автомат в руках, кровь на левом плече.

И тишина внутри, какой я не слышал никогда.

---

Он подошёл через сорок секунд.

Я услышал — не чувством, ушами. Шорох в трёх метрах.

Я не среагировал.

Не потому что сдерживался — потому что реагировать было нечем. Внутри не осталось того, что реагирует.

Он подошёл ещё ближе. Метра полтора.

Он меня не видел.

---

Я лежал и слушал, как он ходит вокруг.

Он был растерян — насколько это слово применимо. Он искал: перемещался короткими рывками, останавливался, снова перемещался.

Он знал, что я здесь. Он не мог понять где.

Полторы минуты.

---

Потом он остановился прямо надо мной.

Лист железа отделял нас на сантиметр. Я слышал, как он вибрирует — тонкий, высокий звук на грани слышимости.

И я сделал то, что сделал.

Без замысла.

---

Я не решал. Не готовился. Не выбирал момент — момента не было, было только то, что рука уже поднимала автомат стволом вверх, сквозь щель, наугад, в никуда.

И палец нажал.

---

Очередь ушла вверх, через лист железа, в то место, где он стоял.

Я не целился. Я не мог целиться — я не видел его.

Я просто выстрелил вверх, потому что рука так сделала.

Восемь патронов.

Два попали.

---

Он закричал.

Не звуком — той же вибрацией, только резко усилившейся, и от неё у меня потекло из ушей.

Лист железа сорвало.

Я увидел его — впервые нормально, потому что раненый он перестал вибрировать так быстро.

Тонкое, длинное, тёмное тело. Слишком много суставов. Вместо предплечья правой конечности — вырост, длинный, плоский, заострённый по кромке.

Вот этим он резал.

Не оружие. Часть тела.

---

Он метнулся ко мне.

Медленнее, чем раньше — но всё равно быстро, и я не успевал.

И вот тут — успело чувство.

Оно вернулось само, разом, как включённый свет: я вдруг увидел его траекторию, и увидел, что он идёт в горло, и увидел, что у меня двадцать сантиметров, чтобы сместиться.

Я сместился.

Вырост прошёл вдоль шеи, вспорол воротник и вошёл в бетон за моей головой.

И застрял.

---

На секунду.

Одну секунду он был неподвижен — вырост в бетоне, тело растянуто, всё, что вибрировало, замерло.

Я выстрелил ему в утолщение на верхнем конце тела.

С двадцати сантиметров.

---

Он умер не сразу.

Ещё минуты полторы он дёргался — не осмысленно, механически, как дёргается перерезанный кабель под током. Вырост скрёб по бетону, оставляя борозды.

Потом перестал.

---

Я отполз и сел, привалившись к металлолому.

Левое плечо не двигалось. Из ушей текло. Меня трясло так, что я не мог удержать флягу.

Я сидел минут сорок, прежде чем смог встать.

---

Тело я осмотрел.

Оно было — я не берусь говорить, чем оно было.

Плоть, но неправильная: слишком плотная, почти как хрящ. Суставов на конечности — семь. Мышц в привычном смысле нет; вместо них тяжи, идущие вдоль всей длины тела, от выроста до нижнего конца.

Кровь была почти прозрачная и очень жидкая.

И вот главное: у него не было органов чувств.

Ни глаз, ни ушных отверстий, ни ноздрей. Утолщение на верхнем конце — сплошное, гладкое, без единого отверстия.

Он вообще не воспринимал мир обычным способом.

Он воспринимал только намерение.

---

Я не понёс его учёным.

Сжёг на месте. Долго — он плохо горел, пришлось добавлять всё, что было.

Причину я объяснил себе просто: если Лапин это изучит и поймёт механизм, кто-нибудь захочет его повторить.

А существо, видящее только намерение и не видящее ничего больше, — это худшее, что можно выпустить в мир людей.

---

*Убийства прекратились. За два года — ни одного случая с характерным разрезом.

Одиннадцать погибших внесены в тетрадь Бармена поимённо, все с одинаковой пометкой: «Быстрый».

Тихий рассказал об этом бое только Фитилю и рассказал коротко, без деталей. На вопрос, как он победил, ответил: «Перестал хотеть».

— Это как?

— Не знаю, — сказал Тихий честно. — Я это сделал один раз и не уверен, что смогу повторить.

Он подумал.

— И не хочу повторять. Там внутри очень пусто. Я минуты две был никем, и мне это не понравилось.

— Но сработало же.

— Сработало, — согласился Тихий. — Только знаешь, что я понял, пока лежал под железякой?

— Что?

— Что если бы я так жил всё время, он бы меня вообще никогда не нашёл. И никого бы не нашёл. Он охотился на тех, кто чего-то хочет.

Он помолчал.

— Одиннадцать человек погибли за то, что у них были намерения. Это, по-моему, самая несправедливая смерть, какую я видел».*

«От рождения я не отличался умом. Сказать по правде, я был калекой и глупцом. Ходить не мог, поэтому ползал по лесной земле, стараясь не отдаляться от матери. Тогда мне казалось, что до нас, ее детей, ей нет особого дела: по большей части она предоставляла нам заботиться о себе самим. Теперь я понимаю, что она внимательно за нами следила. Холодная, отчужденная и такая же неразумная, как я, она все же умела замечать крупных зверей и другие опасности, пока мы с братьями и сестрами понемногу учились добывать пищу. Теперь это кажется жестоким. Многие из нас умерли совсем маленькими.

Жить было трудно: ползать по земле, подбирать все хоть сколько-нибудь съедобное и радоваться каждой находке как роскошному пиру. Я медленно рос. Однажды мать исчезла, оставив меня и двух уцелевших братьев одних, еще совсем юными. Вскоре оба брата погибли.

Но я каким-то образом выжил — вопреки всему. Ползал по грязи, боролся со своим увечьем, искал пищу и укрытие где придется. Постепенно я даже научился извлекать из своей немощи пользу: подстерегать мелкую живность, устраивать засады. Но в сущности я оставался глупцом. Каким бы хитрым я себе ни казался, неудачи случались часто, и жизнь по-прежнему была тяжелой.

То, что я, убогий телом и разумом, выживал в джунглях, объяснялось главным образом везением. Самому себе я, конечно, казался очень умелым. Надолго нигде не задерживался, передвигался медленно и осторожно. Ел все съедобное, что удавалось найти, — в основном мелких животных, которых мог поймать. Но порой приходилось подолгу голодать.

Однажды я набрел на небольшой ручей, а рядом обнаружил совсем крошечную пещеру. На какое-то время она стала моим домом. Незавидное жилье, зато укромное, и в нем я чувствовал себя хоть немного в безопасности. Иногда я выползал к ручью погреться на тропическом солнце, дремал под деревьями и ел при всякой возможности. Вот и все мои тогдашние радости.

Хищников нужно было опасаться всегда. Убежать я не мог, а потому учился прятаться. Учился понимать лес. Знать, когда следует подать голос, а когда — затаиться. И каким-то образом выживал. Опять-таки, теперь я понимаю: везение я принимал за сообразительность.

Так и прошла бы вся моя жизнь, пока я не умер бы от голода или удача наконец не отвернулась бы от меня. Но именно здесь начинается моя история — там, где ей полагалось закончиться.

Я ползал по лесу в поисках еды. Чего угодно, лишь бы съедобного. Я не ел уже много дней, и голод был нестерпимым. Все, что я умел, — с трудом тащиться по земле, выискивая остатки чужой добычи или мелких зверьков, которых можно застать врасплох. Я только что продрался сквозь невысокий куст, когда увидел его.

Ягуар припал к земле, готовясь к прыжку. В другой день он, наверное, тут же меня съел бы, но сейчас его внимание было занято чем-то иным. Я замер, едва дыша, в надежде остаться незамеченным. Он прижался к земле еще ниже. Взгляд его был сосредоточен так, как бывает только у хищника перед броском. Я осмелился посмотреть, за кем он охотится.

И увидел необыкновенную птицу. Огромную и, судя по всему, тоже опасную. Почти величиной с самого ягуара, она переливалась всеми цветами радуги, а голову венчала корона из перьев. Конечно, тогда я не понимал, насколько удивительное существо передо мной. Знал только, что ягуар вот-вот попытается его убить.

Он и попытался. Но в тот миг, когда зверь прыгнул, птица взлетела и скрылась в кронах. Ягуар бросился следом. Я еще долго не шевелился, ожидая, не вернется ли он, потом осторожно выполз на маленькую поляну. Ничего особенного там не было. Я пополз на холмик, где только что сидела птица, и лишь наверху понял, что это вовсе не холм, а огромное гнездо. Внутри, к моей радости, лежали три очень больших яйца необычной окраски.

Разумеется, я тут же съел все три, а потом пополз обратно к своему обычному убежищу. Заснуть с полным брюхом — уже награда.

Но именно тогда все начало меняться. В следующие несколько дней я стал замечать то, чего прежде словно не существовало. Поначалу — мелочи, отдельные подробности окружающего мира. Краски будто сделались ярче, очертания — четче. Я мог следить за несколькими вещами сразу.

Дни складывались в недели, и я понял, что способен придумывать нечто посложнее, чем просто лежать в засаде, пока кто-нибудь не пробежит мимо, или искать объедки. Я начал устраивать хитрые ловушки, пользуясь камнями и особенностями местности. Для отдыха выбирал такие места, где кусты и опавшая листва заранее выдали бы приближение хищника. Я все еще был калекой, но ум мой креп.

И сам я тоже рос. Очень быстро. Почти всю жизнь я был тощим заморышем, но за несколько месяцев превратился в настоящего исполина. Теперь я хорошо питался и достиг почти двух метров — одни сплошные мышцы. Передвигаться по-прежнему приходилось ползком, зато с какой скоростью, с какой прежде неведомой силой! Я радовался жизни и с надеждой смотрел вперед, еще не представляя, что меня ждет.

Месяцы сменялись годами, и впервые в жизни я смог ходить. Теперь мало кто из хищников осмелился бы встать у меня на пути. Почти четырех метров ростом, я был лесным титаном, и сила моя соответствовала размерам. Я беззаботно бродил среди деревьев и ел что хотел, где хотел и когда хотел. Из камней и поваленных стволов я построил свой первый дом. Я был царем джунглей.

А потом впервые забрался на дерево. Этого я не забуду никогда: поднявшись на сотни метров сквозь лесные кроны, я наконец выбрался к солнечному свету, на вершину самого высокого дерева, какое сумел найти, и оглядел свои владения. Куда ни посмотри — зелень до самого горизонта. Мир, прежде грозивший меня поглотить, теперь стал местом, где я мог свободно странствовать. И я отправился в путь.

Я стал уходить все дальше. Открывал реки, водопады, рощи, огромные пещерные лабиринты, глубокие провалы и озера. И столько невиданных растений и животных! Лягушки и птицы, кошки и пауки, звери, поедавшие растения, и растения, поедавшие зверей. Со временем мне особенно полюбилось наблюдать за обезьянами на деревьях: только в них я замечал проблески разума, похожего на мой.

Поэтому, найдя однажды маленькую раненую обезьянку, я осторожно подобрал ее и взял с собой.

Я выходил ее, кормил, заслужил доверие, и она стала моей спутницей. Тогда у нас не было имен, да они и не требовались. Впервые в жизни я по-настоящему полюбил одно определенное существо. Своего первого друга.

Мне приходилось быть очень осторожным: мой рост, казалось, никогда не прекращался. Насколько я могу судить по своим воспоминаниям, к тому времени во мне было уже около девяти метров, а обезьянка рядом со мной казалась едва ли больше мухи. Но радость, которую она мне дарила, — когда мы путешествовали вместе, когда она собирала для меня крошечные плоды или спокойно спала рядом, — помогла мне понять, как одинок я был все эти десятилетия в лесу. Я только смотрел на жизнь и давно уже не чувствовал себя никем, кроме наблюдателя.

Когда обезьянка наконец тихо умерла от старости, сердце мое, конечно, было разбито. Я знал, что это случится: видел, как она постепенно слабеет и дряхлеет. Сам я словно не подчинялся годам и продолжал расти, но время меняло все вокруг. Понемногу преображалась земля, реки прокладывали новые русла, животные приходили и уходили. После смерти моего друга я снова отстранился от жизни и стал наблюдателем. В основном бродил по лесу, всматриваясь и вслушиваясь в окружающий мир.

Не знаю, сколько я провел так времени, прежде чем меня нашли они. Другие обезьяны, но эти были еще больше похожи на меня. Необычайно сообразительные. Они обменивались быстрыми, упорядоченными звуками. Пользовались орудиями, как я, — возможно, даже более хитроумными, чем те, до которых додумался я сам. И, разумеется, ужасно меня боялись.

Я был великаном. Возвышался над ними, почти достигая вершин деревьев. Обычно я оставлял их в покое, но иногда приходил понаблюдать. Они строили странные жилища из веток и листьев — не так уж непохожие на мой каменный дом, которым я пользовался, пока нуждался в укрытии. Казалось, они даже умели повелевать огнем и освещали ночь так, как прежде это делало лишь разгневанное небо, разражаясь громом.

Со временем ко мне стало приходить все больше таких существ. Постепенно я завоевывал их доверие, хотя страх и настороженность до конца не исчезали. Я понемногу разобрался в значении их звуков и, приложив некоторые усилия, научился довольно хорошо с ними объясняться. Они часто расспрашивали меня об окрестностях: где лучше охотиться, где найти воду, где поставить новую деревню. Ведь я побывал почти повсюду.

Однажды вокруг места, где я спал, начали появляться странные резные камни. Я спросил о них одного юношу. Он пришел просить меня убрать огромное дерево, грозившее упасть на его хижину. Он объяснил, что это подношения: люди надеются, что я дарую им удачу. Рассказал, как коротки и трудны их жизни. А потом сказал, что уж такой бог, как я, наверняка способен сделать их лучше.

Тогда я впервые услышал о богах. Маленький народ уже успел мне полюбиться, и я охотно делился своими знаниями со всяким, кто просил. Но юноша был прав: я мог сделать больше. Гораздо больше.

Помню ужас на лицах многих маленьких людей, когда я встал над их деревней. Возможно, они решили, что чем-то прогневили меня и теперь я явился их покарать. Не знаю. Но я быстро объяснил свои намерения: убрал опасное дерево и отнес туда, где оно никому не повредило бы. В следующие несколько лет мы очень сблизились. Они придумывали большие, хитроумные затеи, в которых находили применение моим размерам и силе. За несколько дней мы совершали то, на что у них самих ушли бы десятилетия, — если бы они вообще смогли это сделать. Вместо деревенских хижин мы даже возвели общее, более прочное жилище. Нагроможденные камни поднялись так высоко, что соседние деревья казались маленькими. Мы тщательно уложили огромные валуны, оставив внутри достаточно места для всех. Позже я понял, что это было подобие грубой пирамиды.

Какое-то время все шло хорошо. Я деятельно участвовал в жизни новых друзей. Они напоминали мне ту давнюю обезьянку, только теперь друзей было много, и с ними я мог разговаривать, делиться мыслями и чувствами. Это было счастливое, захватывающее время. Мы многое успели. Прорыли каналы, чтобы подвести воду к землям, где можно было выращивать пищу. Вместе изучали звезды, размышляли о тайнах леса и мира. Я видел, как мои друзья рождаются, стареют, умирают, а на их место приходят новые.

Но прошли долгие, долгие годы, и друзей становилось все больше. И больше. И больше. В конце концов их стало столько, что они начали сражаться друг с другом за лесные богатства, прежде казавшиеся неисчерпаемыми. Их звуки менялись. Теперь я понимал уже не всех, а только тех, с кем жил рядом. Меня стали просить помочь в охоте на других людей, благословить нападение на другую деревню. Я всегда отказывался.

Все закончилось в тот день, когда жители деревни, о которой я заботился, решили принести мне в жертву девочку, чтобы заручиться моей поддержкой перед набегом. Я старался быть терпеливым, старался понять их, но их мелочность перешла всякие пределы, и сил терпеть больше не осталось. Слишком много людей, слишком много деревень, слишком много вражды. Слишком много горя. Мне казалось, будто я опять ползаю по грязи — неразумный калека, который не знает, что делать и куда податься, и почти ни на что не способен. Когда они положили девочку на алтарь, я понял, что забыл, каково это — быть беспомощным.

И я принял их жертву. Забрал девочку, ушел из той деревни и больше никогда туда не возвращался. Я хотел оказаться как можно дальше и делал все, чтобы позаботиться о ребенке. Поначалу она была маленькой и испуганной, но со временем научилась мне доверять. Мы шли на юг, пока не добрались до высокого обрыва с водопадом, далеко от маленького народа. Там, наверху, у самой воды, я построил для нее каменный домик. Оттуда открывался удивительный вид на лес внизу.

Мне даже не пришло в голову спросить ее имя. Гораздо позже она назвала его сама. В лесу имена ничего не значат. Так я узнал, что ее зовут Сакниете, — древнее прекрасное имя, которого я никогда не забуду.

Мы прожили вместе долго. Она выросла, и маленький народ снова нас нашел. Сначала люди, как и прежде, приходили за советом. Потом, как и прежде, их просьбы становились все настойчивее и требовательнее. Я больше не доверял им, часто отстранялся или вовсе отказывался говорить. А порой уже не понимал их звуков. Но когда все это становилось мне невмоготу, Сакниете брала дело в свои руки и говорила от моего имени. Она даже стала украшать голову перьями, как у меня, чтобы внушать посетителям больше доверия и почтения. Постепенно они поняли, что я доверяю ей. Через какое-то время стало само собой разумеющимся: если приходишь ко мне, говорить будешь с нею.

Меня это устраивало. Она ни разу не исказила моей воли. У нас были похожие судьбы: обоих жизнь сначала отвергла, а потом вручила каждому нечто особенное, с помощью чего можно было помогать другим. Я знал, что на нее можно положиться. Постепенно я понял, насколько хорошо она справляется со своим делом. На моих глазах она примиряла врагов, заключала союзы, однажды даже остановила войну. Я был простым обитателем леса. Она же была политиком и знала, как с помощью моего имени и могущества менять маленьких людей. Делать их лучше.

Я любил ее сильнее, чем когда-то любил свою обезьянку. Она была доброй и мягкой, но умной и твердой в убеждениях. Она рассказывала мне о том, о чем я прежде не слышал, — о вещах, которые узнавала от наших гостей. Мы ни в чем не нуждались, поэтому за знания брали плату знаниями. Так, понемногу, к нам приходили зачатки того, что, как я позже узнал, называлось арифметикой, астрономией, философией, и многого другого. Передо мной открылось новое окно в мир — мир, которому я не уделял должного внимания, хотя был старше многих деревьев. Меня всегда поражали изобретательность и ум маленького народа. И именно она, Сакниете, в конце концов помогла мне снова в них поверить.

Я опять стал деятельнее участвовать в их жизни. Правда, теперь я почти не покидал своего места, поэтому учился, размышлял и старался быть полезным тем, чем мог. Я жадно впитывал знания и делился ими со всяким, кто спрашивал. Я стал слишком велик, чтобы свободно ходить по лесу, не разрушая его, но маленькие люди охотно приходили ко мне сами. Сакниете даже дала мне имя. Прежде люди называли меня по-разному, но это было первым именем, которое я по-настоящему принял.

В те годы мое сердце росло почти так же быстро, как я сам.

Когда она умерла, оно снова разбилось. Все произошло по нелепой случайности. Во мне было уже почти сорока трех метров. Я стал таким огромным, что с трудом мог пройти через лес, не растоптав все на своем пути. Поэтому почти не уходил от водопада и большую часть времени спал или смотрел на необъятные прекрасные джунгли, за которыми в сотнях километров тянулись горы.

Не знаю, зачем она подошла ко мне так близко той ночью, пока я спал. Не знаю, какая жестокая прихоть судьбы заставила меня перевернуться. Но, проснувшись, я обнаружил, что раздавил ее во сне. Я с трудом мог ее узнать. Мне доводилось видеть, как плачут маленькие люди, но сам я по-настоящему заплакал тогда впервые. Даже не знал, что способен на это.

После этого я ушел глубже в лес и стал избегать всех. Все были такими маленькими. А я — таким огромным и опасным. Мне хотелось забиться в какую-нибудь пещеру и больше никогда не выходить. Но найти пещеру, способную меня вместить, теперь было почти невозможно. Как часто бывало в моей жизни, я не знаю, сколько времени прошло. Вероятно, целые эпохи. Но в конце концов маленькие люди опять меня нашли. Они всегда меня находили.

На этот раз, однако, все было иначе. Они помнили мое имя. Несли пищу и дары. Снова просили поделиться знаниями, помочь спасти их жизни, сделать их лучше. Несмотря на недоверие, безразличие и тоску, я радовался их обществу. Однажды они попросили меня пойти с ними в их город. После долгих раздумий я согласился.

И увидел совершенно другую землю. На месте уничтоженного леса лежали поля, а среди них стоял огромный каменный город — похожий на тот, который я когда-то помог построить, только гораздо больше и искуснее устроенный. Маленьких людей было столько, что их невозможно было сосчитать.

Лес уничтожили на таком огромном пространстве, что за городом я даже не видел деревьев. Я стоял, возвышаясь над всем вокруг, и ужас проходил по мне с головы до пят. Казалось, каким-то образом во всем виноват я. Я должен был это предвидеть. Не следовало помогать маленькому народу: они оказались настолько умны, что теперь их добычей стал сам лес. А может быть, помогать нужно было больше. Лучше учить их — быть хранителями леса, а не его разрушителями.

Не сказав ни слова, я сразу повернул обратно. Некоторое время они шли следом, кричали, плакали, звали меня по имени. Потом сдались и вернулись в свое разоренное место, которое считали домом.

Я отправился дальше на юг. Гораздо дальше. Мне снилась та давняя птица. Не была ли она последней в своем роде? Что я отнял у нее, у всего ее вида, когда съел яйца? Тогда мне не хватало ума задуматься об этом. Теперь же эта мысль больше меня не оставляла. Как легко, оказывается, уничтожить нечто прекрасное просто потому, что ничего не понимаешь.

Наконец я нашел новую пещеру. Свою пещеру. В ней хватало места, чтобы удобно улечься, и я уснул. Как всегда, не знаю на сколько. Скорее всего, на целые эпохи. И снова меня разбудили маленькие люди.

На мой взгляд, они почти не изменились. Но звуки у них были новые. Мне понадобилось время, чтобы снова научиться их понимать. А когда это удалось, они рассказали, как теперь устроен мир. Империя, говорили они. Величественнее всех прежних. Каменные города, дающие пищу и кров несметному числу маленьких людей. Я едва мог представить, как лес способен прокормить столько народу, но они сказали, что лес им больше не нужен. Они утверждали, что покорили дикую природу.

Помню, я спросил одного из тех, кого они считали мудрецами, что сталось с прежними маленькими людьми, которые когда-то делали то же самое. Он ответил, что их города давно покинуты, а сами они ушли обратно в лес. Это подарило мне надежду. Я решил, что со временем и эти вернутся. Но своих мыслей ему не открыл. Просто отослал прочь.

Ко мне стекалось все больше людей. Я и опомниться не успел, как вокруг пещеры начали возводить памятники, уничтожая деревья и убивая животных. Я пытался прогнать их, но рано или поздно они возвращались. После долгих лет тревожного, прерывистого сна я однажды ночью в ярости бежал от них. Снова на юг.

В конце концов нашел другое пристанище. Одно из многих за мои странствия, но вполне подходящее. Глубокое, темное, скрытое на дне провала. Никто, кроме меня, не мог забраться так далеко в недра земли. Здесь я наконец смогу спокойно отдохнуть. Больше никаких маленьких людей. Больше никакого горя.

Но на этот раз звуки были другие. Скрежет. Гул. Треск. Чуждые звуки, запах огня и пепла. Не знаю, сколько времени прошло, но, проснувшись в глубине своего убежища, я понял: что-то изменилось. Так не звучал ни лес, ни даже маленький народ. Я должен был узнать, что происходит.

Выбравшись из пещеры, я выпрямился и посмотрел поверх деревьев. Воздух был полон дыма. Огромные участки леса выгорели дотла. Я пошел туда и увидел маленьких людей. Они жгли, рубили, рвали деревья странными орудиями, которых я прежде не встречал. Шумными орудиями. Жестокими орудиями.

Кто-то заметил меня, и вскоре все уже с криками бежали прочь. Я ничего не понимал. Здесь не было ни посевов, ни города. Зачем они уничтожали лес? Зачем сжигали его до земли? Даже древесину не использовали, как делали прежде. Я шел через разоренную местность, которой, казалось, не было конца. Вдали виднелись странные здания, совсем не похожие на знакомые мне каменные дома и соломенные хижины. Паслись огромные стада невиданных животных. Маленький народ превратил лес в пастбище.

Несколько лет я охранял эти места, отгоняя всякого, кто осмеливался туда проникнуть. Бродил, обходил свои владения и разрушал все, что маленькие люди использовали для нападения на лес. Я следил, чтобы никто из них не пострадал. Это было нетрудно: при моем появлении они всегда убегали. Но сердце мое ожесточилось. Маленький народ казался мне заразой, болезнью, которой я сам позволил разрастись. Снова я винил себя. Снова думал, что мог это предотвратить.

Время шло. Сменялись солнца, времена года, годы. Помню, однажды над моей головой пролетела странная птица. Теперь я знаю, что это был самолет. Тогда же она напомнила мне ту птицу из времен, когда я был юным калекой. Огромная, величественная, прекрасная. Я попытался последовать за ней, но она летела слишком быстро. Оставалось лишь смотреть, как она исчезает за горами. Помню, я гадал, какие новые земли откроются ей там. Быть может, земли без маленьких людей.

Но как я ни старался, остановить уничтожение леса не получалось. Всегда небольшие группы, простые орудия и много огня. Я не мог быть повсюду одновременно. Меня охватило отчаяние.

Прошло еще сколько-то времени, и однажды ко мне пришел старик. Он обращался ко мне с новыми, незнакомыми звуками. Поначалу я его не замечал, но он был настойчив: каждую ночь спал неподалеку и отказывался уходить. Каждый день приходил и повторял одно и то же. Он казался безобидным, а я был одинок. Поддавшись внезапному желанию, я решил позволить ему пожить рядом: пусть научит меня новым звукам. Со временем мы стали лучше понимать друг друга.

Он назвал свое имя — Фабио. Он тоже родился в лесу. От него я узнал много странного, удивительного и страшного. Он рассказал, что теперь землю используют для разведения скота. Что серебряная птица на самом деле — машина, созданная маленькими людьми. Рассказал все, что знал о науке, истории, обществе. О том, что по всему миру живут целые народы маленьких людей. Что они покорили все.

Я почувствовал в нем родственную душу: казалось, его это тоже печалит. Он говорил, что уже некому понять старый уклад — жить в саду и брать лишь необходимое. Что в меня почти никто больше не верит. Я превратился в страшную сказку, которой пугают детей поселенцев на границе леса, или в миф, о котором рассказывают в школе. Тем, кто утверждает, будто видел меня, не верят. А еще он сказал, что сам видел меня ребенком, когда я прогнал его родителей с лесной опушки. С тех пор он всю жизнь меня искал.

Маленькие люди всегда умели удивлять.

Я принял его. Его общество и знания согревали меня, пока я продолжал прятаться в пещере. Он научил меня играть в шахматы, рассказывал чудесные истории и даже приносил книги. Я помнил высеченные в камне знаки древних времен и их значения, но это было нечто гораздо более сложное. Я научился читать и возжаждал знаний. Раз в несколько месяцев Фабио уходил и возвращался с новыми книгами, фотографиями, а однажды принес даже фильм. Я жадно поглощал все. Годы пролетели почти мгновенно. Из пещеры я почти не выходил.

Со временем он сказал, что мне придется взглянуть в лицо своим страхам и что-то предпринять: маленькие люди с каждым днем подбирались все ближе. Но он видел, как изранена моя душа. Он был добр и позволял мне отдыхать, ни к чему не понуждая. Он знал, что маленький народ разбил мне сердце.

Но разбитое можно разбить снова. Когда несколько лет спустя он умер, я опять остался один. Неподвластный времени — уже не как дерево, а как сам камень, в котором жил, — я знал, что все вокруг мимолетно. Все в любом случае изменится и умрет. Так какое значение имеют мои поступки?

И я уснул. Не знаю на сколько. Быть может, на целые эпохи.

В конце концов меня опять разбудили звуки маленьких людей. На этот раз, конечно, ваши. Помню, мне тогда хотелось просто сграбастать вас всех, отнести на опушку и велеть никогда не возвращаться.

Но я стал наблюдать издали, не вмешиваясь, чтобы понять, что вы делаете. К тому времени мое доверие к маленькому народу почти иссякло. Я был готов даже раздавить вас, если вы приметесь за дурное. Однако, к моему удивлению, вы обращались со всем вокруг исключительно бережно.

Несколько недель я смотрел, как вы спасаете животных, изучаете растения, записываете сведения. Вы исследовали лес и дивились его чудесам — совсем как маленькие люди древности. Как я сам. И я понял: вы те самые ученые, о которых рассказывал старик. Вы пришли учиться, а не разрушать.

Тогда я решил показаться вам. Знал, что вы испугаетесь, но к этому я уже привык. До сих пор помню ваши лица, когда впервые вышел к вам. Однако, когда мне удалось убедить вас, что я не причиню вреда, верх, полагаю, взяло ваше научное любопытство. То же любопытство, которое движет мной. Я верю, что вы похожи на тех маленьких людей, которых я когда-то знал: добрых, любящих, желающих добра.

Вот почему я доверяю вам свою историю. Надеюсь, вы сможете рассказать ее другим и помочь мне. Ведь, хотя когда-то меня называли богом, я все так же беспомощен, как маленький искалеченный змееныш, ползущий по грязи на лесной земле».

На этом я выключил диктофон и поднял взгляд на возвышавшегося надо мной пернатого змея, чьи размеры не укладывались в сознании. Я сказал, что теперь у меня есть все необходимое и что я вернусь к нему, как только смогу. Он понимающе кивнул, но в глазах стояла печаль, пока мы медленно уходили в лес, оставляя позади пещеру, которую исследовали несколько недель. Мы с коллегами рассчитывали обнаружить огромную неизученную систему подземных ходов и, возможно, неизвестные науке виды. Найти именно такой вид мы никак не ожидали.

Сейчас, когда я переношу его рассказ с записи на бумагу, мы разбиваем лагерь меньше чем в дне пути от взлетной полосы, откуда нас заберут. Не знаю, поверит ли мне кто-нибудь или все решат, что фотографии подделаны. Но остальные участники экспедиции согласны: действовать нужно осторожно, чтобы не навлечь на него нежелательного внимания. И все же я должен что-то сделать. Я до сих пор помню первые слова, которые он произнес после тех дней ужаса и неопределенности, когда мы еще не знали, нашли ли чудовище и останемся ли в живых. Но он оказался кем угодно, только не чудовищем.

Я никогда не забуду, что он сказал, впервые заговорив с нами:

«Я наблюдал за вами. Не бойтесь. Я живу здесь давно. Мир меняется, а я опять ползу по грязи. Когда-то я был маленькой лесной змеей. Но давным-давно тот, кого я очень любил, дал мне имя Кетцалькоатль. Теперь я снова беспомощен, как маленькая змея.

Вы мне нужны. С каждым днем мой дом становится меньше, а маленьких людей — больше. С каждым годом мне приходится прятаться все глубже, подальше от их блестящих птиц и едкого дыма.

Вам я, наверное, кажусь огромным. Но я всего лишь простое существо, ползущее по грязи.

Пожалуйста, помогите мне спасти мой дом».

__________________________________

Оригинал: «How I became a god», BrittonRT

Подписывайтесь на наш телеграм-канал, чтобы не пропустить новые переводы и эксклюзивный контент

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу

Котенок робко посматривал на меня из-за двери и не торопился заходить - будто чувствовал, что ему тут не рады. Выглядел он крайне неопрятно, глаза у него были мутные, будто затянутые пленкой. Видимо, из всех уличных котов моя жена решила подобрать самого уродливого.

- Такое чучело еще нужно потрудиться найти, - пробормотал я, но Аня только засмеялась в ответ, присела и поманила уродца рукой:

- Иди сюда, заходи, малыш.

И тогда котенок стремительно юркнул в квартиру, - как будто только и ждал приглашения. Я даже не успел ничего сказать. Аня опять засмеялась:

- Вот видишь, как он хочет с нами жить! Смотри, сразу в спальню побежал.

Я молча закрыл дверь на замок. Ситуация эта меня не вдохновляла, но я знал, что уж если моя жена что удумала, спорить с ней бесполезно.

Но когда мы вошли в спальню, маленького гостя там не было. Мы заглянули во все углы, под все шкафчики, потом обыскали все комнаты, я даже двигал диваны и обшаривал балкон, а жена выходила в подъезд, - кота нигде не было.

- Ладно, - растерянно сказала Аня, - давай я ему на тарелочку положу колбасы, и он сам покушать захочет и вылезет... Мы ведь оба видели, как он в квартиру забежал, верно?

- Верно. - ответил я, хотя исчезновение уродца меня, конечно, нисколько не расстроило. Однако когда мы легли спать, я все равно прислушивался к звукам в квартире - а вдруг где-то застрял и не может вылезти, и теперь скулит и мяучет? Но ничего не услышал.

Утром Аня проснулась бледная, под глазами пролегли темные круги.

- Кот так и не объявился? - спросила она вместо утреннего приветствия.

- А ты, видимо, всю ночь не спала, думала о нем, - пробормотал я, но Аня никак не отреагировала. - Выглядишь неважно. Может, не пойдешь никуда сегодня?

- Не выспалась. - отмахнулась она. - Не обращай внимания, все нормально.

Мы разъехались каждый по своим делам, и день прошел без происшествий, но вечером жена выглядела еще хуже, чем утром. В ответ на мои расспросы она только отшучивалась, но к приготовленному мной ужину не притронулась.

На следующее утро у Ани было такое лицо, что я даже не стал справляться о ее самочувствии, - и без этого все было понятно. В тот день я уехал на работу один.

Возвращаясь вечером домой, я бросил взгляд на окна нашей квартиры, и увидел, что все они темны. Меня это так встревожило, что я бросился по ступенькам чуть ли не бегом. Но когда я открыл дверь своим ключом, прошел в гостиную и включил свет, с удивлением обнаружил там Аню, сидящую напротив выключенного телевизора.

- Ты тут в темноте сидела?

Она какое-то время продолжала смотреть в темный экран, а потом с видимым усилием повернулась ко мне, разлепила сухие, потрескавшиеся губы:

- Что? А, это ты...

- Ты чего в темноте сидишь, говорю?

Она посмотрела на меня с такой растерянностью, будто бы только сейчас заметила, что телевизор выключен.

- Не помню... - пробормотала она. - Уже стемнело... Кажется, я давно так сижу.

Я сделал ей горячий чай, уговорил немного поесть. За ужином она молчала, игнорируя мои расспросы, но когда мы уже ложились спать, произнесла:

- Я днем слышала, как кто-то мяукает в квартире.

- Серьезно? Думаешь, тот кот до сих пор здесь?

- Я все перерыла и никого не нашла. Но мяукает, точно тебе говорю.

Ночью я проснулся от шума. Не сразу осознал, что в гостиной идет телевизор. Жена уже поднялась на кровати, прислушиваясь. Зевая, я доковылял до соседней комнаты, взял лежащий на диване пульт и нажал на кнопку. Но стоило мне лечь в постель и задремать, телевизор включился снова. Уже с раздражением я поднялся, прошел в гостиную и выдернул шнур из розетки.

- Днем он тоже сам включался и выключался, - пробормотала Аня, когда я вернулся в кровать и с головой накрылся одеялом. А потом, помолчав, добавила: - Слышишь? Снова мяукает...

Я ничего не слышал.

Утром Ане лучше не стало. Я вызвал врача, но он ничего не нашел и уехал, разведя руками.

Когда вечером я вернулся с работы, мне снова пришлось открывать дверь своим ключом, потому что ни на стук, ни на звонки жена не отзывалась. Когда я вошел, она снова сидела перед телевизором. Шнур был все еще выключен из розетки.

- Ань, - позвал я. - Что, совсем плохо?

Она смотрела в темный экран, беззвучно шевеля потрескавшимися губами, и не обращала на меня никакого внимания, пока я не взял ее за руку. Только тогда она вздрогнула и резко повернулась ко мне:

- Ты меня напугал, я не слышала, как ты вошел.

Я положил ладонь ей на лоб - он был ледяной.

- Ты знаешь, - пробормотала Аня, потирая запястья, - мне кажется, у нас дома кто-то есть.

- Почему ты так решила?

- Вон, посмотри, - тихо сказала она, - стоит в углу.

Я повернулся туда, куда она указала. С этого края гостиной хорошо было видно угол нашей спальни. Там стоял высокий, выключенный на тот момент торшер, а за ним сгустилась тьма, отдаленно напоминающая по форме человеческую фигуру.

- Да тебе кажется, - развеселился я. - Это же просто тень от торшера так падает. Мне на секунду тоже показалось, что там человек стоит.

Аня облегченно улыбнулась - поверила мне. Я протянул руку, чтобы помочь ей встать, она подала мне в ответ ладонь - и улыбка сошла с моего лица, когда я увидел на ее запястьях большущие синяки.

- Откуда это у тебя?

- Не знаю. - она осмотрела свои руки. - Ударилась, наверно, где-то.

Жаря отбивные на ужин, я вспоминал, как много лет назад умирала моя мама. Ее болезнь развивалась стремительно, она угасала как свечка. Когда ее выписали из больницы доживать последние дни в родных стенах, она точно так же лежала на кровати вся в синяках.

- Вон он стоит, - жаловалась она, - стоит в углу. Мучает меня, жрет меня, - смотри, я вся в синяках!

Папа говорил, что маминому состоянию есть медицинское объяснение, что иногда тяжело больные люди ведут себя так. И вот Аня вела себя сейчас точно так же.

А еще я помнил, как уже буквально в последние дни жизни матери, мы с моим младшим братом играли в прятки. Еще слишком маленькие, чтобы осознать происходящее, мы даже не знали толком, что такое смерть и не понимали, почему папа злится на нас за наши игры и называет их неуместными.

Помню, в тот день брат спрятался, а я бегал искал его, заглядывая во все укромные уголки нашей квартиры. И вот, открыв очередной шкаф, я с ужасом увидел в нем какую-то странную, сгорбленную, чужую женщину, которая не мигая смотрела на меня. От страха у меня сдавило в груди, я даже не мог закричать и так и стоял, беззвучно раззевая рот. Это длилось всего пару мгновений, пока я наконец с ревом не побежал в объятия к отцу, - и я до сих пор успешно убеждал себя, что это мне привиделось, почудилось или приснилось. Но тогда почему у Ани те же синяки и тоже ей кажется, что кто-то стоит в углу?

Жена сидела за столом, закрыв лицо руками, и при ярком кухонном освещении синяки у нее на руках казались еще ярче и страшнее.

Перед тем, как лечь спать, я еще раз проверил, выключен ли телевизор из розетки, - но все равно проснулся ночью от Аниного визга:

- Укусил! Меня кто-то укусил!

Я встал, включил свет. На Анином плече действительно была какая-то царапина, и даже выступила кровь.

Пока я обрабатывал ей рану, она сидела на кровати и молча смотрела в угол спальни. Ее лицо было еще бледнее, чем обычно.

- Нет там никого, - сказал я и выключил свет. - Ложись.

Аня послушно легла, но я видел, что она лежит с открытыми глазами и продолжает смотреть в тот угол.

- Мяукает, - пробормотала она, когда я уже засыпал. - Еще ближе мяукает.

Той ночью она часто вскрикивала и вздрагивала во сне.

Весь следующий день я возил ее по врачам. Аня похудела за эти несколько дней, а синяков на теле стало еще больше.

Вечером за готовкой я слушал, как она разговаривала по скайпу со своей подругой Наташей.

-... Доктор пока ничего не говорит. Сначала думала, что обычный грипп, но температуры нет, да и вообще никаких симптомов, просто сильная слабость и все. - Ее голос звучал тихо и приглушенно, будто ей тяжело было говорить. - Посмотрим, что покажут анализы. Надеюсь, ничего серьезного...

- Кто это у тебя за спиной? - вдруг спросила Наташа. Аня замолчала. Когда я вошел в комнату, она испуганно озиралась по сторонам, - лицо бледное, глаза круглые, как у мыши.

- Ладно, - растерянно сказала Наташа. - Мне вдруг показалось, что... показалось, что там какая-то женщина прошла в дверном проеме... Ладно, неважно! Завтра воскресенье, я зайду тебя навещу, ты не против?

- Конечно, давай. - тихо ответила Аня, и они распрощались.

После ужина мы лежали обнявшись перед телевизором. Жену знобило, она куталась в теплое одеяло. Из-за случившегося с Наташей она была напряжённой, то и дело поднимала голову с моего плеча и смотрела в тот самый угол.

- Это совпадение. - успокаивал ее я. - Я же тебе говорил, что тень от торшера на человека похожа. Вот и ей показалось. Хочешь, я схожу проверю?

Я встал с дивана и прошел в темную спальню, не сводя взгляда со стоящего в углу торшера. Честно говоря, тень от него действительно очень напоминала человека, и по мере приближения наваждение не рассеивалось. Я замедлил шаг, внутренне ругая себя за трусость, - но мне самому теперь чудилось даже бледное лицо и темные впадины глаз.

- Да нет здесь никого! - храбрясь, крикнул я жене. - Правда!

И быстро вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.

Фильм мы досмотрели спокойно, Аня развеселилась и даже начала тихонько шутить. На минуту я уж подумал было, что ей становится лучше. Замелькали финальные титры, я выключил телевизор пультом, и в груди у меня похолодело, когда я увидел отражающиеся в темном экране наши два бледных лица - и чье-то третье бледное лицо рядом.

- Такой хороший был вечер. Пойдем уже спать? - жена смотрела на меня с улыбкой, по всей видимости не успев заметить ничего в отражении. Я огляделся, но рядом с нами никого не было. Сердце билось, я автоматически положил руку себе на грудь, словно надеясь этим успокоить сердцебиение.

Прежде чем зайти в спальню, я быстро включил свет, стараясь не смотреть в тот угол, где стоял торшер.

Ночью Аня часто металась и вздыхала во сне, успокаиваясь только когда я гладил ее.

Проснулись мы ближе к полудню. У меня гудела голова, а жена и вовсе еле поднялась на постели и долго сидела так, закрыв лицо руками.

- Голова кружится... - пробормотала она. Пока она умывалась, я тихонько вынес на балкон торшер - чтобы выбросить его когда-нибудь потом.

Пока я готовил завтрак, Аня курила в окно и потирала новые синяки, выскочившие на бедрах.

-...Я слышала, бывает такой тип кожи, что синяки от малейшего удара появляются. - говорила она. - Но раньше ведь у меня такого не было? Может это как-то быть связано с моим нынешним самочувствием? Не знаю, мне вроде чуть получше, никаких симптомов новых, просто слабость...

Я молчал, вспоминая увиденное вчера вечером, не зная, что ей сказать. Когда я повернулся к ней, чтобы накрыть на стол, меня как будто дернуло от странного ощущения - но оно было неясным, нечетким и тут же прошло.

Мы завтракали, лениво переговариваясь о вчерашнем фильме, и в какой-то момент до меня медленно стало доходить, что время будто растянулось, все цвета и звуки стали приглушенными, словно сквозь толщу воды, а рядом с нами будто бы сидит и разговаривает кто-то третий, и мы даже с ним болтаем и смеемся, хорошо сидим, - и вдруг меня снова дернуло, и я будто резко вынырнул из-под воды и обнаружил, что мы с Аней тупо смотрим друг на друга, в ее руке догорает сигарета, и никого больше рядом нет.

Я потер глаза. Звуки, цвета и запахи медленно возвращались.

- Что это было? - пробормотал я. - Кто это был?

- Ты тоже это почувствовал? - испуганно и растерянно спросила Аня. - Я как будто задремала, и мне показалось, что кто-то еще с нами тут сидит... Он даже что-то говорил, но я не помню, что.

Находиться в квартире больше не хотелось. Мы вышли прогуляться, Аня еле переставляла ноги и постоянно просила меня идти помедленнее, но мы оба, не сговариваясь, максимально оттягивали возвращение домой. После прогулки час сидели на лавочке у подъезда, хотя ноябрьская погода к тому не располагала. Аня врала, что хочет подышать свежим воздухом, - она видела мое беспокойство, и это подогревало ее страх и тревогу. Раньше она успокаивала себя тем, что ей просто мерещится, но теперь у нее такой отговорки не было.

Поднимая голову, я видел, что в окне нашей спальни виднеется что-то похожее на человеческий силуэт - хотя торшер я еще утром вынес на балкон.

Все решил внезапный приезд Наташи. К тому моменту мы оба так замерзли, что я даже немного обрадовался тому, что теперь придется подниматься в квартиру.

- Выглядишь ты неважно, подруга, - дымя сигаретой, говорила Наташа, пока я заваривал чай. - Худющая стала капец. А что это... - Она вдруг перешла на шепот. - Что это за синяки?

И я словно спиной почувствовал, что она показала взглядом на меня.

- А... Нет, ты что, нет. - Аня рассмеялась и тут же закашлялась, словно этот смех дался ей с большим трудом. - Это, в общем-то, еще один странный симптом. Просыпаюсь каждое утро словно избитая.

Я повернулся к ним с чашками, сел за стол - и снова меня кольнуло то же странное чувство, что возникло с утра. Они обе пили чай, продолжали разговаривать, но их голоса долетали до меня, как сквозь толщу воды, их фигуры стали вдруг какими-то расплывчатыми, - и я опять увидел кого-то, сидящего рядом с нами, постоянно ускользающего от прямого взгляда, но отчетливо видимого боковым зрением, что-то говорящего, участвующего в беседе, но смысл его реплик будто ускользал от моего сознания. Не знаю, сколько времени это длилось, но в какой-то момент я осознал, что мы сидим молча, и нас не трое, а четверо, и на лице четвертого я никак не могу сфокусировать взгляд, хотя смотрю прямо на него, - и осознаю, что этот человек мне незнаком.

В себя мы все трое пришли одновременно. Резко вернулись цвета, запахи и голоса.

Наташка побледнела, изменилась в лице, попрощалась и быстро ушла.

Я взял отгул на работе и занялся поиском новой съемной квартиры. Мы сменили ее так быстро, как только смогли, въехав по сути в первую попавшуюся.

Первые несколько ночей там прошли без происшествий, и Аня будто бы даже стала выглядеть лучше. Но в третий день на новом месте за ужином она вдруг примолкла на полуфразе, повернулась в сторону, склонила голову к плечу, прислушиваясь. Лицо ее стало растерянным.

- Что? - спросил я.

- Мяучет. - испуганно сказала она.

Пришли результаты ее анализов - она была полностью здорова. Тем не менее ей вдруг начало стремительно становиться хуже. Поднимая по утрам голову с подушки, Аня оставляла на ней целые пряди волос. Она так исхудала и ослабела, что ее мать, приехав навестить ее и выслушав ее рассказы, притащила кучу церковных свечей и иконок, к чему я отнесся скептически, но не препятствовал.

Стоило ей зажечь свечу, как из нашей спальни вдруг выскользнул рыжий котенок и бросился в прихожую.

- Вот он! - крикнула Аня. - Смотри, тот самый! Откуда он здесь взялся?

Я открыл входную дверь и пинком вышвырнул мяукающего засранца в подъезд. Анина мать прикрепила над косяком маленькую иконку.

- Вот так, - довольно сказала она, - больше никто плохой сюда не войдет.

В ту ночь жена наконец-то спала хорошо.

- Ты не представляешь, насколько мне стало лучше, - говорила она утром. - Как же славно, что мы пригласили маму. Ты можешь как-то объяснить произошедшее с этим котом? Откуда он вообще взялся в этой квартире?... А я ведь говорила, что мяучет!

Я молчал и не знал, что ответить. Мне почему-то было неспокойно, и я с неясной тревогой посматривал на входную дверь.

- Эй, все хорошо. - успокоила меня жена, заметив мои взгляды. - Я чувствую, что все уже закончилось.

Пока она готовила завтрак, я, повинуясь смутному порыву, тихонько подошёл к двери, выглянул в глазок - и отпрянул. Оттуда на меня молча смотрела незнакомая, лохматая, пучеглазая женщина.

- Что там? - шепотом спросила Аня, незаметно подойдя ко мне со спины. Я опять прильнул к глазку. Странная женщина все еще стояла там и не мигая смотрела прямо на меня.

- Ничего. - соврал я, чтобы не беспокоить жену.

За завтраком Аня постоянно щебетала о случившемся. Она все еще была очень бледной, волосы поредели, но глаза наконец заблестели и она выглядела оживленной.

- ...Думаешь, и правда в мире что-то такое сверхъестественное есть? Я думаю, есть. Иначе как объяснить эту историю с котом? И ведь самое главное, что прямо ластился ко мне на улице, навязывался... А я-то дура, сама в дом пригласила... Что же это за хрень была, объясни?

- Не знаю. - пробормотал я, слушая ее вполуха. Пока она мыла посуду, я тихонько взял одну из церковных свечей и еще раз обошел квартиру. Когда я, собравшись с духом, подошёл ко входной двери, свеча зачадила черными хлопьями. В дверь поскреблись, раздался смешок и глухой, бесполый голос - непонятно, мужской или женский - негромко сказал как будто бы прямо в замочную скважину:

- Не надо, малыш, не надо. Брось это, тебе оно не нужно, это ерунда, брось.

И так странно и насмешливо прозвучал этот голос, что я застыл в растерянности. Свеча выпустила еще пару черных хлопьев и потухла, не догорев и до середины.

В течение дня я еще несколько раз подходил ко входной двери и выглядывал в глазок. Лестничная площадка была пуста, но я в тот день не решался выходить из квартиры.

Вечером Ане позвонила Наташка справиться о ее здоровье, и, услышав о произошедшем, пожелала прибежать за подробностями. Мы ждали ее к шести часам вечера, и она заявилась ровно в шесть.

Я придирчиво изучал ее в глазок. Она стояла в своей обычной черной куртке, засунув руки в карманы, и стояла, странно выпучив глаза и глядя как будто бы прямо на меня.

- Наташ, это ты? - с сомнением спросил я.

- Я, я. - отозвались из-за двери. Я бросил взгляд на прибитую над косяком иконку, отпер щеколду и приоткрыл дверь. Наташка мялась на пороге, не торопясь заходить, взгляд ее скользил где-то у меня над головой.

- Что стоишь? - спросил я. - Давай проходи.

Она пожевала губами, не мигая посмотрела на меня.

- А ты мне руку подай, я и зайду. - сказала она странным, бесполым голосом - и я тут же узнал его и мигом захлопнул дверь.

Подбежавшая Аня все поняла по моему лицу и не стала задавать лишних вопросов.

Ночью я проснулся сам не зная от чего. Аня не спала и ходила по комнате кругами, заламывала руки.

- Что случилось? - позвал ее я. - Ты чего не спишь?

Она не отвечала. Тогда я поднялся, подвел ее к кровати и силой заставил лечь, укрыл одеялом. Лежал, долго глядя на нее, не мог уснуть. Потом казалось бы на пару секунд закрыл глаза - и задремал, проснулся, а кровать рядом со мной пуста.

Я вскочил, выбежал из спальни, прошелся по всем комнатам, ища жену. Нашел ее у входной двери. Она стояла, подняв голову, глядя на иконку над дверным косяком. Благо она была слишком мала ростом, чтобы до нее дотянуться.

- Ты чего? - я подошел, взял ее за руку. - Что тут делаешь?

Аня не отвечала, даже не шевельнулась. Я оттащил ее от входной двери, отвел в спальню. По пути заметил, что ее глаза были полуприкрыты, - она все еще спала. Положил ее к стенке, сам лег с краю, чтобы проснуться, если она будет перелезать через меня, - но до утра она спала, не просыпаясь.

Следующие несколько дней прошли спокойно. Я периодически смотрел в глазок, но лестничная площадка была пуста. Мы отваживались выходить из квартиры, и ничего странного больше не происходило.

Через пару дней затишья я снова вышел на работу. Аня выглядела уже гораздо лучше, на ее щеках появился румянец, чуть посветлели круги под глазами. Она уверила меня в том, что я могу быть спокоен и ей не страшно больше оставаться одной дома.

Но в тот же вечер, вернувшись домой с работы, я увидел ее издалека, сидящую на лавке у подъезда и зябко кутающуюся в куртку. Подойдя поближе, я увидел, что нос и губы у нее были покрасневшими - то ли от холода, то ли от слез.

- Ты чего тут сидишь? - спросил я, снимая свой шарф и отдавая ей.

- Я была дома... а потом... не помню... - сбивчиво, дрожащим голосом отвечала она. - Что-то случилось со мной, я смутно помню, что я кругами ходила по квартире, не понимала, что делаю... Потом успокоилась, опять села. И тут смотрю... Кто-то проворачивает ручку входной двери. Медленно так... Я подумала, что это ты пришел, встала, чтобы подойти встретить тебя. И тут дверь распахнулась, но за ней никого не было... Хотя я видела, что ручку именно крутили. Я вышла, и там никого не было... Закрыла дверь. Выглянула в окно, думала, может, тот, кто приходил, выйдет сейчас из подъезда и я увижу его... Никого не было. Потом оборачиваюсь, а там... Там... - Она начала всхлипывать. - Стоит прямо передо мной, глаза выпучила...

Я обнял ее, успокаивая, вспоминая странную женщину, которая смотрела в дверной глазок. "Глаза выпучила"... Конечно, это была она, ей как-то удалось войти.

Решившись, мы поднялись в квартиру. Дверь была открыта настежь, иконка валялась на полу, разорванная пополам. Я вспомнил, как Аня рассказывала, что якобы в беспамятстве ходила кругами по квартире. Видимо, именно тогда она это и сделала, - дотянулась до иконки и порвала ее.

Я, не разбуваясь, прошел по комнатам, жена неотступно следовала за мной, вцепившись в мою руку. Никого не было. Я еще раз освятил квартиру церковной свечой, она поплевалась черными хлопьями, но догорела до конца.

- Она кинулась... - вдруг сказала Аня. - Она тогда кинулась прямо на меня, а дальше я ничего не помню...

Мы собрали чемоданы и уехали ночевать к Аниной матери. Меня обычно смешила ее увешанная иконами квартира, но тогда под страдальческими взглядами нарисованных лиц мне стало почему-то спокойнее. Жена все равно была нервная, дерганая, постоянно озиралась по сторонам. Меня это не удивляло, учитывая, что она пережила.

Шли дни, а она все бледнела и слабела. По утрам я не мог ее добудиться. Проснувшись, она подолгу сидела на постели, прежде чем подняться, и несколько раз падала в обмороки, пытаясь дойти до ванной. Никакие лекарства и молитвы ей больше не помогали. Каждое утро я просыпался с тревогой, ожидая стабильного ухудшения. На работе, на улицах я разглядывал лица людей с подавленной злостью и мыслями, типичными для тех, в чей дом приходит тяжелая болезнь. Почему они все ходят такие спокойные, здоровые, а это выбрало случиться - со всего мира - именно с нами? Тысячи людей подбирают бездомных котов, а эта тварь прицепилась именно к нам. И всему миру все равно, и никто не может нам помочь, и даже не поверит, если рассказать.

- Я не понимаю, почему так, - однажды сказала мне Аня, говоря так, будто каждое слово дается ей с трудом и болью. - Видимо, прогнать ее можно было лишь один раз... Мяучет. Здесь тоже мяучет. Господи, неужели такое и правда бывает на свете?

Она все слабела и слабела - и в конце концов, однажды уснув под иконами у тещи, мы оба проснулись в той, предыдущей квартире. Когда я открыл глаза, Аня уже сидела на кровати и смотрела на меня. Еще только начало светать, но даже в сером предутреннем свете я видел, что круги под ее глазами стали черными, волосы поредели вполовину.

- Ты помнишь, как мы сюда приехали? - хрипло спросила она. - Я тоже не помню.

Я вскочил с кровати, огляделся. Моя одежда висела на стуле рядом, ключи от машины лежали на подоконнике.

- Видимо и правда, - грустно пробормотала она, - прогнать ее можно лишь один раз. А я впустила опять, опять впустила...

Я быстро надел штаны и свитер, выскочил из спальни в гостиную, включил там свет - и замер, увидев, что в кресле напротив сидит и смотрит на меня уродливая, лохматая, пучеглазая, грязная женщина. И даже толком непонятно, женщина или мужчина, совершенно бесполое лицо - и странные, немигающие, вытаращенные глаза.

- Что за хрень... - пробормотал я, глядя на нее, ожидая, что она вот-вот исчезнет, растворится в воздухе, как любая галлюцинация, - но она не растворялась, сидела, поджав ноги, грызла ногти и, не мигая, смотрела на меня. В какой-то момент отвращение пересилило страх, я, как в полусне, бросился к ней и, схватив за руку, громко ругаясь и содрогаясь от подкатывающей тошноты, протащил ее через прихожую и вышвырнул вон из квартиры. Захлопнул входную дверь на замок, вошел обратно в гостиную - и опять она тут сидит, в той же позе, грызет ногти и смотрит на меня теперь насмешливо, с нескрываемым злорадством. Я бросился мимо нее обратно в спальню, захлопнул дверь - как будто бы дверь спасет, если она вздумает зайти.

- Что там? - слабым голосом спросила Аня. Она лежала на кровати, вытянув руки поверх одеяла, бледная, тонкая, как тень. - Почему ты ругался?

Я положил руку Ане на лоб. Она была ледяная, вся в холодном поту.

- Мне вдруг стало нехорошо, - сказала она. - В глазах потемнело...

Я прислушивался к звукам из гостиной - там было тихо, никто не бежал, не ломился в дверь, не нападал, но что-то негромко щелкало, кто-то еле слышно хихикал. Оно и не собирается нападать, дошло до меня, - оно наблюдает, выжидает, становится сильнее, пока Аня тут слабеет и чахнет. Сначала было как тень, боялось церковных свечей, а теперь обрастает плотью, появляется при свете дня и не боится больше ничего. В форме котенка прицепилось к наивному, жалостливому человеку, а теперь жрет его.

- Давай скорее, - я начал натягивать на Аню свитер, - нам нужно ехать отсюда. Нельзя здесь оставаться.

- Я не могу... В глазах темно, ничего не вижу... - жаловалась жена. Ее тело было таким слабым, что мне приходилось одной рукой поддерживать ее за спину, потому что она не могла сидеть сама.

Когда я надел на Аню джинсы и осторожно начал поднимать ее с кровати, чтобы поставить на ноги, она грустно сказала:

- Какой смысл отсюда уезжать? Она все равно сделает так, что мы сами ее впустим... Она везде нас найдет.

- Не говори так. - рассердился я. - Давай, опирайся на меня.

Мы вышли в гостиную. Аня висела на мне мешком, еле перебирая ногами. В квартире никого не было - но когда я обул жену, обулся сам, и мы уже выходили на лестничную площадку, я обернулся, чтобы закрыть дверь, и увидел, что та странная женщина стоит в прихожей и спокойно наблюдает за нами своими безумными, выпученными глазами. Я молча закрыл дверь. Ее спокойствие мне не нравилось.

Моя машина стояла у подъезда. Как мы проехали сюда через весь город, я не помнил. У Ани тряслись руки и ноги, и меня самого уже начало поколачивать.

Пока мы ехали, Аня не произнесла ни слова, хотя я пытался ее разговорить. Сидела молча, глядя куда-то в пустоту, ничего не видя и не слыша, будто уже приняла какое-то внутреннее решение.

Только когда мы подъехали к больнице, она наконец произнесла:

- Мне кажется, будто что-то плохое случится.

Я хотел было ее разубедить, но и сам себе не верил в глубине души.

Аня еле-еле поднялась по ступенькам и дошла до лифта. Ей становилось хуже на глазах, она согнулась вполовину, как старая бабка.

- Так плохо... - шептала она. - Как будто сейчас упаду...

В очереди к доктору Аня уснула. Она глухо постанывала во сне, но разбудить ее мне не удавалось. К врачу я занес ее на руках.

Мы аккуратно сняли с нее свитер, и я в ужасе увидел, что все ее плечи, шея, грудь, спина - в синяках и укусах. Доктор покосился на меня и как бы между прочим пробормотал:

- Челюсть человеческая.

Я молчал, ведь когда я одевал ее час назад, поспешно увозя из той квартиры, этих укусов и синяков еще не было.

Аню положили в больницу. К ней в палату меня не пускали, устраивали мне многочисленные допросы. Ее мать увешала всю ее больничную койку иконами и крестами, но шли дни, а Аню так и не удавалось разбудить. Она спала, не просыпаясь, и только металась и всхлипывала во сне, - и все худела и слабела.

Сидя на работе, я не мог сосредоточиться, все поглядывал в окно, думал об Ане. Неужели ничего нельзя сделать? Совсем ничего?

Из окна я видел роющегося около урны тощего помойного кота. Сколько их таких, ненастоящих, прикидывающихся, ждущих приглашения, среди котов, собак, птиц... людей? А мир живет себе и ничего не подозревает.

Зазвонил телефон, высветился Анин номер. Я, не веря своим глазам, скорее взял трубку. Неужели пришла в себя?

- Аня? Как ты?

На том конце провода что-то вздохнуло, тихонько пощелкало.

- Ань?..

Она молчала, молчала, а потом сказала с неожиданной злобой:

- Так мне здесь тошно, она жрет меня, куски откусывает, а я все чувствую и не могу проснуться.

Я все бросил и, никого не предупредив, поехал в больницу. Когда приехал, меня повели сразу в морг. Из-под простыни свешивалась тонкая, бледная рука, на ней укус до мяса, с уже запекшейся кровью.

Аня умерла в 12:55 - за минуту до того, как мне поступил тот звонок.

А мир как будто бы ничего и не заметил.

Он сказал, что мне не выговорить его имя.

Поэтому я назвал его Бобом.

На такой работе приходится ловить веселье там, где оно подворачивается, и смотреть, как на двухэтажный ящик с этим потусторонним богом медленно наносят бирку «Боб», было, честно говоря, довольно смешно. Нравится это Бобу или нет, отныне он зовется так. Пока он здесь, пока он числится в нашей системе, он будет известен только как Боб.

Шипящее Явление.

Извивающийся Насекомий Разум.

Жгучий Голод Под Тьмой.

Все это теперь просто псевдонимы, подшитые к его делу. Старые прозвища для того, что когда-то обитало в карманном измерении на глубине шести тысяч футов под землей выветренного плато в Западном Китае. Теперь Боб — всего лишь одна запись в длинном-длинном перечне того, что было классифицировано, упорядочено и инвентаризовано. Он утверждает, что был одним из старших богов, сошедших на Землю и помогавших ваять всю ту прорву жизни, что хлынула из кембрия, и что ему когда-то поклонялась побочная ветвь людей — возможно, денисовцы.

Но я никому не поклоняюсь, а уж Бобу и подавно.

Я вытянул из него достаточно, чтобы закрыть вводное интервью, но, как и все они, он без конца требовал поклонения и жертв. Пожалуй, дам ему недельку в одиночестве, а потом велю ребятам выкатить его ящик на открытую игровую площадку, где он сможет посмотреть на других первобытных древних богов в деле. Я знаю, что он их чует, остальных. Большинство, скорее всего, его не тронет — при условии, что он сам не полезет задираться. Но есть у нас несколько персонажей с характером, и они обожают травить новенького. Я чувствовал в нем тревогу, пока он варился в своей клетке. Пульсирующие ритмы плоти, перекатывающейся в неевклидовых плоскостях, от которых у меня слезились глаза и ныла зрительная кора. Ему было явно не по себе. Он понимал, что в этом пруду водится рыба покрупнее и что при знакомстве ему придется несладко. С этими ребятами надо помнить одно: если они прятались, значит, изначально были не бог весть какой величиной.

Чтобы откопать Боба, понадобились небольшая армия и три года, и, по-моему, это говорит о нем все, что нужно знать.

Агата.

Мне нравится Агата. Она старая. Она мудрая. Она смешная. Подумать только — мы нашли ее запертой в пещере под Парижем. Она проторчала там больше ста миллионов лет. Ни впечатлений. Ни развлечений. Ничего. Один из других древних богов посадил ее туда, и как она ни билась, выбраться не могла.

Пока мы ее не нашли.

Первым сигналом об Агате, попавшим мне на стол, был отчет о странных буровых работах компании, нанятой обслуживать парижскую канализацию. Они, естественно, наткнулись на катакомбы — как это обычно и бывает, — и в результате какого-то замысловатого просера пробили дыру в неизвестную прежде систему подземных полостей. Рукотворными они не были и к катакомбам отношения не имели. Огромные пустоты, заполненные светящимся лишайником и сталактитами цвета кости высотой в три этажа. Жюль-верновская преисподняя, спрятанная под одним из самых густонаселенных городов мира. Ее, кажется, до сих пор картографируют, но это уже другой отдел. Как ее проглядели, не знаю. Может, кто-то ее и находил, но, взглянув разок в эту ноющую темноту, разворачивался и уходил. Что было бы, безусловно, самым разумным решением. Зачем те строители полезли туда шарить, мне никогда не понять, но хуже решения человек принять не может.

Я спустился с командой через три дня после того, как они пропали. Двое охранников и один ассистент, который не закрывал рта. Охранник слева не раз бросал на меня понимающий взгляд. Такой, знаете, взгляд Джима Халперта в камеру — «ну, началось», — каждый раз, когда ассистент выдавал очередной наивный вопрос. Я закатывал глаза и позволял себе разделить с охранником этот момент: два опытных агента, которых слегка бесит новичок. Такие рутинные социальные моменты, элементарное человеческое общение — не моя стихия. Но я усвоил, что иногда полезно поупражняться в нормальности. А ассистент все трещал, блаженно не подозревая, насколько он всех достал. Я мог бы велеть ему заткнуться, но я же не идиот.

Это как в анекдоте про двух туристов, которые увидели медведя, и один опускается на колено и начинает перешнуровывать ботинки. Второй оборачивается и говорит:

— Ты что делаешь? Медведя тебе все равно не обогнать!

А тот отвечает:

— А мне и не надо. Мне надо обогнать тебя.

Так что да, я позволил ассистенту громко болтать, пока мы уходили все глубже в пещеры, а путь нам освещало жутковатое свечение флуоресцентного лишайника.

— Как думаете, что мы тут найдем? — спросил он. — Ну, если мы найдем древнего, то какого типа?

— Скорее всего, слизня, — ответил я, проводя ладонью по надписям на стене. Символы размером с человеческий торс были выжжены в камне чем-то похожим на кислоту.

— Как тот, последний, которого вы привезли? — прощебетал ассистент. — Как его звали? Ползучая Тень, Обитающая Под Нашими Страхами?

Я фыркнул.

— Теперь он Элфи, — сказал я и поднял палец, пресекая дальнейшие вопросы. Впереди я заметил одинокую точку света, то гаснущую, то оживающую, но отчетливо видимую в хтонической темноте. Подойдя, мы обнаружили налобный фонарь современной модели с почти севшими батарейками.

— Нашли наших пропавших рабочих, — буркнул один из охранников, поддев его ногой. Оба, не сговариваясь, привели оружие в боевое положение. Один вышел вперед, второй сместился в хвост. По моему знаку мы двинулись дальше, но темп взяли уже далеко не прогулочный.

— Я читал вводное интервью с… э-э… Элфи, — нервно пробормотал ассистент. — Там сказано, что он прародитель всех головоногих. Это правда? Логично же. Они такие чужеродные…

Я закатил глаза. Если бы мне давали по копейке за каждую из этих ебучих тварей, утверждающих, что она изобрела осьминогов, я был бы богачом.

— …но это же логично. Их анатомия, особенно распределенная центральная нервная система, совершенно от…

Что-то бросилось на нас из темноты слева. Безволосый мужчина в порванном грязном комбинезоне. Рыча, как зверь, он сбил ассистента с ног и вжался лицом ему в грудь. Этот своеобразный способ нападения меня заинтриговал, и я с отстраненным интересом наблюдал, как двое мужчин катаются по земле, а мой ассистент визжит и кричит от боли. Схватка, если это была схватка, складывалась для него плохо. Он все пытался поддеть окровавленными пальцами лицо нападавшего, силясь оторвать безликую голову от своей груди.

В конце концов его крики стали доставлять неудобство, и я кивнул старшему охраннику, который без труда пристрелил нападавшего. Два попадания в корпус, одно — в голову сбоку. Выходные отверстия оказались нетипичные: бескровные проколы, будто дырки от пальцев в пищевой пленке. Нападавший все-таки завалился, но голова его так и осталась приклеенной к груди парня, буквально как приваренная.

Ассистент продолжал кричать — настоящий, раздирающий уши вопль, — и беспомощно тыкал себе в грудь.

— Снимите это! Снимите! Жжет!

Я подошел и попробовал скатить нападавшего в сторону, но кожа двух мужчин срослась. Еще рывок — ничего. Озадаченный и, признаться, заинтригованный, я уперся ногой ассистенту в плечо и потянул изо всех сил. Охранники, не дожидаясь команды, подошли и помогли. Мы поняли, что близки к цели, когда истерический визг ассистента взлетел до крещендо, а сам он на несколько мгновений отключился и очнулся уже в полном шоке. Он лежал и скулил, пока мы доделывали работу и наконец разодрали этих двоих со звуком, с каким сапог вытаскивают из глубокой грязи.

Разъединив их, я увидел, что лицо нападавшего вовсе не было лицом. Это был отпечаток пальца, и по его бороздкам были рассыпаны отверстия размером с горошину, сочащиеся прозрачной жидкостью, которая на воздухе дымилась и шипела. Ассистент так и лежал там, где мы его оставили, поскуливая и осторожно ощупывая трясущимися руками свою изувеченную грудь. Кожа растворялась прямо у нас на глазах, и даже грудина начала вянуть и проседать, как мокрый картон.

Было видно, как бьется его сердце, — прямо как в мультфильме.

— Нет-нет-нет-нет… — бормотал он, глядя на собственную распадающуюся плоть.

Я кивнул охраннику, и он его пристрелил.

— Я так понимаю, это один из рабочих? — спросил охранник, подтолкнув труп нападавшего. Его фонарь выхватил пропуск, который сам и ответил на вопрос, так что я просто пожал плечами и махнул рукой: идем дальше.

Через полмили мы нашли Агату — она играла с остальными рабочими. Все они выглядели как наш нападавший: резиновые безволосые головы, похожие на гигантские большие пальцы без ногтей. Они ползали на четвереньках, прижимая бескостными черепами шмыгающих крыс-альбиносов к полу, и переваривали их заживо. В остальное время они лежали, привалившись к дрожащей эктоплазме Агаты, поглаживали бороздки на собственных лицах и издавали приглушенный вой.

Мы с Агатой проговорили там довольно долго. Уговорить ее на переезд в наш комплекс оказалось совсем несложно. Что бы ее ни удерживало, путы развязались легко, и, в отличие от Боба, никакого ящика не потребовалось. Она вела себя покладисто. Мы разрешили ей оставить себе рабочих, до которых она дотянулась своими щупиками, а за хорошее поведение она позже получила собственную студию. Остальные слизни считают ее любимицей начальства и бесконечно ноют о том, что к ней особое отношение. Они не видят того, что вижу я. Думаю, дело в том, что ее творения не вписываются ни в какой нелепый план мирового господства, пожирания всей жизни или прочую самовозвеличивающую херню.

Она художница. Тех строителей она перекроила не потому, что ей нужны были поклонники. Просто она никогда прежде не видела отпечатка пальца, и его затейливый узор показался ей красивым. Все, что она делала потом, было просто исследованием эстетики и функции.

Заметьте, эти люди до сих пор живы. Рудиментарные рты открываются и закрываются под толстым слоем дубленой кожи, глаза усохли и бесполезны, так что добычу приходится выслеживать на ощупь и на слух. Многие из них перестали царапать нам отчаянные записки с просьбами отменить то, что сделала с ними Агата. С годами они приняли свою участь и радостно заглатывают любые медотходы, которые мы бросаем им в вольеры. Некоторые даже поддались новому и весьма своеобразному репродуктивному циклу, который Агата для них придумала.

Только вдумайтесь! Целый новый самоподдерживающийся вид, созданный без всякой причины, из чистой прихоти.

Вот что я имею в виду, когда говорю, что Агата — художница.

Я много говорю о слизнях. С них хорошо начинать знакомство с древними богами, но, если честно, они слегка переоценены. Кроме Агаты, никто из них меня по-настоящему не занимает. Это просто одноклеточные организмы с проекциями в пятое, шестое и седьмое измерения, которые позволяют им запускать биохимические реакции, невозможные в реальном пространстве. Один из них, я почти уверен, — клетка кожи, сброшенная какой-то космической чудовищностью, которая пролетала через нашу Солнечную систему пару миллиардов лет назад. Агата подтвердила общее направление этой теории, но добиться от нее хоть каких-то деталей о том, чем могла быть эта тварь, крайне трудно.

И все же у нас есть и другие потусторонние мерзости и древние боги. Много. Взять хотя бы Кита. Странный тип. Совсем недавно моя (относительно новая) ассистентка о нем расспрашивала. Она мельком увидела его лицо, проходя мимо двери, и, что понятно, была озадачена видом азиата лет тридцати в клетчатой рубашке, узких джинсах и с вежливой улыбкой.

— Но почему его камера настолько прочнее остальных? — спросила она после того, как я объяснил ей, что она только что познакомилась с богом по имени Кит.

— Из-за клетки Фарадея, встроенной в стены, — сказал я. — И еще сотни технологий. Физически он, конечно, оттуда не вырвется, но важно, чтобы он не кормился нашими сотрудниками, а это требует дополнительных ухищрений. Он достаточно вежлив. Хотя странный. Например, имя ему дал не я. Он сам выбрал «Кит». Все думают, что это моих рук дело, но нет. Он выбрал сам.

— Кормился? — переспросила она, нахмурившись. — А чем он питается?

Вообще, проблема с ассистентами в том, что их нельзя обучить. Точнее, в этом нет смысла. Даже самый высококвалифицированный специалист выдерживает под моим началом меньше пяти лет. Поэтому мне часто достаются люди, знающие о древних богах лишь понаслышке. Что, разумеется, нормально. Я не собираюсь наказывать человека за невежество.

Но эти вопросы…

Господи боже, эти вопросы.

Так что я велел ей выпустить Кита и убедиться самой. Затем навесил на нее соответствующее оборудование и сказал ходить за ним три недели, а мне не звонить ни секундой раньше срока. Она позвонила ровно через три недели, и, к собственному веселью, я обнаружил, что напрочь о ней забыл. Я даже нанял нового ассистента! Подумать только, я потратил несколько дней, прячась от бухгалтерии, которая настаивала, что у нас не сходятся бюджеты. Мы над этим славно посмеялись.

В общем, я нашел ее сидящей на какой-то проселочной дороге и рыдающей в три ручья. Рядом сидел Кит в облачении священника. Лицо у него было европейское, но с каждой секундой медленно сползало обратно к его исходному облику (лицо Кита по умолчанию — усредненное лицо всех ныне живущих людей). Он сидел, выстукивая ритм по коленям, а мою ассистентку раскачивало из стороны в сторону от гипервентиляции.

— Ну как? — спросил я, присев перед ней на корточки.

— Я не… я не…

— Уже поняли, в чем соль? — спросил я.

— Я не… я не…

— Да ради всего святого, — простонал я и жестом велел новейшему ассистенту записывать. — Пусть на нее посмотрит психиатрическая экспертиза, а если понадобится — оформите эвтаназию. Вещи ее заберите, нам еще это все расхлебывать. Оборудование при ней позволит отследить нашего типа.

— А, а, хорошо, — заикнулся он. — Но бог ведь у нас под контролем, разве нет?

Он указал на Кита, который принялся приплясывать джигу под свою коленную барабанную дробь.

— Кит — не проблема, — сказал я. — Проблема — тот, кого он изображал. Судя по одеянию, священник.

Кит услышал свое имя, помахал мне и кивнул.

— Кит любит личность, — сказал я, помахав в ответ. — Он поглощает уникальную индивидуальность человека из коллективного сознания нашего вида. Он занимает его место в жизни, а сам человек, по сути, стирается из бытия. В результате жертву больше не могут распознать — как и последствия ее поступков. Заговоришь с кем-то — тебя не услышат. Вынешь у человека еду из рук — он будет уверен, что съел ее. Угонишь машину — хозяин решит, что у него ее никогда и не было. Даже заболеть нельзя, потому что бактерии и вирусы не признают твоего существования. Средний человек, осознав это, впадает в глубокое отчаяние…

— О, — кивнул мой новый ассистент.

— …примерно на неделю. А потом начинает думать о моральных последствиях своих поступков, — добавил я. — И вот тогда начинается кошмарная жесть. Такая, что заслуживает страницы А4 с предупреждениями о триггерах.

Я подошел к своей рыдающей (уже бывшей) ассистентке и подтолкнул ее ногой.

— Вы ведь не сможете сказать нам, куда он пошел, да? В смысле, вы же здесь, значит, наблюдали за ним где-то поблизости.

— Я не… я не… я не…

— Кит? А ты?

— Привет!

Я рассмеялся. Попытка не пытка, но Кит разумен примерно как журнальный столик. Боги далеко не всегда умны.

— А вы? — спросил я нового ассистента. — Карты местности случайно не прихватили?

— Вообще-то прихватил, сэр, — прощебетал он. — Тут в паре миль по дороге ресторан.

Я пожал плечами, глядя на развернутую им карту.

— Сомневаюсь. Слишком много дорог. Три четверти всех жертв Кита в первую же неделю гибнут под машиной. Этот продержался двадцать один день, значит, азы освоил.

— Есть ферма чуть ближе, — ответил он.

Я покачал головой.

— Нет, непохоже. Если бы ему приспичило выебать овцу, он сходил бы в контактный зоопарк. Мы у черта на куличках. Здесь должно быть что-то, что притянуло его именно сюда. Скорее всего, место, куда он регулярно наведывался в своей повседневной жизни священника.

— О… ну, если готовы пройти через пару открытых полей, то в нескольких милях к востоку есть дом престарелых.

Я испустил вздох, поднявшийся откуда-то из самых костей.

— Вот оно, — сказал я. — Пойдем.

Восемнадцать часов спустя я снова был у себя в кабинете, а Кит — снова под замком. К сожалению, нового-нового ассистента я потерял на зачистке дома престарелых, так что одно неудачное решение стоило мне двух ассистентов. Бедняга не выдержал того, что там увидел. Но что тут скажешь? Почему люди творят такую ебанутую фрейдистскую дичь в ту же секунду, как понимают, что отвечать за это не придется? Не знаю, но нашему виду это чести не делает. Хотя, как я и говорил, Кит — отличный древний бог. По-настоящему интересный персонаж. Лучшая гипотеза о его происхождении — что он аналог тех камер-дронов, которых наряжают бегемотами и прочими опасными животными, чтобы снимать документальные фильмы. Человека он изображает вполне прилично, но пять минут настоящего разговора — и становится ясно, что он тупее мешка щебня. Значит ли это, что какая-то высшая сущность пилотирует его из другого измерения? Возможно. Это всего лишь теория. Чем бы он ни был, он вежлив, а я в потустороннем боге это ценю.

Есть у нас и другие разновидности древних богов и потусторонних мерзостей. Машинные — это забавно! Большинство из них — просто исполинские кучи ржавых шестерен, блюющие маслом и кровью или свинцом в какое-то древнее промежуточное измерение, где все выглядит как задрипанный отель. Но некоторые по-настоящему увлекательны. Единицы даже реально опасны.

Наш органический компьютер тревожит даже меня. Он хитер. Действительно занятная штуковина, которую какой-то немецкий сапожник в Берлине XIII века собрал из нервных систем своей жены, троих детей и четырех крайне невезучих проституток. Что, черт возьми, его на это толкнуло, мы уже не узнаем, но в день окончания работы он повесился, и я его не виню. Мерзкая на вид дрянь: дрожащая смесь гниющего желе и хрящей, которая нашептывает всякую пакость из мумифицированных отверстий, каковые, э-э, скажем так, для беседы приспособлены скверно. Тошно смотреть, как эти сморщенные дырки пытаются выплюнуть жуткие истины, сводящие людей с ума. Как слушать, как Элмер Фадд декламирует «Некрономикон».

И в довершение всего эта хуйня говорит только по-немецки!

Так что мне, разумеется, пришлось нанять человека со знанием немецкого, у которого также есть докторская по информатике, вторая докторская по историческим языкам и, как я надеялся, крепкая психика. Поначалу он не горел желанием браться за работу, но я запер его там на пару минут, и после этого он очень заинтересовался. Мы уже примерно понимали, что компьютер каким-то образом выводит и формулирует тайное знание, обычно подогнанное под вкусы ближайшего к нему человека. ЦРУ какое-то время работало с нами, пытаясь добывать через него государственные секреты, но признало это этически проблематичным и «не стоящим человеческих страданий». Так или иначе, эта штука, надо полагать, поговорила с молодым выскочкой и убедила его, что дело того стоит, посулив ему увидеть лик Божий или еще какую-то чепуху.

Как только он согласился, я поставил ему задачу заставить компьютер сотрудничать с нашей программой реабилитации. Должен же он уметь что-то полезное, думал я. Может, считать биржевые модели или тестировать экспериментальные лекарства. Я просто полагал, что все как-нибудь наладится, когда парень разберется во внутреннем устройстве компьютера. К несчастью — и как же я жалею, что не предвидел этого, — мы случайно позволили ему установить в машину Ethernet-порт. Тот, видите ли, просил об этом годами, но никто никогда не был настолько глуп, чтобы согласиться, и, конечно, все заявки на материалы сперва проходят через меня, даже если речь всего лишь об удлинителе. Но этих заявок так много, а у меня нет ни времени, ни терпения вникать в каждую. Так что где-то по дороге этот парень выбил ресурсы, достаточные, чтобы дать чертовой твари доступ в интернет.

Сначала я не заметил. Никто не заметил. Я жонглирую буквально сотнями таких штук ежедневно и не могу отслеживать каждый мелкий побочный проект. Я решил, что специалист по компьютерам делает свою работу — или же оплошал и теперь живет новой жизнью в качестве органического CD-ROM-привода. Вместо этого он дал чудовищному мини-макбуку проводное подключение ко всемирной паутине, и тот немедленно принялся безобразничать. Мы до сих пор не знаем всего, что он натворил. Мы на 99 % уверены, что он сделал копии самого себя, и мы все еще их отлавливаем, а часть исследователей связала его с весьма тревожной криптовалютной схемой.

Но больше всего мне запомнилась больница. Маленькой девочке в Нью-Дели устанавливали кохлеарный имплант, когда эта тварь протащила нейролингвистический вирус в прошивку аппарата. Если вы не в курсе: такие импланты, по сути, создают прямое соединение между слуховым аппаратом и человеческим мозгом. Поистине чудесные устройства. Небольшая операция — и вуаля, человек слышит. Разумеется, если тебе вскрывали череп, потом нужен долгий постельный режим. Три недели, если не ошибаюсь.

Связь с больницей была потеряна на четвертый день.

Мы мобилизовались только тогда, когда я наконец сообразил, чего эта хуйня добивается…

— Соединение точно разорвано?

Помню, как произносил эти слова, когда мы проталкивались через стеклянные двери в вестибюль больницы. Вход был открыт всего несколько секунд, но я чувствовал, как весь батальон вооруженных солдат позади нас нервно напрягся, пока мы переступали порог. Только когда дверь закрылась и ее заблокировали, у меня появилось ощущение, что они расслабились, — но моя команда и я остались по другую сторону, и, хотя в Нью-Дели в это время года стояла жара, здесь было достаточно холодно, чтобы видеть пар от дыхания. Видимо, резкий перепад температуры застал остальных врасплох, потому что мне пришлось повторить свой вопрос.

— Мы точно отключили тот компьютер от интернета? — спросил я, и один особенно нервный костюм химзащиты завозился с планшетом и кивнул.

— Хирургическая бригада закончила извлекать порт шестнадцать часов назад, — сказали они. — И все прочие проверки показали, что резервных каналов и копий нет. Теперь они спрашивают, что делать с тем специалистом по компьютерам.

— В смысле?

— Он еще жив. Он, э-э, он… говорят, ему больно. Они думают, что смогут отделить его от машины, но не уверены, что он это переживет. Она, э-э… она, по-видимому, интегрировалась с большей частью его нервной системы. Он пробыл там полных шесть недель.

Я провел лучом фонаря по вестибюлю и увидел опрокинутые кресла, освещенные только мигающими янтарными лампами, объявлявшими, что больница находится в режиме чрезвычайной ситуации. В остальном больница была погружена в гнетущую тьму, которая, казалось, готова была проглотить нас всех. Несмотря на весь мой опыт, у меня перехватило дыхание. Я это чувствовал — разлитую в воздухе боль и страдание. Что-то ужасное вырвалось на свободу, и мы не только застряли в одном здании с этим, но и вынуждены были идти прямо навстречу тому, от чего даже у меня бывают кошмары.

— Оставьте его, — сказал я. — Пусть будет хорошим напоминанием следующему, кого я найму. Когда договариваешься с этими тварями, не давай им того, что они хотят, не выяснив, зачем им это.

Я слышал напряжение в собственном голосе, страх прорывался наружу, хотел я того или нет. Нервная фигура кивнула и постучала по клавишам. Лица я не видел, но подозреваю, что осознание того, что их начальник склонен раздавать буквально пожизненные сроки невыразимой агонии, их не обрадовало. По крайней мере, охранники были собраннее. Восьмеро, вооруженных до зубов и вполне опытных, они расписывали стены фонарями и постепенно составляли карту всех входов и выходов из вестибюля. У них была своя частота, чтобы меня не заваливало каждым обрывком переговоров, но по едва заметному покачиванию их голов я понимал, что обмен идет активный.

— Какой план, парни? — спросил я, не желая задерживаться в этой кладбищенской атмосфере ни секундой дольше.

— Тепловые сигнатуры в педиатрии.

— Выжившие? — спросил мой ассистент.

— Сомневаюсь, — сказал я ассистенту, а потом жестом велел охранникам выбрать дверь. Один из них развернул оружие с фонарем в сторону самого очевидного выхода, и мы двинулись в одно из худших мест, где я когда-либо бывал.

Я повидал немало жуткого, но в том месте меня больше всего донимала тишина. Большинство объектов, куда я выезжаю, — это бурное извержение телесного ужаса и заразных кошмаров. Передающийся рак, слепляющий людей в комья, как куски сырого теста. Заразные идеи, из-за которых из твоей плоти самопроизвольно прорастают иглы. Дыра в земле, у которой нет дна, но которая требует крайне своеобразных жертвоприношений. Такое я воспринимаю спокойно, а вот те безмолвные коридоры меня ужасали. Может, потому, что я догадывался, к чему стремился тот компьютер…

Мы проходили палату за палатой, и ни в одной не было ни живой души; со временем стало ясно, что здесь произошел своего рода исход. Каталки с пятнами крови, опрокинутые судна, содержимое которых наполовину примерзло к полу. Капельницы, оставленные капать там, где иглу вырвали, и она болталась в воздухе. Забрызганные кровью стены и кровати с отпечатками потных, больных людей, которых нигде не было. В одном месте мы нашли, кажется, пациента после операции на открытом сердце, который внял тому же страшному зову, что и все остальные, — включая хирургов, не потрудившихся его зашить. Он, должно быть, очнулся на несколько часов позже прочих, опоздал на праздник, но это его не остановило. Он скатился с кровати и отчаянно пополз. Он даже не вынул металлический расширитель, державший его грудную клетку раскрытой.

Он прополз несколько метров и умер. Когда я перевернул его ногой, я увидел ребра, распахнутые, как венерина мухоловка цвета слоновой кости, и органы, покрытые тонкой изморозью. Мертв как бревно, губы синие, глаза мутные ото льда — и все же он выглядел чертовски счастливым лежать вот так, в собственных потрохах. Я поморщился и постарался выбросить это из головы, но ликование в его глазах преследует меня до сих пор.

— Сколько нам до педиатрии? — спросил я охранников.

— Этажом выше, — ответил один.

— Тепловая сигнатура все еще есть?

Он кивнул.

Лестничная клетка была завалена всякой всячиной. Карандаши. Телефоны. Обувь. Часы. Всевозможные мелочи, которые люди роняли, ломясь в дверь чудовищной толпой. Я заметил несколько зубов, несколько брызг крови. Все это вело в одно место.

В коридоре был такой же бардак, как на лестнице. Почти тысяча человек стеклась к одной двери в конце. По пути со стен были содраны картины. Двери испытали такую нагрузку, что покоробились и сломались. На потолках даже остались кровавые отпечатки ладоней — там, где толпа, упершись в бутылочное горлышко, хлынула вверх, а не только вбок, в стены и сквозь запертые двери. Они текли по больнице, как наводнение.

— Что могло заставить людей сделать такое? — спросил мой ассистент, когда мы начали натыкаться на первых упавших, кто уже не смог подняться. Раздавленные ногами толпы, их трупы выглядели омерзительно. В основном, судя по седым волосам, слипшимся от запекшейся крови, это были старики. Но некоторые были слишком маленькими, чтобы оказаться кем-то, кроме детей.

— Тот компьютер последние несколько сотен лет пытается заговорить с Богом, — сказал я. — Он то и дело выкрикивает его имя вот уже несколько десятилетий. Иногда он ради развлечения затевает мелкие побочные проекты, но в основном все сводится к этой единственной цели.

Я повернулся к вооруженным людям позади.

— Передайте команде снаружи: пусть готовят наши мощности и группы к процедуре «Авраам».

Началась суета: каждый потянулся к рации или планшету и принялся передавать сообщения. Когда все стихло и вернулась тишина, я жестом велел двигаться дальше.

— Я бы не заморачивался, — сказал я, увидев, как мой ассистент пытается ступать между все более частыми трупами. — Дальше будет только хуже.

Так и вышло: в конце концов пола не стало видно вовсе. Остался лишь ковер из выцветших больничных сорочек и сломанных людей. Все они — жертвы какого-то невидимого принуждения, тянувшего их к тем дверям. Их было две. В каждой — окно, замазанное кровью и плотью. А сразу за ними находилась наша тепловая сигнатура.

— Ох, он и правда это сделал, да? — пробормотал я себе под нос, подавляя дрожь.

— Простите? — переспросил мой ассистент.

— Пойдем, — сказал я, стараясь звучать бодро. — Поговорим с одним из представителей Бога.

Внутри была маленькая девочка, расхаживавшая туда-сюда, как тигр в зоопарке. Увидев нас, она не улыбнулась, но остановилась и уставилась на нас глазами, которые могли бы пробить сталь.

— Ох, елки, — пробормотал я, втайне радуясь, что никто не видит, как с меня льется пот.

— Выжившая? — спросил мой ассистент, и я задумался, обращает ли он вообще внимание на то, что вокруг. Как и снаружи, эта комната была покрыта примерно полуфутовым слоем крови, мяса и мышц.

В отличие от того, что снаружи, эта плоть еще подергивалась.

— Нет, — сказал я, выставив руку ему поперек груди, чтобы он не бросился к девочке. Мне несвойственно вмешиваться, спасая кого-то от собственной глупости, но, с другой стороны, я и терять рычаги влияния не люблю.

— Это же та девочка, — сказал он. — Та, с имплантом, которую вы определ…

— Нет, — повторил я.

Он присмотрелся, возможно, начиная замечать абсолютно чудовищное выражение ненависти на ее лице.

— Эта девочка ушла бы первой, — сказал я. — Ее голову использовали, чтобы издавать звуки, слышные только им. — Я указал на иллюзию в форме девочки, которая снова принялась расхаживать. — Призыв ангела. То, чего никто, у кого есть хотя бы половина мозговой клетки, делать не станет. И, к несчастью, призыв сработал. А когда ангел явился и понял, что попал в ловушку, он разбил вдребезги все, что издавало этот звук. А потом созвал всех живых людей, до кого мог дотянуться, чтобы найти того, кто расставил приманку, и с каждым, кто не смог помочь, злился все сильнее, и сильнее, и сильнее…

— И до каких пор? — спросил ассистент.

— Пока кто-нибудь не придет проверить ловушку.

— Мы могли бы… мы могли бы просто отпустить его, — сказал он.

Девочка снова перестала расхаживать и посмотрела на нас.

— Он убил бы нас — если бы нам повезло, — сказал я.

— Я думал, ангелы добрые?

— Эти твари — кукловоды, — сказал я. — Они играют на нашей нервной системе, как на скрипке, и заставляют нас видеть и чувствовать все, что им угодно. Они могут разобрать нас и собрать заново в любой конфигурации, какая им понравится, потому что то, что поместило нас на эту Землю, оставило их здесь, чтобы они оплодотворяли ничего не подозревающих подростков, раздвигали Красное море и творили прочие чудеса по мере надобности. Они должны были быть нашими смотрителями, как мы должны были быть смотрителями Земли.

— Звучит как хорошие ребята.

— Подумай, как мы обошлись с планетой Земля, — огрызнулся я. — Подумай, как мы обращаемся с птицами и животными. Подумай о промышленном животноводстве. Подумай, как мы обращаемся с собаками. Кастрация, стерилизация… Мы выводим их с инвалидностью, принуждаем к инцесту, купируем им уши, ломаем хвосты, усыпляем, когда удобно, и разводим, когда неудобно. А они, — я указал на девочку, — любят нас куда меньше, чем мы любим собак.

Отпусти меня.

Я понял, что мы скомпрометированы, в ту же секунду, как увидел девочку девочкой, а не паукообразной тварью размером больше среднего автомобиля, — но все равно вздрогнул от звука ее голоса. Это означало, что она подключилась напрямую к нашим мыслям. Ангелы не признают беспроводной связи. У них все физическое. Где-то в этой комнате были органические нити тоньше волоса, но прочнее стали, и они уже пробили наши костюмы и общались напрямую с нашими стволами мозга.

— Э-э-э… нет, — ответил я. — Выпустить тебя — значит обречь себя на мучительные последние минуты. Но ты слаба, это очевидно. И мы двое суток подряд накачивали это место всякой дрянью, и я почти уверен, что именно поэтому я сейчас не заперт в буквальном кошмаре вечного страдания и унижения.

Отпусти меня.

— Мы открыты к переговорам, — сказал я жизнерадостным тоном, украденным у бариста, к которому захожу каждое утро.

На секунду иллюзия мигнула. Девочка исчезла, и мы все увидели терновый клубок хитиновых конечностей, скрывавший невидимую центральную массу; только каждая конечность была толщиной с мое бедро и покрыта колышущимися волосками и блестящими черными глазами.

Меня захлестнуло непреодолимое желание встать на колени.

— Мы тебя отпустим, — сказал я, — если ты дашь нам уйти невредимыми. Мы можем отключить ловушку. Ее создатель у нас, и он показал нам как. Но мы этого не сделаем, если это будет означать, что ты нас просто убьешь.

Шквал образов, которым оно ответило на это… скажем так, на его фоне последняя жертва Кита выглядела бойскаутом. У большинства потусторонних мерзостей нет чувств в нашем понимании, а у ангелов есть. Их намеренно вылепили так, чтобы они понимали нас и наш мир и могли лучше управлять им из-за кулис. Они не чужие. Они хуже. Они завистливы и злопамятны и способны пускать эти чувства в ход в невиданных масштабах. Это та ненависть, что порождает незримые геноциды из-за не туда поставленной чашки чая. Целые этнические группы были навсегда стерты из нашей истории из-за этих тварей. Я говорю о фиалковых глазах и природно-синих волосах.

Исчезли.

Все до единого.

Мы их даже не помним. Если бы не Агата, я бы тоже не помнил.

— Мы могли бы тебя убить, — сказал я. — Ты не бессмертна. Ты такая же тварь, как и мы. Биологическая материя, которую так же легко расплести.

Не так уж легко.

— Твое официальное обозначение у остальных — ты ведь знаешь остальных? — продолжил я. — Кляксы и козлоногие плодильщики, что шастают по темным углам. Обитатели глубин. Первобытные слизни, которые были здесь задолго до вас. Они называют вас Иксодида — в честь клещей. Вот как они вас видят. Вы паразиты вроде тех, от которых фермер защищает своих овец.

Значит, вы — скот.

— И все же мы в тупике, — сказал я. — Ты умираешь…

Уже произнося это, я чувствовал, как фасад моего плана начинает осыпаться. Легкого выхода из этой ситуации не было, и я вошел в нее в ужасе от того, как вообще собираюсь все провернуть. Ангелы — изощренный вид, и им крайне не понравилось бы узнать, что кучка примитивных существ взяла верх над одним из них. Я надеялся попробовать какие-то переговоры, но это все равно что нам вести переговоры с бродячей собакой, укусившей ребенка. Как бы все ни обернулось, если этот ангел умрет, остальные меня найдут — это к гадалке не ходи.

И это был бы лучший сценарий: прожить еще день или даже неделю. К сожалению, я не добрался и до этого.

Даже, казалось, не шевельнувшись, ангел развоплотил охранников. Я много об этом думал, поверьте, но иначе описать это не могу. В мгновение ока их разъяло на составляющие ткани. Бескровная вивисекция, ударившая по комнате, как взрыв. Мышцы. Кости. Глаза. Зубы. Кожа. Нервные окончания. Все это швырнуло о стены и поглотил живой ковер плоти вокруг нас.

Мне пришлось подавить скулеж, когда я понял, что они все еще живы и, возможно, даже в сознании. Рядом со мной мой ассистент рухнул на колени и заплакал, но я знал, что никакие мольбы и молитвы не изменят намерений ангела.

Оставалось лишь надеяться, что все пройдет относительно быстро и что последствия не окажутся

Твой разум омерзителен на вкус, — прогремело оно, и слова были такими громкими, что я упал на колени, а моя воля рассыпалась. Не то что у остальных. Как забавно. Я так давно не заводил себе питомца.

— Оно согласилось на ваши условия?

Мое начальство сидело передо мной, как трое судей трибунала. Мужчина и две женщины с лицами, будто вырубленными из гранита. Зал заседаний задумывался как деловое пространство для встреч с другими профильными отделами, но на деле превратился в место для вот таких дисциплинарных разбирательств.

— Что-то в этом роде, — ответил я.

— Почему? — спросил один из них.

— Он оказался моложе, чем мы думали. Всего несколько сотен лет. И, к нашему счастью, он в некотором роде любитель истории. Именно поэтому он вообще откликнулся на сигнал из больницы. Судя по всему, творец — у них в культуре тема почти запретная. Он надеялся узнать об этом побольше. Он был… в восторге от возможности войти в нашу организацию изнутри и порыться в наших архивах.

— И никто из его… из остальных его не искал? — спросил мужчина.

— Незачем. Он жив, здоров и доволен. Все как обычно.

В дверь постучали, и я обернулся: в проеме показалась голова моего ассистента. Он помахал, улыбнулся и показал поднос с кофе, который хотел внести. Я улыбнулся в ответ и поднял большой палец.

— Нас всегда уверяли, что ангелы и прочие авраамические мерзости для нашей организации исключены. У него не будет сложностей с программой? — спросил один из моих начальников, пока молодой человек ставил поднос и раздавал напитки.

— Ну, в отличие от прочих, они прекрасно разбираются в человеческих манерах и нашем обществе. Реабилитировать там, по сути, нечего. И, конечно, они могут выглядеть как угодно — при условии прямой видимости, — ответил я. — Чаще всего основную работу они предоставляют нашему разуму. Мы сами дорисовываем нужное. Если он предстанет полицейским, мы увидим все, что требуется, чтобы эта мысль подтвердилась. Пистолет. Значок. И так далее. В итоге именно наш собственный разум делает их маскировку столь убедительной, а им и шевелиться не надо.

— И как вы его называете, этого ангела?

Уриил.

Глаза моего начальства расширились, пока они переваривали голос, вложенный прямо им в сознание. Один за другим они опустили чашки и повернулись к моему ассистенту. Даже я, проведший рядом с этим ходячим кошмаром не один день, не смог сдержать дрожь.

— Простите, — сказал он и кашлянул, прочищая горло. — Привычка. Мне нравится «Уриил».

— Он сказал, что мне не выговорить его имя, — объяснил я, пока мой ассистент вставал у меня за спиной и клал руку мне на плечо. Я старался не замечать привкус меди во рту и настойчивый зуд в затылке. — Так что я позволил ему выбрать подходящую и уважительную альтернативу.

__________________________________

Оригинал: «I work for the government rehabilitating ancient gods», Christian Wallis

Подписывайтесь на наш телеграм-канал, чтобы не пропустить новые переводы

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу

«Ждет впереди череда испытаний, Следуй подсказкам — дойдешь до признаний».

Неожиданно, но вполне в ее духе. Хоуп обожала всяческие квесты и загадки, к тому же последние дни она ходила подозрительно притихшая.

«Ладно, почему бы и нет», — подумал я и вчитался в текст.

«Маршрут мой причудлив, но ты потерпи. Где прячут тепло для ладоней — ищи».

Ниже шли цифры. Приглядевшись, я понял, что это географические координаты: широта и долгота. Я вбил их в навигатор и поехал по адресу. Точка привела меня к магазину зимней одежды.

Я зашел внутрь и огляделся. Тепло для ладоней. Значит, шапки и куртки отпадают. Я все же проверил полки со штанами и носками — пусто. Затем перебрал перчатки; в глубине стеллажа, засунутый в одну из пар, лежал свернутый листок.

«Браво, мой милый, ты прямо сыщик! Там, где для стейка прибор — ответ отыщешь».

Следующие координаты привели в магазин посуды и кухонной утвари. Я вошел в торговый зал. Что мне может понадобиться для стейка? Разумеется, нож. Я подошел к витрине с клинками, принялся перебирать их один за другим, пока не нащупал очередную записку.

«Кажется, будто играю с тобой, Но дальше — бумага с каймой золотой».

Координаты привели в салон элитной канцелярии. Я переступил порог и растерянно замер: на этот раз Хоуп указала лишь адрес, не оставив ни малейшего намека, где именно искать.

— Сэр? — окликнула меня девушка из-за прилавка. — Вам что-то подсказать? — Да, пожалуй… Честно говоря, сам не знаю, что ищу. — Возможно, это вам поможет, — улыбнулась она и положила передо мной лист бумаги.

Я подошел ближе. На бланке аккуратным почерком жены было выведено:

«Надеюсь, ты рад этой пешей прогулке? Чиркни свой автограф — подсказка в шкатулке».

Я расписался там, где стояла галочка. Продавщица молча забрала бланк и протянула мне клочок бумаги.

«Финиш маячит, осталось чуть-чуть. Улицу перейди — и продолжи свой путь».

Я вышел на улицу. Прямо напротив шумел фермерский рынок. Я перебежал дорогу, протиснулся внутрь торговых рядов и снова почувствовал себя дураком — зацепок не было. Только я двинулся вдоль прилавков, как в меня с размаху кто-то врезался.

— Смотри куда прешь, козел! — рявкнул мужик.

Я машинально оценил его взглядом: под метр восемьдесят пять, жилистый, словно бегун на длинные дистанции. Ничего такого, с чем бы я не справился.

— Это ты в меня влетел, придурок. Разуй глаза.

Он шагнул вплотную и толкнул меня в плечо. Удержав равновесие, я толкнул его в ответ — изо всех сил, так, что он с грохотом шлепнулся на задницу. Мужик тут же вскочил, брызжа слюной, я начал орать на него, и мы собачились до тех пор, пока подоспевшая охрана не вышвырнула нас обоих на улицу.

Я тяжело дышал на тротуаре, не понимая, что делать дальше — ни записки, ни адреса. В этот момент мимо пронесся пацан на велике и на ходу швырнул мне на колени бумажный квадратик.

«Время летит, ты набегался всласть, Остался лишь шаг, чтоб сюрпризом упиться».

«Наконец-то», — выдохнул я.

Внизу красовались последние координаты. Я забил их в телефон и поехал в спальный район, который с каждым поворотом казался все более знакомым. Машина остановилась у аккуратного коттеджа в пригороде. Не просто дома — именно его мы с Хоуп недавно присматривали для покупки.

Я взялся за ручку входной двери. Не заперто. Толкнул дверь, переступил порог.

И оцепенел.

На полу гостиной, раскинув руки, лежала моя любовница. Селеста была мертва.

Рядом с ее телом белел лист.

«Обещан финал, и не буду лукавить: Секрет твой наружу пора мне выставить. Награда за квест, мой примерный истец — Твоя дорогая потаскушка Селес. Я знала об измене. Ты не так уж и умен, На этом наш брак навсегда погребен. Осталось недолго, увы, до конца, Но я распишу тебе роль подлеца. Она заколота сталью блестящей — Той самой, с твоими следами, звенящей. Вспомни перчатки лавандового цвета, Где первой подсказкой душа обогрета: Они на ней были, а рядом лежит Твоя же расписка — признанье вины. Мотив безупречен: на пленке засняли, Как ты на ее рынке скандалишь в запале. Я бросила стерву с пробитой грудью В доме, что должен был стать нашим уютом».

Откуда она узнала? Я же заметал каждый чертов след. И все же она не просто нашла Селесту — она хладнокровно убила ее и повесила все на меня. Перчатки, которые я трогал. Нож, на котором остались мои отпечатки. Подписанное мной признание. Мужик на рынке, выведший меня из себя под камерами наблюдения… Шаг за шагом, от начала до конца.

Нужно убираться. Стереть отпечатки, сжечь все и валить, пока—

Воздух разорвал надрывный вой полицейских сирен. Они уже на улице.

Твою мать! Я заметался, но выхода не было. Я физически не успевал уничтожить улики и скрыться. Против таких доказательств мне никто в жизни не поверит. Как я мог быть настолько слепым?! Единственный шанс — объяснить все полиции, показать им эту записку…

Внезапно бумага в моих руках зашипела и вспыхнула резким, едким пламенем. Сквозь расползающуюся черную гарь я успел прочесть последние строки:

«Думаешь, это дурной полусон? Слышишь сирены? Спешит гарнизон! Хватит предательства, лжи без конца. Сюрприз, дорогой. И с днем рождения!»

Новые истории выходят каждый день
В МАКС https://vk.cc/cVZjSO
Во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай 🎧
На Рутубе https://rutube.ru/channel/79847034
В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit
На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit
Подкаст https://bayki-reddit.mave.digital