HornedRat

Шесть

8.

Колдун из Сухаревой башни

Яков Вилимович Брюс, соратник Петра, ученый-самоучка, колдун-чернокнижник из московских легенд, поправил цилиндр и плотнее закутался в старомодный плащ на меху. Давно пора было сменить эту одежду на что-то по-современнее, скоро его облик начнет бросаться в глаза, но все эти новомодные костюмы казались Брюсу весьма неудобными и даже неприличными, и старик продолжал цепляться за осколки прошлого. На мосту поддувало. Ну чего они там внизу возятся? Доставали бы уже скорее. Не то чтобы у Брюса оставались сомнения в том, что утоплеником окажется Четвёрка, но хотелось убедиться. Игра и так в этот раз растянулась на долгие восемь месяцев, и каждый день промедления отнимал у Брюса силы и добавлял в волосы седины. Наконец, закончив осмотр, тело взвалили на телегу, лошадь тронулась с места, и Брюс отправился к своему экипажу. Сделав несколько не относящихся к делу визитов, Брюс велел править на Кузнецкий.

Звякнул звонок, предупреждая о приходе посетителя. Франтоватый молодой человек выскочил из-за конторки, заученно улыбнулся и направился навстречу Брюсу:

—Здравствуйте. Рад приветствовать вас в нашей фирме...

—Я хочу видеть вашего управляющего. — сказал Брюс скрипучим старческим голосом. Без кольца каждый следующий день давался ему все труднее и труднее.

—Вам назначено? Отто Францевич ожидают?

—Нет. Но, думаю, он не откажется принять меня. — внутренне Брюс усмехнулся: "А уж если узнаёт, с кем имеет честь... "

—Боюсь, тогда это не возможно. Господин Янке занят и просил его не тревожить.

Вздохнув, Брюс снял свой цилиндр и заглянул в глаза приказчику.

—Юноша, будьте так любезны, проведите меня к нему.

Кивнув, приказчик развернулся и деревянной походкой двинулся к неприметной двери в задней стене салона, ведущей в святая святых фирмы Фаберже.

Как и предполагал Брюс, Отто Янке не мог оторваться от Принца Индии. Запершись в своём кабинете, он любовался игрой света на острых гранях рубина. Этим зрелищем можно было наслаждаться вечно. Стук в дверь оторвал управляющего от сладостного созерцания.

—Что случилось? Я же просил меня не беспокоить? — от волнения у Янке проснулся давно изжитый немецкий акцент. — Кто вы такой?

Брюс толкнул приоткрывшуюся дверь и вошёл.

—Кто вы? — повторил свой вопрос Янке.

Брюс пристально посмотрел на управляющего.

—Кольцо!

—Но... — камень давал ему силу сопротивляться чарам Брюса, но Брюс легко сломил это сопротивление.

—Кольцо. — Повторил он. Нехотя Янке протянул руку и отдал кольцо страшному старику. — Вот и чудно. — улыбнулся Брюс. — За сим позвольте откланяться.

Брюс вышел, а Янке вернулся за свой стол, где просидел в оцепенении до самого вечера.

Пьеса шла к своему последнему акту, актёры великолепно справлялись со своими ролями, это Брюс понял, взглянув мельком на кольцо. Прислужников Принца заменили крашенные стекляшки. Шестерка, умница, сделал все как надо. И все же, доверяй, но проверяй, как говорят в народе, и Брюс, одержимый контролем, дождавшись назначенного часа, отправился в Яръ самолично, дабы убедится, что ничто не помешает финалу состояться так, как было предписано.

В девять вечера Шестерка подъехал к Яру, ведя за собой Пятерку, слабую, и игравшую на этот раз роль второго плана. Пара последовала к столику у сцены, а Брюс вышел, сел в экипаж, ожидавший его у въезда в Петровский парк и принялся ждать. Восемь месяцев к ряду Брюс только и делал, что ждал. Ждал и дряхлеел, надеясь, что все пройдет, как должно и вскоре камень, насытившись, вернет ему молодость и воздаст сполна. Единица и Двойки, в которые на это раз камень выбрал брата и сестру, сыграли блистательно, и Принц наградил их посмертным существованием, позволив сотворить месть, с мыслью о которой несчастные отправились в мир иной. С Тройкой произошла заминка. Тройка все тянула с выполнением предписанного ей, и не было никакой возможности на неё повлиять. Наконец, она решилась, и смерть её дала толчок, события забурлили, завертелись, как водовороты на реке, утянувшей Четвёрку в свою темную пучину. И вот, этой ночью все и должно свершиться.

Мысли Брюса погружались дальше, в глубь времён и он вспоминал предыдущие игры и шестерки игроков, всегда безукоризненно исполнявших свои роли. Началось все в далеком 1830-ом, когда в руки колдуна Сухаревой башни попали два рубина. Да-да, камней изначально было два — Принц Индии, безупречный в своём совершенстве, и Принцесса, во всем подобная брату, но несущая в себе тайный порок, тонкую, как волосок трещинку. За камнями закрепилась дурная слава, будто они несут проклятие и погибель любому, кто попытается разделить брата с сестрой, но сумевшему правильно ими распорядится, даруют жизнь вечную.

Брюс приступил к работе, запершись в своей обсерватории на долгих пять лет. Он исследовал природу камней и нашёл решение. Разделив Принцессу на шесть равных частей, заключил камни в простую стальную оправу, поместив из по краям от Принца, сияющего в центре, и нарёк их Прислужниками. Кольцо делало бессмертным своего хозяина, и в 1835-ом, объявив себя мёртвым, помолодевший и полный сил Яков Брюс, начал новую жизнь. А потом камни заговорили.

От ворот парка отделилась фигура и быстро пошла вниз по улице. Следом выехала телега. Брюс велел кучеру трогать за ней. Телега подъехала к анатомическому театру при Сретенском отделе полиции. Экипаж Брюса остановился напротив, через дорогу.

Камни заговорили. Конечно, они не имели голоса и не нашептывали Брюсу мыслей, просто он всегда знал, чего они хотят, и как ему следует поступить. Раз в десятилетие камням требовались кровавые жертвы, по одной на каждого из Прислужников. Насытившись, они могли и дальше питать собой силы Принца Индии, а Принц продолжать хранить своего хозяина. При принесении жертвы должны были соблюдаться правила. Выбирались шесть игроков, обладавших необходимыми камням качествами и, непременно, пороками. Игроки двигались по предначертанному им, приближаясь к ужасной и трагичной развязке. Почему все обстояло так, зачем камням требовался этот спектакль, Брюс не задумывался. Видимо, они повторяли какой-то древний ритуал, воплощая его сценарий в современных декорациях. Кто попало на роль жертвы не годился, выбранные на смерть должны были обладать некими выдающимися особенностями, которые камни умели почувствовать и, закинув удочку, непременно зацепить нужную добычу.

Стараясь не выходить под свет фонарей, к дверям мертвецкой медленно приближалась мужская фигура. Оглядевшись, юркнула в дверь, вскоре появилась вновь, согнувшись под тяжёлой ношей. Брюс подождал, пока Шестерка завернет в арку, и покинул экипаж. Все время, пока Шестерка зверствовал и, обезумев, рвал тупым ножом мертвую плоть Пятерки, Брюс наблюдал за ним из тени дровяного сарая. Когда все было кончено, поехал к себе, выпить чаю перед дальней дорогой.

Костя, запыхавшись, вбежал в вагон и рухнул на мягкий диван. Скоро поезд тронется, и прощай, Москва. Дверь отворилась и в купе вошёл благообразный старик, одетый на старинный манер в тёплый плащ с подкладом и высокий цилиндр. Сняв этот самый цилиндр, и устроив его на сидении, старик, наконец, уселся сам и уставился на Костю. "Что он так пялится? — ерзал Костя под его взглядом, — это в конце концов неприлично и оскорбительно".

—Яков Вилимович Брюс. — старик протянул сухую ладонь с чрезмерно длинными пальцами.

Костя пожал протянутую руку и представился в ответ именем однокашника, первым пришедшим на ум:

—Александр. Александр Лунгин.

Старик захихикал мелким неприятным смехом. Какой невежда, имя Брюса ему совсем ничего не говорит. Ещё и дурак ко всему. Отсмеявшись, он погрозил Косте пальцем:

—Ай-ай, Костя. Вас не учили, что врать нехорошо?

—Да с чего вы?..

—Камни, Костя. Отдайте камни, и разойдемся миром. — Тут Брюс, конечно, лукавил. Смерть Шестёрки была предопределена при любом развитии событий.

—Какие камни? — Костя оценил соотношение сил. Старик дряхл, он, Костя, легко с ним справится.

На лоб ему легла тяжёлая ладонь. Против своей воли, Костя потянулся к ботинку, снял, сдвинув часть каблука, высыпал на стол шесть, ярко переливающихся в электрическом свете, камешков.

—Вот и чудно. — старик напялил свой дурацкий цилиндр и вышел из купе.

Лоб у Кости нестерпимо чесался, он хотел его почесать, но потянуло в сон. Костя откинулся на подушки и уснул.

На первой же станции Брюс сошёл и пересел в ожидавший его экипаж. Разжав руку, он с нежностью посмотрел на камни. Вот они, все шесть. Пересчитал про себя игроков: Воры, Кокотка, Упыриха, Лжец, Шлюха, Убивец. Хорошая игра вышла. Сейчас он вернется в Москву, вернет камни на их места в оправе кольца, а завтра начнется новый цикл, и новая, молодая кровь в жилах заиграет, проснется вкус к жизни, и долгих десять лет можно будет не думать ни о чем и наслаждаться каждым мгновением. А потом все по новой. Он заранее пустит слух о волшебном, исполняющем желания кольце и позволит это кольцо у себя украсть. Да, он с радостью позволит это сделать. Брюс сжал кулак так, что камни проткнули кожу пальцев.

В это время поезд, направлявшийся из Москвы в Варшаву, въехал на мост. Одна из просмоленных шпал просела. Совсем незаметно, чуть-чуть, но из-за этого проседания рельсы разошлись, образовав трещину. Машинист, управляющий паровозом не мог знать об этом. От веса состава рельса лопнула. Вагон тряхнуло и бросило на соседний, тот начал крениться, потянув за собой соседние. Крики людей, перемалываемых заживо заглушал скрежет рвущегося металла и протяжный стон рушащихся опор моста.

Тел было так много, что их на санях отвозили в близлежащие города и даже в Москву. Так Костя оказался в мертвецкой Сретенской анатомички, между желтоносой богомолицей и растерзанным трупом Ляли. Раны, полученные им были самыми обычными —переломы и раздавленные в кашу органы. Единственное, что выделяло его на фоне остальных жертв катастрофы — черный ожог на лбу в виде цифры "6".

Эпилог

Шло время. События эти забылись, вытесненные другими, пришедшими им на смену. Такое было время — двадцатый век входил в свою силу. Илья Ильич Шмидт, не справившийся с несколькими к ряду делами, был понижен в звании, подал в отставку и мирно жил на пенсию, занявшись разведением гортензий. Отто Францевич ушёл из фирмы Фаберже и открыл своё дело. Конечно, его мастерская не могла конкурировать с прославленным домом, но свои клиенты и у них были. Он часто навещал Илью Ильича, они часами просиживали за шахматной доской или за стаканчиком Рейнского, но никогда, никогда в долгих своих беседах не возвращались к событиям 1906-го.

Доктор Зиновьев после памятного крушения поезда переселился на Канатчикову дачу и стал тихим её обитателем. Там его навещали добрые друзья Отто и Илья, водили гулять по старому яблоневому саду, и доктор Зиновьев был по-своему счастлив.

Долгие десять лет никакой чертовщины в Москве больше не случалось.

Конец

Шесть

7.

Костя Хвост

Костя Хвостов выглядел лет на двадцать пять и ненавидел, когда его снисходительно называли перспективным молодым человеком. Потому что в возрасте "перспективного молодого человека" он подзадержался на долгие девятнадцать лет. Сам-то Костя знал, что ему исполнилось тридцать шесть, и все возможные перспективы давно растаяли как белых яблонь дым. Начинал он половым в трактире на Ямской. Потом трудился посыльным в лавке, дорос до приказчика. Сейчас, служа помощником Отто Янке на фирме Фаберже, Костя понимал, что уже достиг вершины своей карьеры, и большего ему никогда не достигнуть. Это злило. Это злило до зубовного скрежета, до побелевших костяшек сжатых кулаков, до изгрызенного от ночных бдений угла подушки. Не судьба Косте Хвостову стать барином. Не судьба. А амбиций у Кости было выше головы, и место, предписанное ему фатумом, Костю не устраивало вовсе.

Были у Кости и другие лица. Когда сменив серый костюм на косоворотку и сапоги, под покровом ночи являлся в "Каторгу" или "Сибирь", завсегда приветственно били его по плечу и вставали в очередь чтобы выпить с удачливым арапом и фармазоном. Здесь, на Хитровке его знали как Костю Хвоста. На Хитровке Костя был кум королю. Но этого было мало.

Хорошо знали Костю и на Грачевке. Правда, здесь он появлялся хоть и часто, но без имени, инкогнито. Ходил постоянно в двух- и трехрублевые дома, чаще всего предпочитая заведение Мадам Гришаевой, знавшей толк в женской красоте и всегда имевшей большой ассортимент для выбора. Женщины были второй слабостью Кости. Полноватый и невзрачный, он не пользовался успехом у порядочных девушек, а здесь, на Грачевке, мог иметь любую красавицу, ни в чем не встречая отказа.

Но все же, первой и главной страстью Кости были деньги. Поэтому, встретив юную и наивную Лялю, он сразу смекнул, что на любви можно сэкономить, главное убедить девушку, что все между ними взаправду. Так Ляля стала приезжать к нему без всякой платы. Иногда он преподносил ей пустячные подарки, ленту, бомбоньерку или чулки. Когда неумелые ласки надоедали, Костя шёл к другим барышням, но всегда непременно возвращался к Ляле. Сам Костя затруднился бы ответить, что в Ляле привлекало его сильнее всего — покорность, восхищение, с которым она смотрела на возлюбленного, так на Костю не смотрела ни одна женщина, дармовщина, или все вместе, разом.

Та минута, когда Отто Янке вызвал его к себе и приказал убрать перстень с рубинами в хранилище, решила все. В Косте Хвостове проснулся отчаянный Костя Хвост, план созрел сам собой. Костя решился.

Подслушав разговор между Отто и сыщиком, Костя решил, что кража Принца Индии, хоть и сулила невиданный куш, несла неоправданный риск. А вот камешки поменьше, хоть и терялись на фоне блистательного соседа, были достаточно хороши, чтобы обеспечить несколько лет безбедного существования без унизительной необходимости служить. Отто на них даже не смотрел, поэтому и обвинить Костю не смогут, если он, скажем, подменит их на похожие стекляшки. Такого добра в их заведении завались. И навык какой-никакой у Кости имеется. А хватятся, так он будет далеко. В Париже. Решено, он уедет в Париж.

Подменить шесть рубинов на поддельные удалось тем же вечером. Камни лежали, зашитые в полотняный мешочек, в кармане жилета и приятно согревали грудь. Выйдя из салона на Кузнецком, принадлежащего фирме Фаберже, Костя отправился прямиком на Грачевку, в дом мадам Гришаевой, где уплатив экономочке пятнадцать рублей, забрал Лялю на всю ночь и повез её в Яръ. Дорого, но что делать. Это было частью плана, который Костя собирался воплотить в жизнь во что бы то не стало. Следовало поразить воображение девчонки, убедить в серьезности намерений и уговорить сбежать с ним. Её паспорт, а каждая барышня в Грачевке жила по билету, который получала в полиции в обмен на паспорт, можно было выкупить у полицейского пристава, если перебить цену, которую платила мадам. Рублей за сто тот закроет глаза на сбежавшую проститутку. Главное заручиться согласием Ляли.

В ресторане Ляля робела, вертелась как заведённая, оглядываясь по сторонам, и от этого сильно подурнела. Она совсем ничего не ела, лишь пила игристое, отпивая его мелкими глотками. Костя поморщился. Глядя на простоватое курносое личико, нелепое жёлтое платье на фоне окружающего их блеска, Костя решил, что бросит её сразу же по приезду в Париж. Ляля, с её профессией с голоду не помрет, а ему такая обуза ни к чему. С деньгами, вырученными за камешки, он себе лучше найдет. Француженку. Какую-нибудь Мадлен, Софи или даже Жозефину. Костя мечтательно улыбнулся.

—Боязно как-то. — Возражала Ляля. — А вдруг нас найдут?

—Ничего не бойся, я же с тобой. — Наклонившись, Костя сжал холодную Лялину ладошку.

Битый час он ее уговаривал, а она, вроде и соглашалась, но либо не до конца, либо не прямо сейчас. Времени ждать у Кости не было и он решил действовать иначе.

—Послушай, ты меня любишь?

—Конечно люблю, даже не сомневайся!

—А если ты меня любишь, ты просто обязана меня спасти. Меня преследуют страшные люди, люди способные на всё! Если мы не уедем этой ночью, я обречён, к утру меня убьют. Я мог бы ехать один, но что я без тебя? Разве я смогу там жить один, оставив своё сердце подле тебя?

Глаза Ляли затуманились от набежавших слез. Боже, какая пошлая дура! Ну что за мякина в головах у баб? Они не способны внемлить голосу разума, но пусти в ход мелодраму, сюжетец дешёвого бульварного романа, и они готовы на все! Тфу, дура. Но иначе никак.

—Я согласна. Что нужно делать? — в голосе Ляли звенела решимость.

Костя вложил в её руку кусок ткани, с залитыми в него рубинами.

—Проглоти это. Не бойся. Так надо. На, запей вином. Пей ещё.

В какой-то момент Косте показалось, что она не справится. Просто не сможет, но Ляля сделала усилие над собой, запила вином и поставила опустевший бокал на стол.

—Сейчас мы поедем в полицейский участок и выкупим твои документы. Не волнуйся. Все будет хорошо. Потом на вокзал. Поезд отбывает в пять утра, как раз обернемся...

Ляля побледнела, сравнявшись цветом лица со скатертью, привстала и свалилась на пол. На её губах пузырилась кровь. Ляля ещё пыталась что-то сказать, шаря взглядом по образовавшейся вокруг толпе. Костя выругался про себя и, незамеченный в поднявшейся суете, быстро пошёл к выходу.

Далеко не уходил. Стоял здесь же, у входа, курил, дожидаясь, врача, потом полиции. Наконец, подогнали телегу.

—Куда её? —спросил у возницы.

—В анатомичку на Сретенке, спаси Христос её грешную душу. Жаль девку. Молоденькая совсем.

—Жаль. — Согласился Костя и зашагал к выходу из парка.

Два часа спустя, убедившись, что пьяный доктор, по своему обыкновению, забыл запереть двери покойницкой, Костя пробрался внутрь, отыскал Лялю среди множества зловонных разлагающихся трупов, лежащих на лавках или брошенных прямо на щербатый дощатый пол, вынес её, благо Ляля была почти невесомой. Чудом не встретив ни одного припозднившегося пешехода, отволок тело к складам за дворами, сделал надрез. Как он и предполагал, мешочек порвался и камни острыми гранями прорезали желудок девушки, вызвав кровотечение. Поминутно зажигая спички, сдерживая тошноту от тяжёлого запаха крови и потрохов, Костя рвал и кромсал внутренности Ляли, пока не собрал все шесть камней. Кое-как обтершись снегом, он поблагодарил господа бога за безлунную ночь, и отправился к себе, стараясь держаться в тени зданий.

Дома он переоделся. Собрал кое-что в саквояж, наскоро соорудил тайник в каблуке правого ботинка, и успел на поезд, отправлявшийся из Москвы в Варшаву.

Труп Ляли обнаружил дворник. Он же вызвал полицию. Через несколько часов Лялю, к ужасу доктора Звягинцева, вернули на ту же скамью, которую она занимала в свой последний визит в это скорбное заведение.

К обеду новая папка легла на стол Ильи Ильича Шварца, мучившегося похмельем после вчерашнего. Он счёл это обычным убийством и пребывал в этом сладостном заблуждении ровно до визита в анатомический театр, где доктор Звягинцев, всклоченный и полубезумный, горячечным шепотом поведал о ночных событиях. Илья Ильич хотел списать все на белую горячку, приключившуюся с доктором, но записи в журнале, которые дотошный доктор вёл скрупулезно, не оставили ему такой возможности.

Продолжение следует

Шесть

Шесть

Шесть

Шесть

5.

Странные дела

Девятого января 1906 года следователь Московского сыска Илья Ильич Шмидт вышел из серого трёхэтажного здания, располагавшегося на перекрестке Малого Гнездниковского переулка и улицы Тверской, достал папиросу из серебряного, даренного ему на юбилей портсигара, с жадностью закурил и посмотрел на небо. После череды оттепельных пасмурных дней в Москву вернулась зима. Ночью выпал снег, а ударивший под утро, морозец раскрасил стекла витрин изысканным узором. Солнце, давно не радовавшее москвичей своим появлением, сочло возможным, наконец, выкатить себя во всей ослепительной красе и блистать теперь на всем этом зимнем великолепии. В честь возвращения зимы, казалось, вся Москва высыпала на улицу, гуляла, шумела и балагурила на все лады. Общее настроение шло в разрез с мрачными мыслями самого Ильи Ильича. Дела продвигались скверно.

Московская полиция, и сыск не был исключением, находилась в состоянии полной боевой готовности. Памятуя о беспорядках минувшего года, ждали волнений в канун годовщины события, уже получившего в народе прозвание «кровавого воскресенья». К счастью таковых пока не последовало, но начальство особого режима отменять не торопилось.

И будто мало было одного этого! К числу нераскрытых и поистине загадочных дел, скопившихся на столе Ильи Ильича, добавилось ещё одно.

Утро Шмидта началось настолько дурно, насколько и вообразить сложно. Ему на квартиру позвонил сам начальник Московского сыска и приказал срочно выезжать в особняк оперной дивы Марики Василишиной, где произошло убийство вышеозначенной особы, любимой, кстати сказать певицы императорской семьи. Обстоятельства же убийства были настолько странными, что и вовсе попахивали какой-то чертовщиной.

Шеф не любил громких слов, и если счёл возможным выбрать такие выражения, следовательно обстоятельства дела были и впрямь из ряда вон. Заинтригованный Илья Ильич взял извозчика и уже через час был на месте.

Дело, в действительности, оказалось поразительным. Такому в практике опытного следователя случаться ещё не доводилось.

Судебный медик и фотограф опередили Шмидта и уже приступили к осмотру тела. Рядом кружил, не зная куда себя деть, богатырского сложения детина — местный околоточный.

Каменные плиты пола были слегка припорошены снегом, и на белом черный обгоревший труп выделялся особенно ярко. Тело лежало прямо, без характерной для сожжённых позы. Руки несчастная выставила перед собой, будто пытаясь закрыться от чего-то. Широко открытый рот зиял провалом. Василишина попросту обратилась в уголь. Притом, ни на стоявшей неподалёку мебели, ни на мраморных перилах террасы, ни на плитах пола не обнаруживалось никаких признаков горения. Более того, следы, ведущие из дверей спальни Василишиной, указывали на то, что вышла она сюда сама, и уже после снегопада, а снег под телом не только не растаял, но даже не оплавился, когда она, горящая упала на него. С чего она воспламенилась? Сама или это убийство? Следов, кроме тех, что оставила несчастная нет. Не мог же убийца прилететь по воздуху? Какой должна быть температура горения, чтобы высушить тело человека до головешки?

—Кто её обнаружил? — обратился Илья Ильич к околоточному.

—Так служанка. Хиония. Она у барыни заместо няньки была. Барыня-то сама с причудами… — околоточный помолчал, покрутил ус и добавил. — Хиония-то шум и подняла. Соседи вызвали полицию.

—В котором часу случилось?

—Утром. Точнее не скажу. Свидетелей нет. Василишина с вечера прислугу отпустила. При себе оставила только эту Хионию. Она у неё особым доверием пользовалась. Ну так с неё и проку на предмет сведений почти нет, старуха нема, как рыба. И глуха ко всему.

—Досмотр произвели?

—А то как же. Сразу по прибытии. Двери в особняке были заперты изнутри, окна нетронуты, знаков чужого присутствия не обнаружено. Свежевыпавший снег непременно сохранил бы следы преступника, но таковых попросту не оказалось. Обыск в доме результата не дал. Чертовщина, ей-богу!

—Да-с, интересное дело выходит… Ну а вы Антон Фёдорович, что скажете?

—Вы сами все можете наблюдать. Следов насильственной смерти я не нахожу. Свечей, керосинки или других горючих веществ нет ни здесь, ни в спальне покойной. Возможно, случай самовозгорания. История хранит свидетельства о таких уникальных прецедентах. Хотя, признаться, раньше я считал их анекдотами. Но тут… — Судебный медик развел руками.

Следователь вернулся к осмотру тела. Что-то блеснуло на скрюченной руке. Илья Ильич наклонился, чтобы лучше рассмотреть. Из под слоя копоти проглядывал перстень с огромным камнем. Илья Ильич потянулся, тронул пальцем камень и тут же в испуге отпрянул — труп несчастной Марики Василишиной рассыпался с легким треском. У ног озадаченно следователя покоилась груда чёрного пепла. Илья Ильич выудил из него перстень и, завернув в платок, сунул в карман. С этим он разберется позже.

Допрос Хионии не добавил ровным счетом ничего к тому, что было уже известно. Обнаружил её Илья Ильич в музыкальной комнате. Страшная, как смертный грех, скрюченная, с провалившейся переносицей на сморщенном, как печеное яблочко, лице, старуха вытирала пыль с белого рояля, поминутно той же тряпицей смахивая обильные слезы с морщинистых щёк. Силой усадив её на табурет, сам устроился в кресле поодаль.

—Мне необходимо задать вам вопросы. Кивните, если понимаете меня.

Бабка кивнула и промокнула набежавшие слезы.

—Вы грамоте обучены?

Хиония отрицательно покачала головой и перекрестилась.

—Вам известно, что случилось с вашей барыней?

Нет, ей это известно не было.

—С вечера или ночью кто-то навещал мадемуазель Василишину?

Снова отрицательный ответ.

—Мне доложили, что с вечера она отпустила всех слуг. Мадемуазель ждала кого-то?

Старуха пожала плечами и вновь заплакала.

С этой толку не будет, подумалось Илье Ильичу тоскливо. Гиблое дело, паршивое. Ещё раз осмотрев место происшествия, он поехал в здание Московского сыска и сел за написание доклада. Закончив, вспомнил о перстне. Долго всматривался, дивясь необычному сочетанию грубых линий и красоте камней, огромного посередине и шести небольших по сторонам. Солнце, бившее в окно, плясало на гранях, пробуждая в глубине, под поверхностью, алые искры. Рубины? Почти наверняка, хоть и вставлены в неблагородную оправу. Но каков тот, что по центру! Камни такого рода все наперечет, и все давно известны. А это может стать зацепкой. И Илья Ильич решил, что пообедав, отнесет перстень в салон на Кузнецком, может, чего и проясниться. Поднял трубку и, поздоровавшись с барышней, попросил её соединить с заведением Фаберже.

В четверть пятого, как и было назначено, отобедав тушёной капустой с сосисками в маленьком кафе на Тверской, принадлежавшему приезжему немцу, где гостей обслуживали две красавицы, хозяйские дочки Грета и Марта, и прогулявшись пешком, Илья Ильич вошёл в двери салона. Его ждали и сразу проводили в кабинет управляющего Отто Ярке, старого знакомого, помогавшего Шварцу не в одном сложном деле, где фигурировали драгоценности.

—Здравствуйте, Отто Францевич. А я опять к вам по долгу службы.

—Проходите, проходите, любезный Илья Ильич. Что ж, чем смогу. Зря вы, конечно, без дела в гости не заходите. Так, что тут у нас?

Взяв лупу, он принял протянутый перстень, но лишь глянув на него, отложил лупу в сторону. Водянистые глаза Отто Францевича округлились, а рыжие усы встали дыбом.

—Mein Gott! Этого не может быть… — прошептал он?

Илья Ильич подался вперед, как борзая, почуявшая зайца.

—Что? Вам известен этот камень?

—Возможно, я его знаю. Если я не ошибаюсь, этот рубин известен одновременно всем и никому. Это фантастическая история. Дело в том, что следы камня затерялись более двухсот лет назад. Но не может быть! Неужели это он? Я держу в руках легендарного Принца Индии?

—Вы считаете, что это Принц Индии? А чем он так знаменит?

—О! Вокруг этого камня ходит множество самых разных тёмных слухов. Что-то из них наверняка вымысел, но если покопаться, то можно в них найти и зерна истины. По легенде, в древности, некий индийский царек пошёл войной на соседнее государство, стирая с лица земли все дворцы и храмы, в которые входила его армия. Из одного из разрушенных храмов он забрал огромный рубин, украшавший статую божества, и повелел изготовить головной убор, украшенный этим рубином. Веками позже его царство тоже пало, поверженное воинами Александра. Александр привёз камень в Грецию и нарёк Принцем Индии. Оттуда рубин попал в Рим, а позднее его упоминали арабы в своих трактатах. В средние века Принц венчал корону одной европейской династии, затем был передан другой династии вместе с рукой принцессы. Всплывал тут и там в воспоминаниях современников, пока окончательно не пропал из виду. Ныне считается окончательно утерянным. Он стоит состояние! Нет, больше! Он стоит несколько состояний. Если это Принц, то я не знаю никого, кто взялся бы его оценить.

— Вы уверены, Отто?

— Да… Практически. Я много о нем читал. Видел рисунки. Вот, посмотрите на эту огранку. Видите? А эти искры в глубине? Не может существовать второго такого камня. Он уникален!

—А сам перстень? Можно что-то сказать о мастере? Хоть какая-то информация?

— Варварская работа. А точнее… Давайте поступим так. — Отто Францевич отложил перстень и забарабанил пальцами по столу. — Вы оставите его мне, скажем, дня на три. За это время я его изучу и дам полную и достоверную оценку.

Получив согласие, он подошел к двери и позвал:

—Костя, зайдите, будьте любезны. Вошедшего он отрекомендовал: — Константин Фёдорович Хвостов. Мой помощник и больших способностей молодой человек. Прошу любить и жаловать.

Илья Ильич поднялся и пожал протянутую руку. Костя ему не нравился. Было что-то неприятное в намасленном проборе мышиных волос и маленьких глазках за стёклами пенсне.

—Вот, Костя. Заприте, пожалуйста, в большой сейф. Чуть позже нужно будет произвести экспертизу и дать оценку.

После ухода помощника, Илья Ильич задержался ровно настолько, насколько этого требовали приличия. Попрощались тепло, уговорились о следующей встрече, пообещав друг другу видеться чаще и без формальных поводов.

Несмотря на поздний час, Илья Ильич направился не домой, а обратно в сыск, где при свете лампы с зелёным колпаком, очерчивающим на столе ровный круг тёплого света, долго сидел над бумагами. За исключением обычных дел о кражах, хищениях и душегубствах, в производстве у него находилось несколько дел совсем иного рода. Это были неправильные дела, подсказывал многолетний опыт, такие дела, в которые лучше не лезть и вовсе. Илья Ильич потянулся и вынул из стопки бумаг две тонкие картонные папки. Первая, с делом мальчишки-газетчика, найденного в подворотне с чулком умершей накануне мадемуазель на шее. Вторая, дело о бойне устроенной в кабаке на Хитровке, по клятвенным заверениям свидетелей, парой, убиенных в этом же кабаке за три дня до событий, налетчиков. За полгода эти дела так и не сдвинулись с мертвой точки. Теперь, вот, сгоревшая оперная дива, ведшая по слухам странный и замкнутый образ жизни… У Ильи Ильича не было предпосылок к такому выводу, не было и фактов, которые хоть косвенно могли бы служить поводом для подобных мыслей, но все его чутье старого сыскаря кричало, что между этими делами есть какая-то неявная связь.

Завтра на стол ему ляжет ещё одно дело. Дело, которое заставит зашевелиться волосы на загривке Ильи Ильича Шварца, коллежского советника, следователя Московского сыска, имеющего награды и тридцать лет службы за плечами.

Продолжение следует

4.

Шесть

Шесть

Шесть

Марика

Самая загадочная женщина Москвы отхлебнула кофе и, отставив чашку, взялась за серебряный звонок, стоявший тут же, на столе. Повелев пришедшему на её зов слуге включить по всему дому электрический свет, поднялась с кресла и подошла к окну. Каждый, увидевший эту статную фигуру, очертания чувственного рта, лукавый взгляд жёлтых, как у кошки глаз и волну смоляных волос, спускающуюся ниже талии, сразу признал бы в ней Марику Василишину или просто Марику, как печатали обычно на афишах — величайшее сопрано современности. Загадочность же этой оперной дивы заключалась в том, что мало кто мог похвастаться тем, что слышал её исполнение. Она почти не концертировала. Оперы, в которых Марика была заявлена на главную партию никогда не шли регулярно, и билеты на них бывали раскуплены за пару часов. Слышавшие Марику в «Травиате» справедливо считали, что стали свидетелями чуда.

Марикой восхищались. Перед ней преклонялись как перед живой богиней и воплощением Эвтерпы. Одним своим голосом Марика сводила с ума мужчин, и они падали поверженные к её ногам, готовые отдать свои состояния и жизни, лишь бы она ответила благосклонностью.

Но при такой всеобщей любви и воистину блистательной славе, Марика предпочитала одиночество. Виной тому было несколько необычных особенностей, странных привычек, милых странностей, делавших её в глазах посвящённых ещё привлекательнее. Главной из этих особенностей было, конечно, крайне избирательное отношение к предложениям театров. Никто не знал, чем руководствуется дива, отказывая Парижской опере и соглашаясь выступить, например, в Харькове или Иркутске. Никто и не задавался этим вопросом, и парижанин, жаждущий услышать пение Марики, послушно ехал для этого в Самару. Носила Марика только чёрное и красное. Никто и никогда не видел её в других цветах. Ради её участия в постановке меняли декорации и перешивали костюмы, меняя мизансцены, и шли на это с радостью, считая большой удачей. Марика не любила цветов, была равнодушна к украшениям, не пила шампанского, была неразговорчива. Не принимала никакой пищи в присутствии свидетелей. И самое главное, никогда ни при каких обстоятельствах не появлялась на улице при свете дня. Все эти странности публика списывала на капризы гения и легко прощала. Даже журналисты, эти кровожадные пираньи, которым только дай повод, и они разорвут жертву в клочья, боготворили Марику, и если писали о ней, то только хвалебные оды.

Все, то, что было известно о Марике поклонникам её таланта, основывалось на слухах и домыслах. Открыл Марику Савва Мамонтов в пору своего благоденствия. Увидел на сцене трактира в Карпатах, где остановился переждать ночную непогоду. Исполнение юной дикарки настолько поразило мецената, что он перевёз её в Москву и оплатил первые постановки с её участием. Савва по сей день оставался ближайшим другом Марики и одним из немногих, кто знал правду о ней.

А правда заключалась в том, что родилась Марика Василишина в маленькой деревушке в Карпатах в январе аж 1601-го. В год, когда ей стукнуло шестнадцать, пришла в их земли странная хворь, выкосившая почти весь местный люд. Заразившиеся той хворью три дня метались в горячке прежде чем помереть, а померев, вставали в ту же ночь, чтобы вернуться домой и загрызть оставшихся. И Марику хворь не пощадила. Но в отличие от менее везучих соплеменников, не убила, а изменила её природу, и девушка, проведя три дня в бреду, очнулась, но очнулась перерожденной. С тех пор старение и смерть обходили Марику стороной, и убить её могли лишь солнечный свет и запах некоторых растений. Человеческую пищу новая сущность Марики тоже отвергала, и для продолжения жизни ей была необходима горячая кровь. При столь специфической диете, убийцей Марика не стала, обходясь кровью животных и помощью редких друзей таких как Савва Мамонтов.

Савва-то и нашёл решение. Раскопал где-то легенду о кольце, дарующем хозяину бессмертие и защиту от любых опасностей. Бессмертие Марику не интересовало, она не очень-то знала и то, как своим распорядится, а вот защита была ей необходима. Больше всего не свете ей хотелось петь. Не так, как сейчас, в редких ночных представлениях для избранных, а каждый вечер в театре. Ездить в этот театр днем на репетиции по широким московским бульварам и смотреть на разные тени, отбрасываемые липами на мостовые. Саввушка целое состояние угробил на поиски информации об этом кольце, гонялся за ним по всему миру. Процесс против Мамонтова отложил поиски на долгие годы, и заканчивать поиски Марики пришлось самой. А кольцо, кто бы мог подумать, все время было здесь, в Москве!

О кольце было известно мало. Говорили, что рубин в нем, творящий чудеса, когда-то венчал царский убор какого-то то ли индийского, то ли египетского правителя, а до этого, в глубокой древности, сиял во лбу языческого божества в тайном храме. Династия пала, как только камень был потерян. В разные времена рубин менял имена и хозяев, пока не попал в руки к Якову Брюсу, колдуну из Сухаревой башни. Брюс смог постичь природу камня и использовать ее во благо владельцу, заключив рубин в стальную оправу кольца. История, право слово, сказочная и недостоверная для любого другого, но не для Марики. Упыри для любого другого человека тоже герои сказок и недостоверных легенд.

Отойдя от окна, Марика открыла шкатулку, доставленную утром юными налетчиками, и вынула из неё кольцо. По окружности шлифованного диска располагались шесть кровавых камешков, оттенявших великолепие центрального, размером с грецкий орех. Кольцо нельзя было счесть красивым, что нельзя было сказать о самом рубине. Электрический свет играл на гранях, камень сиял алым светом. Полюбовавшись Марика захлопнула шкатулку. Не сейчас. Она так долго ждала, подождет и ещё. Этот подарок она преподнесет себе на очередное шестнадцатилетие. Осталось каких-то полгода. Что такое полгода, если ты бессмертен?

Продолжение следует

3.

Смерть и снова смерть

Начало

Шесть

Шесть

Мертвецом с половиной черепушки, воскресшим на глазах у бедного, бедного доктора Звягинцева был, конечно же, никто иной, как Петька Рубинштейн, или, как сам он требовал себя величать Пьер. Весь произошедший бардак был в его вкусе и, надо признать, очень ему шёл. А пару ему составляла Сонька, младшая сестра и едва ли не большая оторва, чем сам Пьер. Были Рубинштейны известными в своих кругах анархистами и идейными боевиками. Или, как им самим нравилось себя называть, по новой моде сокращая длинное и неудобное слово "экспроприаторы" до четырёх букв, эксами. А на деле первыми на всю Хитровку бандитами и налетчиками.

Так все и случилось, как запомнилось доктору, но доктор видел лишь малую часть истории, произошедшей двадцать шестого мая 1905 года.

Ночью ходили на дело. Вопреки опасениям, прошло гладко, теперь же горячая кровь мешалась с облегчением, и брат с сестрой лишь хохотали, переглядываясь, да подгоняли угрюмого извозчика, торопясь на встречу с заказчицей. Было людно.

—Савва Морозов! Самоубийство мецената!

—В Каннах умер известный промышленник!

—Убийство или самоубийство?

—Только в нашей газете!

—Читайте!

—Савва Морозов! — перекличка мальчишек—газетчиков заглушала стук копыт по мостовой.

—Собаке собачья смерть. — Зло оскалилась Сонька.

—Зачем так? Из наших он. С Горьким дружил, "Искру" издавал. В революции принимал активное участие. Товарищ.

—Давно Горький "нашим" стал? А, один чёрт. Гори он в аду.

В то же время с крыльца одного из белоснежных московских особняков вышла молодая и весьма привлекательная особа с совсем немосковским именем Жозефина, для близких просто Жужу. То была модистка-француженка и любовница одного из богатейших людей России, Саввы Морозова. Жужу опаздывала на примерку. Кучер ждал её у крыльца.

Почти одновременно карета Жужу и бричка, везшая брата и сестру Рубинштейнов свернули на Кузнецкий.

—Самоубийство Саввы Морозова! Леденящие кровь подробности! Покупайте "Московский листок"! Знаменитый промышленник застрелился в Каннах! — выкрикнул очередной мальчишка, размахивая газетой.

Сердце Жужу пропустило удар. Послышалось? Да, должно быть.

—Стой! — крикнула она кучеру и, не дождавшись остановки, выпрыгнула из кареты. Мальчишка стоял на противоположной стороне улицы, и Жужу, не глядя по сторонам бросилась через мостовую. Удар, и Жужу уже топтали копыта лошади, запряжённой в бричку.

Пока Пьер пытался помочь красотке, лепетавшей что-то на французском, которого они с братом отродясь не знали, Сонька злилась на задержку. Ждали городового и доктора. Раненую перенесли в ближайшую кондитерскую и, оставив на попечении кучера, извозчика и сердобольной, сдобной, как пирожные, которыми она торговала, немки, Рубинштейны ретировались до приезда полиции, так и не узнав, ни кем была эта мадмуазель, ни кем она доводилась Савве Морозову, ни что погнало её, обезумевшую под колеса их брички. Скорая смерть, уже караулившая брата и сестру, лишила их так же возможности узнать, что мадемуазель не успеют довести до больницы, что мальчишка, торговавший газетами на углу Кузнецкого, умрет в один час с ними, задушенный чулком, снятым с мертвой мадемуазель, а сама она так и останется навечно бродить призраком Кузнецкого моста, пугая загулявших купцов, неся смерть пишущей братии и скорую разлуку встреченным ею влюбленным парам. Рубинштейнам было не до того. Они спешили на встречу с одной из самых загадочных женщин Москвы.

Саму заказчицу увидеть им так и не довелось. Их ждали, сразу же провели в кабинет, где ожидал поверенный дамы, предложивший им кофе с сигарами. Рубинштейны от сигар отказались, предпочтя сразу же перейти к делу. Состоялся быстрый обмен, и Пьер с Сонькой, опьяненные успехом шли по Тверской, рядя, куда им податься, обмыть успех предприятия.

—Может, лучше к Фидлеру? К нашим? — Уговаривал Пьер сестру.

—В "Сибирь"! — стояла она на своем. — Кутежа хочется! Забыться!

Поступили так, как поступали всегда, то есть так, как хотелось Соньке, и Рубинштейны взяли извозчика до "Сибири". На этом их везению и пришёл конец.

В " Сибири", известном на всю Москву притоне, где собирался бедовый люди, скупщики краденого и известные карманники, в тот день гулял фартовый вор, не гнушавшийся и мокрым делом, Яшка Косой. Обмывал куш. Пуще всего на свете ненавидел Яшка легавых, закатавших его на семь лет каторжных работ. Вторыми в этом списке шли политические, от которых, по словам самого Яшки, "житья на каторге никакого не было. Только обживаться начнешь, так они новую бучу мутят, и снова нас, честных воров под одну гребенку легавые вьют". Так что приходу Рубинштейнов в "Сибири" особо рады не были, но поначалу смолчали. Смолчали бы и дальше, если б Сонька по своему обыкновению, выкушав водочки, не выхватила наган из кармана такой же как у брата кожанки и не начала бы палить по бутылкам на столе Яшки Косого. Такого блатные снести уже не смогли и положили их, голубчиков рядышком: отчаянную белозубую красавицу Соньку Рубинштейн метким выстрелом в самое сердце, а братцу её вышибив мозги. В таком виде, только похолоднее, и попали они на лавки в мертвецкую к доктору нашему Зиновьеву.

Май выдался жарким, в мертвецкой от духоты и мух находиться было решительно невозможно. Тела, находившиеся там основательно подтухли и стали немного подплывать. За два дня опознавать родственничков никто не явился, а на третий, снова выпадавший на смену Зиновьева, Сонька пошевелилась на лавке и села, невидящим взглядом ощупывая помещение где очнулась. Потом неловко, покачиваясь встала и зашагала деревянной походкой туда, где покоился под застиранной простыней её брат. Такая, видно, неугомонность в ней сидела, что и после смерти покоя ей не давала. Долго тормошила она Пьера. Никак он не хотел вставать на зов сестры. Но такую как Сонька и черт не остановит, пришлось и Пьеру подчиниться.

Доктор Зиновьев, совершавший в то время обход своих владений, обмер, забившись за шкаф с инструментом, и забыл как дышать. Вставшие мертвяки внимания на него не обращали, и как только Пьер смог двигаться, покинули анатомичку, чтобы больше никогда не вернуться. Звук хлопнувшей двери вернул доктора на этот свет. Он глубоко вдохнул. Воздух мертвецкой показался ему живительным кислородом. Кликнув дворника, убеждённый трезвенник Зиновьев послал того в трактир за водкой и с тех пор уже не просыхал.

Мертвецы же Рубинштейны отправились прямиком в "Сибирь" и, положив там всех, кто имел несчастье забрести в ту ночь в кабак, исчезли, как их и не было. Больше о бедовых брате и сестре в Москве не слышали.

Поздним вечером следующего дня, в час, когда порядочные москвичи готовятся отойти ко сну, самая загадочная женщина города начинала свой день. В пробуждении она не была оригинальна, и сидя в столовой своего особняка пила кофе, листая утреннюю газету. В газете как раз писали о погроме на Хитровке, намекая на участие в нём сил таинственных и потусторонних. Скептически хмыкнув, она отбросила газету и тут же забыла о прочитанном. Мысли её занимал предмет, который она искала по всему свету, а нашла, кто бы мог подумать, здесь, в Москве. Теперь он в её руках, остается лишь правильно им распорядится. И торопиться в этом деле не стоит.

Продолжение следует

Начало Шесть

2.

Ляля

Господин в цилиндре не ошибся. В ресторан Ляля, девушка из дома мадам Гришаевой, расположенном в самом сердце Грачевки, попала в первый, за свои восемнадцать, и в последний, как мы увидим далее, раз. История её была проста, незамысловата и исполнена того пустого и незначительного на взгляд публики трагизма, на который в приличном обществе принято смотреть свысока или не смотреть вовсе.

Родилась Ляля в Самаре в семье школьного учителя, рано осиротела и уже в тринадцать поступила в горничные к молодой барышне. Ещё через год барышня успешно выскочила за инженера, и обоз, гружёный фарфором, перинами, часами с боем, да шляпными картонками перевёз Лялю в Москву, где она вскоре оказалась на улице — раздетая, без денег, знакомств, обесчещенная инженером и битая барышней. Все могло бы случиться хуже, и встреча с мадам Гришаевой стала улыбкой судьбы, проявившей благосклонность по отношению к бездомной сироте. В доме Мадам Ляля прижилась и даже пользовалась спросом гостей благодаря юному возрасту и покладистому нраву. Одним из таких гостей, чаще других отдававших предпочтение Ляле, и стал нынешний её кавалер.

Смуглая женщина в цыганском платье пела старинный романс со сцены. В углу стоял белоснежный рояль, за которым Ляля разглядела старого знакомца — тощего старика, который смешно дергался и размахивал руками, тряся кудлатой головой, полностью отдавался игре. Совсем так же он вёл себя и в доме Мадам Гришаевой, хотя там, в подштанниках, смотрелся куда смешнее.

Ляле неловчилось. Она не знала, как себя вести здесь, как правильно сесть, как посмотреть. Все ей казалось, что взгляды присутствующих устремлены на неё. Рассеянно улыбалась шуткам мужчины напротив, мелкими глотками пила игристое, к которому так и не смогла привыкнуть. Пузырьки противно били в нос, но Ляля продолжала пить, чтобы хоть чем-то себя занять.

Резкая боль разорвала живот надвое. Ляля вскрикнула, попыталась подняться и сползла на белоснежный мраморный пол Яра. Её сразу же окружили. Дамы в прекрасных туалетах, статные мужчины. На их лицах Ляля прочла волнение и участие. Было неудобно от причиненного ею беспокойства, она попыталась это высказать, принести извинения этим красивым и участливым господам, но новый приступ боли не дал ей этого сделать. Ляля пискнула. Из приоткрытого рта на платье, за которое она оставалась должна Мадам ещё семьдесят рублей, хлынула кровь. Тело обмякло. Ляля была мертва и не видела, какой переполох вызвала её смерть среди ресторанной публики.

Смерть была здесь делом привычным. В Яру стрелялись сами, проворовавшись и спустивши состояние на скачках, стреляли в недругов, упустив выгодную сделку, дрались, травили соперниц и соперников, испускали дух в корчах от апоплексического удара после кутежа длинной в месяц. Как-то раз Савва Морозов, разобидившись, что его не пустили в закрытое по случаю заведение, снёс стену Яра тараном, задавив трёх служащих, одного до смерти. Другой раз, разошедшиеся купцы залили в рояль воды и запустили в него золотых карпов. Тонкие резные ножки не выдержали, затрещали, и рояль рухнул, зашибив Луну, собачонку княгини Галициной и, заодно, мальчонку полового, бросившегося собачку спасать. Да, Яр повидал смерти на любой вкус и кошелек. Но это не мешало устраивать из каждой новой смерти целое представление.

На сцене громко рыдала Варвара Панина. Вокруг неё толпился цыганский хор полным составом вперемешку с поклонниками таланта. Варвару утешали, совали платки и нюхательные соли, обмахивали веерами и сулили небывалые дары. В зале дамы красиво лишались чувств, пытаясь оттянуть часть внимания на себя. Господа без сопровождения, сбившись в группы обсуждали происшествие. Между столами сновали юркие официанты, обнося гостей водкой, игристым и чёрной икрой. Старик-пианист, один сохранивший самообладание, наигрывал что-то сентиментальное и пронзительное, помогая себе всей своей тощей фигурой. Любая смерть, приключившаяся в Яре считалась достойной того, чтобы прожить, прочувствовать её до последней капли.

Явившаяся вскоре полиция, коротко и без рвения опросив свидетелей, отбыла, забрав тело несчастной Ляли в анатомический театр, приписанный к Сретенскому участку до вскрытия и установления личности.

В морге Ляля соседствовала с трупом раздавленного телегой крестьянина и, начавшей попахивать, неопознанной богомолицей с жёлтым восковым носом, но пробыла там недолго, исчезнув в ту же ночь, чтобы вернуться поздним утром и в совершенно ином виде.

Доктор Зиновьев давно перестал чему-либо удивляться. Кроме того, последние полгода доктор пил по-чёрному, не давая себе протрезветь и задуматься, что же с ним случилось тогда, в мае 1905-го. Приняв покойницу, оформив всё, как полагается и решив, что охотников забрать тело проститутки, а то, что перед ним именно проститутка у доктора сомнений не возникло, не будет, доктор удалился в свой кабинет, щедро плеснул себе из штофа и выпил за помин души, и за то, чтобы душа эта пребывала там, где ей положено, а тело там, куда его сгрузили работники. Ночь выдалась беспокойной. Ударивший мороз собрал щедрую жатву среди бродяг и подгулявших пьянчужек. К утру немного стихло, доктору Зиновьеву удалось задремать. Из сна его вырвал стук. В запертую дверь анатомички ломились. Доктор вздохнул и поплелся открывать. Снова привезли мертвую проститутку. Удивительное дело, платье на этой было точь в точь, как на той, ночной. Разве может существовать в природе сразу два платья столь отвратительной канареечной расцветки? И волосы рыжие. Как у первой. И тоже вьются. Странно... Единственным отличаем был способ умерщвления. Эту, утреннюю, явно зарезали. Вспороли и выпотрошили как курицу. Разрез тянулся от лобка до самой ложбинки меж ключиц, ребра раскрыты, вся требуха наружу, будто её рвали и кромсали в ожесточении. Что за зверь на такое способен?

Оформив тело, все еще пребывая в странном предчувствии, доктор Зиновьев решил зайти и проверить ту, первую из привезённых девушек — правда ли они так схожи, или ему со сна причудилось? Тела не было, о нем напоминала скомканная простыня в пятнах крови, упавшая на пол.

Перекрестившись, доктор вернулся в кабинет и заперся. Налил водки, выпил, налил ещё. Два часа. Два часа, и его сменит Иванов. Можно будет вернуться домой, напиться и забыть обо всей этой чертовщине. Два часа и пропавший, и вновь появившийся труп проститутки перестанет быть его проблемой и станет проблемой Иванова. Два часа.

Доктор Зиновьев давно перестал чему бы то ни было удивляться. Место удивления в его душе занял беспросветный тёмный ужас. Занял с той самой ночи, когда на его глазах встали и пошли мертвецы. Парочка, убитая в перестрелке на Хитровке, не захотевшая спокойно лежать и ждать, когда их закопают по православному обычаю. Двое. Парень и девка. Просто встали с лавок и ушли. Встали и ушли, а доктор с той ночи ни дня не был трезвым и все ждет, ждет, когда они вернуться за ним, свидетелем их пробуждения. Нет, никакой ошибки быть не могло. Какая тут ошибка, если парню снесло половину черепа? Так, с оставшейся половиной он и ушёл, спаси Христос. Спаси нас Христос.