HornedRat

Москва, зелёная зона, 15.09.2056 года, вторник, утро

Дима Бровков открыл глаза. В комнате царил полумрак. Он моргнул. Перед глазами всплыло окно стандартного утреннего приветствия:

«Доброе утро, Дмитрий. Ваш пульс, давление и уровень кортизола в норме. Рекомендуем по дороге на работу выпить зелёного чая с имбирем по скидке 20% в кофейне «На Ленинградке», и ваш день будет успешным.

Температура на улице +16°С».

Дима снова моргнул, окно исчезло, но тут же появилось следующее:

«За последнюю неделю ваша продуктивность снизилась на 7%. Приобретите курс по тайм-менеджменту «ХроноБосс». Начните сегодня — и уже через 30 дней вы станете на 40% эффективнее».

Дима знал, что проценты берутся с потолка, но привычно подумал «Может, записаться?» и выбрал «отложить».

Реклама не сдавалась:

«Подумайте о карьерном росте. Ваш коллега Игорь Семятицкий уже записался на этот курс».

Гарик? Дима усмехнулся. Гарик Семятицкий никогда не записывался ни на какие курсы и меньше всего думал о своем карьерном росте.

Часом позже Дима сел в свой аурус. Серебристый седан вёз его по маршруту, повторявшемуся изо дня в день. Работал автопилот, но Дима по привычке держал руки на руле. Привычка — вторая натура, любил повторять отец. Ещё он говорил, что привычка — последний проблеск человечности в мире, лишённом выбора. Дима никогда не понимал этого выражения.

Мимо летел Ленинградский проспект. Башни из дымчатого стекла подпирали свинцовое небо, возвышаясь над историческими строениями в стиле сталинского ампира. Пейзаж Диму не занимал. Все его внимание было приковано к то и дело всплывающему окну рекламы. Среди однообразных роликов, призывающих покупать товары и услуги, которые Дима пролистывал, не задерживаясь, вспыхнула красная рамка уведомления:

«Ваш отец, Сергей Иванович Бровков, пропустил плановый осмотр в клинике серой зоны. Рекомендуем записать его на комплексный чек-ап организма. Клиника «Дом здоровья» Скидка для членов семьи 15%. Позаботьтесь о близких».

Дима нахмурился. Отец жил в Подмосковье. Десять лет назад он отказался от Ока. Дима пытался его вразумить, объяснял, что Око это удобно, что с Око ты всегда знаешь, что именно тебе нужно и никогда ничего не упускаешь из виду. «Я и так знаю, что мне нужно. А ты знаешь, что нужно тебе?» — буркнул отец в ответ. Спорить со стариком было бесполезно. Мать умела, но после ее смерти тот совсем замкнулся и ушёл в себя.

Выбрав «напомнить позднее», Дима сморгнул уведомление.

Вспыхнула новая реклама:

«Сеанс прощания с тем, кто тебе дорог. Скидка 50%. Предложение действительно 72 часа».

Что это? Глюк? Такое бывало. Изредка система выдавала странные вещи. Дима моргнул, но реклама не исчезла. Она продолжала висеть — яркая, с четким шрифтом. На фоне уютная комната в которой два человека держатся за руки, улыбаясь друг другу. Дима тряхнул головой. Картинка свернулась, оставив бегущую строку снизу:

«Действие акции 72 часа. Осталось: 71:59:57».

«Ерунда какая-то» — подумал он и открыл панель управления, чтобы нажать «пожаловаться на рекламу». Машина резко затормозила. Дима ударился грудью о руль и выругался. Он только что чуть не переехал перебегавшего дорогу БИЧа.

БИЧа выдавали глаза. Лишённые отстраненности и привычного стеклянного блеска, отличавших всех подключенных пользователей, глаза БИЧей постоянно меняли своё выражение. Это пугало. Что он тут забыл? Ленинградский проспект, как и большую часть зелёной зоны, БИЧам посещать строго возбранялось, но те часто игнорировали этот запрет, появляясь то тут, то там, внося смуту в размеренную жизнь законопослушных чипированных граждан.

Машина тронулась. «Интересно, что он видит? — БИЧ остался далеко позади, но его прямой, немигающий взгляд врезался в память. Выкинуть его из головы и вернуться к просмотру роликов не выходило. — Что он видит без Ока?»

Группа компаний «Синтез» занимала шестисотметровую стеклянную башню на Хорошевке. Большую часть времени вершину башни скрывали облака. У входа толпились служащие. Дима пристроился в хвост очереди и через несколько минут оказался в холле. Перед глазами загорелись строки с результатами сканирования, в голове зазвучал приятный женский голос, которым башня общалась с пользователями:

«Вы в отличной форме, Дмитрий, но мы бы вам рекомендовали снизить уровень стресса. Сбалансированный образ жизни с правильным питанием, регулярными упражнениями и эмоциональной стабильностью поможет поддерживать физическую форму и снизить риски для здоровья.

Ваш уровень тревожности приближается к верхней отметке нормы. С этим вам поможет студия "Аватар-Йога" на 113-ом этаже. Скидка по корпоративной карте 32%. Пробное занятие бесплатно. Йога вернет вам чувство контроля над жизнью.

Оставайтесь на связи с близкими, поддерживая чувство спокойствия и умиротворения.

Вам не помешает выпить кофе на 69-ом этаже. Только сегодня скидка сотрудникам 15%»

Что ж, если Око утверждает, что ему не помешает... Дима перешёл по ссылке и сделал заказ. Доехал до 69-го, забрал латте, и отправился на свой, 97-й. Кофе не хотелось, но Дима допил до конца.

На выходе из лифта ему попался Гарик Семятитский. Если он и купил курс "ХроноБосс", то тот ему явно не помог. Под воспаленными глазами залегли чёрные тени. Клетчатая рубашка выглядела так, будто Гарик спал в ней не одну ночь. В последнее время он был сам не свой.

—Привет. — Поздоровался Дима. — Ты как?

—Нормально. — глаза Гарика шарили по полу, словно он обронил и силился отыскать какую-то мелочь. — Не выспался. — И вдруг добавил: — Она меня не отпускает. Держит.

—Кто? — удивился Дима.

Гарик впервые взглянул ему в глаза и горько усмехнулся:

—Забей, Диман.

Дима смотрел на покачивающуюся фигуру товарища, пока тот не скрылся за поворотом коридора. «Кто она? Что все это значит? Что за день такой?» — думал он входя в кабинет. Перед глазами засветилась реклама, вышедшего на прошлой неделе романа «Она».

Зайдя в кабинет, Дима упал в кресло, услужливо принявшее его форму, и включил компьютер. До начала рабочего дня оставалось семь минут. Он решил потратить их на звонок отцу.

Москва, зеленая зона, 18.09.2056 года, пятница, утро

Дима ехал по Ленинградскому проспекту. Красочный ролик доставки цветов сменился рекламой ритуального агентства:

«Память — это то, что делает людей бессмертными. Уходя, они остаются в наших сердцах. Служба «Небесный свет». Все виды ритуальных услуг. Скидка 15% процентов по промокоду. Мы берем на себя заботы, чтобы вы могли спокойно проститься».

Дима раздраженно сморгнул. В последние дни Око работало из рук вон плохо, часто демонстрируя чужую рекламу.

Раздался сигнал вызова. Во всплывшем окне высветится незнакомый номер. Дима выбрал «ответить».

—Ало? Димочка, это ты? — голос, принадлежал незнакомой пожилой женщине. Кажется, она плакала.

—Здравствуйте. Да, это я. С кем я говорю?

—Дима, это Анна Степановна, соседка Сергея Ивановича. Дима... Папа умер.

—Папа? — Не поверил Дима. Это какой-то розыгрыш? — Как умер? Мы два дня назад с ним разговаривали. Он хорошо себя чувствовал.

—Сердце. Инфаркт. Крепись. — женщина плакала в трубку. — Мы все его очень любили...

Дима нажал «сбросить вызов». Размытая от выступивших слез, понизу бежала строка:

«Действие акции 72 часа. Осталось 0.00.00».

Реклама, предлагавшая устроить прощение с близким! Как он мог забыть! Или это жуткое совпадение? Перед глазами возникло новое объявление:

«Курс по преодолению горя «Внутренняя опора». Утрата близкого выбила землю из под ног? Мы поможем. Ваша персональная скидка 30%. Внутри вас горит свет, даже когда снаружи тьма».

Дима до боли зажмурился, смаргивая рекламу. В следующем ролике Око посоветовал ему обратиться за профессиональной психологической помощью.

Вбежав в холл «Синтеза», Дима впервые за годы работы проигнорировал сообщение с показателями уровня стресса и отклонил предложение выпить кофе со скидкой. Поднявшись на свой этаж, он включил компьютер и вошёл в систему.

Работая в отделе разработки алгоритмов, Дима точно знал, как работает Око. Его задачей было улучшать систему, делая её более точной, умной и гибкой по отношению к целевой аудитории. Система собирала данные на уровне физиологии, круглосуточно мониторя показатели давления, частоты сердцебиения, потоотделения, движения зрачков, интонации голоса, биологических ритмов, и соотнося эти данные с контентом, рекомендованным носителю импланта, позволяла найти лучший подход к каждому индивидууму, с целью оптимизации его жизненного цикла. Чего система не умела, так это предсказывать будущее.

Он вошёл в свой аккаунт, введя в идентификационный номер и пароль. Открыл уведомления за вторник. В списке были курс по тайм-менеджменту, скидка на зелёный чай, запись на чек-ап. Никаких сообщений о прощании. Что же это было? Все же глюк системы, или он, Дима, сходит с ума? Дима открыл настройки профиля. Меню «безопасность»… что это? Он готов был поклясться, что раньше этого поля здесь не было. Название гласило «Личные сценарии».

В оглавлении значилось:

«Сценарий: Дмитрий Бровков, 33 года. Статус: активен. Куратор: Олег Четвергов».

Четвергов был куратором отдела, в котором работал Дима, и человеком, никогда не переступавшим порога офиса. В отделе о нем ходили легенды, но никто не был до конца уверен в его существовании. А теперь Дима видит его имя в поле, которого тоже не должно быть.

Ниже шёл список. Среди менее значимых событий и дат, некоторые из которых Дима и сам не смог бы вспомнить, значились и такие:

«2045: трудоустройство в группу компаний «Синтез». Успешность:100%;

2047: женитьба на Савельевой Светлане. Успешность: 100%;

2049: рождение дочери, Алисы. Успешность: 100%;

2051: переезд в новую квартиру. Успешность: 100%;

2057: Развод с Савельевой Светланой. Прогнозируемая успешность: 92%».

Развод? Он и не думал о разводе. Он любит Светку и дочь. Да и Света его, вроде, тоже. У них отличная семья. Но система утверждала обратное. Система считала развод успешным сценарием. Он прокрутил ниже и замер. На лбу выступил холодный пот. Следующая строка гласила:

«2058: Смерть Алисы Бровковой. Причина: самоубийство. Прогнозируемая успешность: 99%».

Система прогнозировала смерть его дочери и считала и этот сценарий успешным.

Дима вышел из аккаунта. По монитору бежали строки кода — обычного, скучного кода. А его дочери, тёплому комочку радости, осталось жить два года. «Это ошибка, — думал он. — Очередной сбой. Система собирает и анализирует данные. Она не может предсказывать будущее. Ведь не может же? »

Москва, зелёная зона, 18.09.2056 года, вечер

Дима включил режим тишины, как делал это на время сна или на работе, но никогда во время отдыха. Впервые со дня установления чипа он остался один на один со своими мыслями. Стоя у окна, смотрел на город, где за освещёнными квадратиками окон миллионы людей, улыбаясь, пялились в пустоту, поглощая терабайты выбранной за них информации.

Отец умер, и единственное что он мог сделать, это оплатить достойные похороны. Даже съездить попрощаться нельзя. За выезд в серую зону штраф, да и Око по слухам работало там нестабильно. Если верить системе, Алиса тоже умрет. И что ему с этим делать?

Дима смотрел на отражение в стекле и не узнавал себя. За его спиной, на диване лежала Светка. Блеск глаз и быстрое подергивание зрачков говорили, что она очень увлечена зрелищем, и говорить с ней сейчас бесполезно. Незадолго до этого Дима заглянул проведать дочь. Алиса танцевала под музыку, которая звучала в её голове, смеялась и с вела с Оком оживленный диалог. Вспомнилось старое кино, которое они смотрели вдвоем с отцом. Действие фильма происходило в психиатрической клинике. Для бодрствующего человека с имплантом в режиме тишины, остальные пользователи выглядели как те сумасшедшие из фильма. Перед внутренним взором Димы возник БИЧ, которого он чуть не сбил на Ленинградке, и выражение, с которым он пялился на него, Диму. Сейчас он почти понимал БИЧа.

Не зная чем занять себя в отсутствии принудительной рекламы, Дима слонялся по квартире, чувствуя, что только так, без назойливо всплывающих окон, он может все обдумать. Ему просто необходимо все обдумать.

Москва, зелёная зона, 19.09.2056 года, суббота, утро

«Доброе утро, Дмитрий. Вы плохо спали, и у вас наблюдается небольшой скачок кортизола. Предлагаю записаться на обследование. Вы так много работали в последнее время, что отдых вам не помешает. Рекомендую совместить посещение специалиста с отдыхом на природе. Подмосковный санаторий «ВитаЛайф» ждет вас уже сегодня. У нас нет визоров, но есть тропы для ходьбы босиком, фитотерапия, баня на дровах и глинтвейн у камина. Мы не обещаем чудес, мы даем то, что работает. Горячее предложение — скидка для всей семьи до 50%. Москва за спиной, здоровье впереди!»

Не читая, удивляясь самому себе, Дима выбрал «отказаться».

Око задумалось и выдало:

«Хватит блуждать во тьме. Покупайте курс по поиску смысла жизни «Окно в себя». Откройте вид, который вы искали».

—Иди к чёрту! — ответил Дима вслух.

Ночью, когда Светка уснула, убаюканная медитативными практиками («О-сознание» – искусство быть здесь и сейчас), за которые Дима отвалил половину месячной зарплаты, он ещё раз посетил комнату дочери. Алиса спала, обняв плюшевого бегемота. Дима наклонился, чтобы поднять упавший со стола рисунок. Дочь постоянно рисовала и даже выпросила на день рождения курс по ИЗО («АртСтарт» Отправляемся в путешествие по морю красок и фантазий!). Но этот рисунок сильно отличались от обычных Алисиных вырвиглазных каракулей. Дима открыл альбом дочери. Каждая страница повторяла один и того же сюжет. В закрашенном серым цветом круге стояла девочка с рыжими, как у самой Алисы хвостиками. Глаза девочки были крест накрест перечёркнуты красным фломастером.

Дима долго сидел над альбомом. Потом пошёл на кухню, включил комп, с которого работал дома, вошёл в «Личные сценарии» и выбрал строку:

«2058: Смерть Алисы Бровковой. Причина: самоубийство. Прогнозируемая успешность: 99%»

Нажал «Редактировать». Недолго подумав, система дала ответ:

«В доступе отказано. Вы не являетесь куратором данного сценария».

Этого следовало ожидать, но Дима не мог не попытаться.

Спал он плохо. Наутро, презрев зазывные приглашения подмосковных отелей, решился на то, о чем и помыслить раньше бы не отважился. Более того, он не знал никого, кто хоть раз совершил бы подобное безумие. Отключив автопилот ауруса, Дима взялся за руль. Он ехал в серую зону, в резервацию БИЧей, на похороны своего отца.

«Ваш маршрут не оптимален!» — мигала алая табличка перед глазами, сменившаяся рекламой. Мужчина стоял на мосту, глядя в воду. На лице читалась растерянность. Река отражала дрожащий мост и небо, затянутое тучами. Ветер трепал волосы мужчины. На фоне играла тревожная музыка. Вдруг тучи раздвинулись. Выглянувшее солнце озарило городской пейзаж, заиграло на речной ряби. Приятный женский голос продублировал возникший текст.

«Вы запутались и не знаете куда идти? Курс принятия себя в цифровом мире «Новый горизонт». Только сегодня по скидке 45%».

Дима зашел в настройки Ока и выбрал режим тишины.

Москва, зелёная зона, 21.09.2056 года, понедельник

«Доброе утро, Дмитрий. Ваши температура и давление находятся в пределах нормы. Зашкаливающий кортизол и нестабильная частота сердечных сокращений говорят о том, что вы пребываете в состоянии повышенного стресса. Рекомендуем вам срочно пройти курс «СтрессКонтроль». Инструменты для жизни без паники.

Мы заметили, что вы отказались от доброй традиции пить зелёный чай перед рабочим днем. Советуем возобновить ваши визиты в «Ленинградку». Ваша персональная скидка в кофейне временно повышена.

Температура на улице +10°С, ожидаются осадки.

Оденьтесь теплее и не забудьте взять с собой зонт».

Дима сморгнул.

«Застрахуйтесь от будущих травмирующих впечатлений! Ваши кошмары — наша забота. Страховое агентство «Орфей». Трагедии случаются, но в ваших силах стереть воспоминания о них. Гарантия 13 месяцев».

Реклама смахивала на бред. Поглощённый мыслями о дочери, Дима тут же забыл о ней, и вспомнил лишь на работе.

Тихо жужжали процессоры. На одном из мониторов бежала строчка рабочего кода, второй отображал страницу личного сценария. Из коридора раздался женский крик. Мимо двери протопали. Дима вскочил и выбежал из кабинета. В холле у лифта столпились все, работающие на 97-ом. Панорамное окно холла выходило на закрытый балкон, опоясывающий весь этаж. Его использовали для проведения каких-то технических работ, в остальное время туда бегали поболтать за чашечкой кофе в перерыве или выкурить сигаретку. (В зелёной зоне табак находился под строгим запретом, за хранение и употребление грозил огромный штраф и даже временная блокировка в системе, но это не останавливало ни контрабандистов, ни любителей ароматного дыма.) Некоторые из окон на балконе были оснащены механизмами, сдвигающими стекла. По балкону, как зверь по клетке, метался обнажённый по пояс Гарик Семятитский. Кровь из резаных ран на предплечьях Гарика стекала по рукам, оставляя дорожку из красных капель на белоснежном мраморе пола. Из приоткрытой двери доносилось бормотание, с которым Гарик, бегал от одной стеклянной панели к другой.

Несколько человек сгрудились над потерявшей сознание стажеркой, но большинство, с побелевшими от страха лицами, наблюдали за сбесившимся коллегой. Растолкав толпу, Дима вышел на балкон.

—Гарик. — Позвал он. — Что случилось? — не зная, что говорить в такой ситуации, стоять и смотреть, как делали остальные, Дима не мог.

—Три раза! Я прошёл этот чёртов курс три раза! А «Око» рекомендует пройти в четвёртый! Со скидкой 90%!

—Какой курс?

Гарик нашёл, наконец, рычаг, но тот не поддавался. Капли, летящие с рук веером ложились на зеленоватое стекло, и сползали, оставляя за собой розовые полосы.

—Курс для неудачников. Есть и такой, хотя тебе-то откуда знать? — Гарик навалился на рычаг, и тот начал медленно проседать под его весом. — Курс повышения самооценки у аутсайдеров! —Гарик истерически выкрикивал слова рекламы. — Фундамент самоуверенности! Хватит извиняться за своё существование! Гарантированный результат через тридцать дней! Гарантированный, слышишь?

Стекло со скрипом поползло вверх. Дима сделал шаг вперед:

—Выслушай меня. Не надо. Мы все исправим. Что бы там ни было, мы все исправим!

Гарик обернулся и посмотрел на Диму. В глазах его не было безумия.

—Поздно, Диман. Она внутри меня.

Ворвавшийся на балкон порыв ветра окатил ливнем и чуть не сбил Диму с ног. Гарик покачнулся и вывалился наружу. Ветер подхватил его, швырнул о стеклянную стену и утянул вниз, в водовороты льющей с неба воды. Дождь бил в окна, смывая кровавый след, оставшийся от Гарика Семятицкого.

В ушах пискнуло. Система принудительно отключила режим тишины и перед сотрудниками 97-го начали всплывать пульсирующие алым окна предупреждений:

«Убедительная просьба вернуться на свои рабочие места и находиться там до прибытия специалистов»

Следующим сообщением в общей рассылке было:

«Курс психологической реабилитации после перенесённой травмы.

Наши специалисты используют передовые методики и телесно-ориентированную терапию, чтобы помочь вам:

—снизить интенсивность навязчивых воспоминаний;

—справиться с тревогой, бессонницей и апатией;

—вернуть интерес к жизни и способность снова радоваться.

Курс будет полностью оплачен группой компаний «Синтез».

Забота о сотрудниках — наш приоритет!»

Дима сморгнул и вспомнил утреннее предложение страховки от травмы. Не стоило лезть в сообщения и проверять, он и так знал, что этого сообщения в списке не найдет. Уже входя в кабинет, он наткнулся на внимательный взгляд Иры Миловановой. Ира застыла у кулера. Холодная вода переливалась через края стаканчика. Черт! Как же он мог забыть?

С Ирой они учились в институте и вместе получили распределение в «Синтез». Вскоре Ира вышла замуж, через какое-то время женился и он. Дружеские встречи сократились до пары слов во время перерыва на обед. А потом, потом у Иры погибла дочь. Если Дима ничего не путал, то дочь Иры была старше Алисы года на три-четыре. Никто не знал точно, что произошло, но Ира взяла отпуск на год и уехала в рехаб. Вот же! Ему необходимо поговорить с Миловановой, даже если этот разговор разбередит её раны. Ради Алисы он готов был пойти на любую жестокость.

Этот план пришлось отложить на завтра. Этаж был атакован психологами, и 97-ой до конца рабочего дня изнемогал под игом срочной психологической помощи.

Москва, зелёная зона, 21.09.2056 года, вечер

Дима вернулся домой на полчаса раньше обычного времени. В лифте, как обычно, крутили бесполезные новости дома:

«Сегодня в нашем доме открылся новый центр эмоциональной гигиены «Баланс». Крепкий фундамент для жизни без штормов! Первой сотне скидка 60%».

Эмоциональной гигиены сегодня не хотелось. В квартире витали ароматы готовящегося ужина. Светка приплясывала, помешивая что-то в кастрюле. Повесив куртку, Дима подошёл к жене и чмокнул её в щеку. На секунду взгляд Светки сфокусировался на нём. Помахав ему лопаткой и бросив «не мешай», она вернулась к просмотру того, что показывало ей Око. Ситуация была самой обычной, и в другое время он, поглощённый своим Оком, не обратил бы на неё никакого внимания. Но сегодня это «не мешай» неприятно кольнуло. Пожав плечами, Дима пошёл поздороваться с дочерью.

Дверь в комнату Алисы была приоткрыта. Дочь сидела за столом, склонившись над листом бумаги. На ней была серая школьная форма, которую Око порекомендовало в начале учебного года. Форму эту Алиса ненавидела. Говорила, что в ней неудобно сидеть, рубашка колется, а воротничок душит. Дима, жалея дочь, постоянно спорил с женой.

—Я бы ещё понял, если бы Алиса ходила в школу, но она на домашнем обучении! — кипятился он. — К чему лишний раз мучить ребенка? Пусть носит то, что ей нравится.

—Как ты не понимаешь? — парировала Светка. — Это форма рекомендованного образца! А то, что в ней не очень комфортно, так это так и задумано. Дискомфорт дисциплинирует. Физическое неудобство мешает расслабиться и забыть о том, что ребенок находится на уроке.

—Бред! — возражал Дима. — Дискомфорт не может дисциплинировать. Давайте тогда вернемся к физическим наказаниям! Если Око порекомендует бить детей розгами по средам, ты бросишься исполнять?

—Не говори глупостей. — отвечала жена. И сбавь тон. В детской все прекрасно слышно.

Дима вошел и прикрыл за собой дверь.

—Алис. — тихо позвал он, чтобы не напугать дочь, погруженную в диалог с Око.

—Папка! — Алиса бросилась на шею отцу. —Ты уже пришёл?

—Ага. Мама ужин готовит. А ты чего не переодеваешься? Уроки, вроде, закончились.

—Око не рекомендовал. Говорит, что я ерзаю и вообще невнимательная.

—А ты ерзаешь?

—Ерзаю. — мордашка Алисы сложилась в виноватую гримаску. — Мне иногда становится очень скучно.

Сердце сжалось от щемящей жалости.

—Это не беда. Всем время от времени становится скучно. А по поводу формы, знаешь, некоторыми рекомендациями можно пренебречь. Только маме не говори.

—Око говорит, чтобы стать хорошей, мне нужно следовать всем рекомендациям. Пока я ещё не очень хорошая. Но я стараюсь.

Дима поднял дочь на руки, и закружил, как делал это, когда дочь была маленькой. Алиса заливисто засмеялась.

—Много это Око понимает! По-моему, ты просто замечательная!

Взгляд Димы упал на рисунки, лежавшие на столе. Под девочкой в сером круге теперь красовалась надпись : «Нельзя взрослеть». Настроение сразу упало.

Око тут же отреагировало, выдав:

«Рекомендуем вам пройти курс по выстраиванию правильной коммуникации с ребенком «Меньше слов — больше понимания». Курс включает диагностику вашего стиля общения с ребенком. Наставник, диктатор, приятель — какой путь эффективнее? Скидка до конца сентября 25%».

Уложив Алису, Дима решил поговорить с женой. Светка пила чай с шиповником («чай, обнимающий вас изнутри») и смотрела какой-то сериал.

Дима отклонил очередную рекламу по эмоциональной грамотности и спросил:

—Свет, у тебя бывает чувство, что все это не по-настоящему?

Светка отвлеклась от сериала и подняла на него удивленные глаза.

—Ты о чем?

—О том, что, возможно, вот это вот все, — Дима обвел кухню руками, — не то, чего ты хочешь на самом деле.

—В смысле? У меня есть ты, Алиска. У нас хорошая семья и уютная квартира. Конечно, это именно то, чего я хотела и продолжаю хотеть. А чего я должна хотеть по-твоему?

—Ты счастлива?

Светка отставила чашку и раздраженно тряхнула волосами.

—Да что у тебя за вопросы? Да, я счастлива! Полностью и абсолютно. У меня совершенно нормальная жизнь. Оптимальная!

«Что она несет? — подумал Дима. — Она же повторяет фразы из тренингов. Своими мозгами думать давно разучилась».

Он решил попробовать еще раз.

—Свет, за три дня до смерти отца, Око предложил мне скидку на сеанс прощания с близкими. Скидка действовала 72 часа. Ровно через 72 часа после просмотра рекламы, мне сообщили о его смерти.

В глазах жены мелькнула растерянность.

—И что ты хочешь этим сказать? — Света пошла в атаку, как делала это каждый раз, когда чего-то не понимала. — Это совпадение. Ты сам работаешь в «Синтезе», и знаешь как устроена система. Она показывает информацию на основе собранных данных. Это было не предсказание, а статистический сбой.

—А если нет? Если это не было совпадением или сбоем? Если система не только собирает данные, но и формирует события, создавая предпосылки к ним?

—Это еще как?

—Допустим... Помнишь, как мы познакомились?

—В бассейне?..

—Да, в бассейне. Нам с тобой в один день прислали рекламу с предложением, действующим до конца дня, помнишь? А что, если и это не было совпадением? Что если мне с подросткового возраста навязывали рекламу с зеленоглазыми блондинками не потому, что мне нравились блондинки с именно таким оттенком глаз, а только благодаря постоянным повторениям, этот типаж засел в моей голове? Что, если наша с тобой встреча была изначально запланирована, и нас обоих вели в этом направлении? Что, если мы с тобой не выбирали друг друга?

Света покачала головой.

—Ты говоришь ужасные вещи! Ты слишком много работаешь. Я заказала рекомендованный тебе курс релаксации по персональной скидке. Начнешь завтра.

—Мне не нужен курс по релаксации! Услышь же меня!

Перед глазами вспыхнули строки рекламы:

«Жена перестала вас понимать? Верните легкость в разговоры и тепло в отношения. «Язык близости». Курс по улучшению коммуникации в паре. Скидка для состоящих в браке 25%.»

Как же достали эти курсы! Дима выбрал «отклонить» и вышел из кухни.

Москва, зелёная зона, башня группы компаний "Синтез", 22.09.2056, вторник

—Так почему же никто этого не замечает? — Дима пытался спорить. Ему казалось просто необходимым опровергнуть доводы старой подруги. Иначе, давший трещину, мир Димы покачнется и рухнет, увлекая за собой его рассудок. — Ты утверждаешь, что за последнее время исчезли сотни людей, а ещё десятки покончили с собой, но в городских новостях не было ни слова ни о пропавших, ни о самоубийствах. Мы бы заметили...

—А давно ты начал замечать то, что происходит вокруг? — невесело усмехнулась Ира. — Ты, как и все вокруг, замечаешь лишь то, что тебе показывают. Тебя направляют, тобой манипулируют. По твоей податливости ниточкам кукловода определяют успешность твоего личного сценария. Что ж, тебе повезло. Твой сценарий признан успешным. А что случается с теми, кто не выигрывает этой гонки, ты не задумывался? Я тебе на почту кину несколько файлов. Посмотри.

—Ты пыталась взломать сценарии?

—Не единожды. И не я одна. Это невозможно. — Ира покачала головой.

—А если найти Четвергова и заставить изменить сценарий Алисы? — Дима хватался за последнюю надежду, как умирающий курильщик цепляется за свою кислородную подушку. — Ты его искала?

Ира помрачнела ещё больше.

—Дим, сейчас я тебя разочарую. Олег Четвергов умер шесть лет назад. Погиб, катаясь на лыжах. Смотри. — Ира поделилась с Димой файлом. Открылся скрин личного сценария.

«Сценарий: Олег Четвергов 2011–2050. Создан: 12.03.2036. Автор: Олег Четвергов. Модификатор: система-автоном».

—Ты понял? Нет никаких кураторов! Четвергов это аватар самой системы! Мы все её продукт! Нас программируют и используют, а в случае неудачи оптимизируют за ненадобностью! Как Гарика. Как мою дочь.

Вернувшись в кабинет после перерыва, Дима открыл письмо с заголовком «Оптимизация системы» и пробежался глазами по списку файлов. По большей части это были видео, длинной не более пары минут, но попадались и фотографии. Он выбрал одно и включил воспроизведение. Звук не писался. Камера была направлена на обычный офисный стол из чёрного пластика. За столом сидел мужик в белой рубашке. Лицо его было лишено какого-либо выражения. Мужик поднял руку с зажатым в ней канцелярским ножом и полоснул себя по горлу. Белая рубашка окрасилась в красный, но ни одна мышца не дернулась на застывшем лице. Голова упала на клавиатуру, а по полированному пластику поползла, ширясь, вишневая лужа. В чем-то это было даже эстетично. Поверх видео всплыло алое окошко системного оповещения:

«Данный контент не рекомендуется к просмотру».

Дима смахнул её и выбрал следующий файл.

На этом видео, снятом, по-видимому, в каком-то релакс-пространстве, молодая азиатка с красивой фигурой билась головой о стену. Здесь звук уже был, и Дима вздрогнул от влажного хлопка, с которым раскололась голова девушки. Азиатка сползла вниз, размазывая по стене собственные мозги. Мелкие капли попали и на камеру, забрызгав объектив.

Око отреагировало сообщением:

«У вас зафиксирован скачок давления, смена частоты сердечных сокращений и изменения в химическом составе крови. Состояние предкритическое. Настоятельно рекомендуется отказаться от просмотра контента, содержание которого попадает под параграф 24, п. и 8, всеобщего закона о цифровой гигиене, и обратиться к специалисту в области психологии травм».

Дима ткнул «отказаться» и продолжил просмотр. С числом открытых файлов, в нём все сильнее поднимался протест против увиденного. Этого не могло быть, потому что просто не могло. Это все фейк! Дима не верил своим глазам. Файлов было много, на них люди разных возрастов, пола и профессий. Объединяло их одно — они умирали. Нет, у файлов была ещё одна общая черта. Все они были сняты в зелёной зоне.

Пожилая пара, взявшись за руки прыгает с Рижской эстакады. На тротуаре остается лежать слетевшая старомодная туфля с каблучком рюмочкой…

Смуглая брюнетка в белом трико качается в зале для аэропилатеса. Сломанную шею обвивает нейлоновая петля голубого гамака…

Мальчик-подросток отпивает из забавной бутылки в форме мультяшного крота, падает и катается по полу, держась за живот, визжа от боли и выблевывая собственные внутренности. На бутылке надпись — «Номер один для чистки труб»…

Шеф-повар ресторана доставки, в фартуке и колпаке с логотипом, бросает вспарывать брюхо огромной рыбины и вспарывает брюхо себе. Хохоча, он наматывает кишки на блестящий от крови кулак...

«Немедленно прекратите просмотр и обратитесь к специалисту, в ином случае, мы будем вынуждены принять особые меры» — угрожало Око.

Маленькая девочка, ровесница его Алисы, склонилась над листком бумаги. Девочка рисует крокодила. Вокруг рассыпаны цветные карандаши (точно такие же есть и у его дочери). Девочка поднимает голову и замирает, прислушиваясь к чему-то. В руке зажат зелёный карандаш. Слегка откачнувшись к спинке стула, девочка с силой падает вперед. Зелёный карандаш входит прямиком в глаз и вонзается в мозг. Крокодила накрывает багровой волной. Под этим файлом текстовая приписка «Оля, моя дочь».

Прочесть удалось не сразу, мешала мигающая табличка экстренного оповещения. В голове включился сигнал сирены.

«Вы не отреагировали на предупреждение. Учитывая ваше состояние, к вам будут применены особые меры. В отношении вас введены ограничения системы. Вы будете временно отключены от большей части каналов. Доступ к функциям жизнеобеспечения и социально важной информации будет сохранён.

Вы будете направлены на психологическое тестирование и терапию по результатам оного. До получения результатов теста вы отстраняетесь от работы в компании»

Буквы мерцали и плыли перед глазами, а Дима смеялся и не мог остановиться. «Вот и все, — думал он, — вот и все!»

Москва, зелёная зона, 23.09.2056

Ночью Диме не спалось. В голове крутились сцены из видео, присланных Ирой. Кровавые подробности перемежала реклама. Введённые ограничения не давали Диме выставить режим тишины, и Око, чувствуя, что носитель бодрствует, пыталось воззвать к его благоразумию.

«Глубокий сон. Протокол восстановления нервной системы. Перестаньте считать баранов и начните считать свои ресурсы.

Наш курс — это научно обоснованная, проверенная опытом система, позволяющая отключить свой внутренний диалог, снимающая гипертонус мышц и учащая мозг отключаться от информационного шума».

«Спасибо, — думал Дима, — очень интересно. Иди на хрен». И выбирал «отклонить».

Око не сдавалось, предлагая «Медитативные практики для тревожников», подкрепляя их отзывами пользователей: «Впервые за 10 лет я уснула без тревожных мыслей. Просто сделала дыхательную практику на ночь и отключилась! Марина, 37»

«Иди на хрен, Марина» — Дима вновь и вновь выбирал «отклонить».

Провалявшись без сна, Дима встал не дожидаясь сигнала Ока. Не прочитал данные о состояние организма. Не заехал за зелёным чаем на Ленинградку. Не прошёл сканер в холле «Синтеза». Сев в машину, он включил ручное управление и поехал колесить по Москве.

В отсутствии рекламы и развлекательного контента, у Димы образовалась уйма свободного времени. Чтобы как-то занять себя, Дима смотрел по сторонам и удивлялся. Оказалось, по улицам зелёной зоны ходят люди, и они ничем не напоминают героев рекламы. Скорее всего, это были примеры неудачных личных сценариев, о которых говорила Ира. Многие прохожие выглядели расстроенными и даже отчаявшимся. На некоторых была старая или плохо сшитая одежда. Встречались исхудавшие и даже больные. Взгляды всех этих людей были устремлены внутрь, на Око, а глаза блестели словно шарики из стекла. Каждый из них брел по улице не видя ничего вокруг себя.

Сильнее всего Диму потрясла встреча с инвалидом в самодвижущемся кресле. Аурус затормозил на светофоре. Колясочник тоже остановился в ожидании зелёного сигнала. Инвалид был одет не по погоде, хоть, явно, и не чувствовал холода. Короткие шорты и белая футболка обнажали розовые словно отполированные культи. Глаза, затуманенные Оком, возбужденно блестели. Инвалид был абсолютно счастлив. То, что Око демонстрировало своим абонентам, подбиралось исходя из индивидуальных потребностей и защищалось законом о неприкосновенности информации, но Дима дорого бы заплатил, чтобы залезть в голову этому человеческому обрубку.

Москва, зелёная зона, 29.09.2056

Что делать дальше, Дима не знал. Решение пришло само, вернее, с поиском выхода подсобило Око.

Во всплывшем окне белые буквы бежали поверх чёрного фона:

«Не пытайся остановить течение, научись плыть. Курс по принятию неизбежного «План Б». Перестань воевать с реальностью, прими её. Иногда нам остается только смириться.

Скидка для безутешных отцов 50%».

Дима с яростью моргнул. Это смахивало на издевательство. Но если есть план Б, то должен быть и план А. Он избавится от чипа. Вывезет, если понадобится, выкрадет Алису, избавит от Ока и её. И пусть они будут влачить жалкое существование БИЧей в серой зоне, пусть. Зато дочь будет жива, сможет вырасти и решить сама, как для неё лучше. И Светка пусть сама решает. Если захочет, они возьмут её с собой, нет — он оставит ей квартиру и все остальное.

За прошедшие дни он несколько раз посетил серую зону. Отвёз в старый дом отца кое-что из вещей, своих и Алисы, забил холодильник (обычный, без функции заказа продуктов), обналичил часть денег с карты и спрятал эти деньги под половицей, там, где когда-то хранил свои детские сокровища. Встретился и поговорил с несколькими людьми, рекомендованными ему Ирой. В серой зоне о личных сценариях знали, и лишь законопослушные чипированные граждане зелёной зоны проживали свои дни в плену неведения и иллюзий.

Побег был запланирован на следующую ночь. Алису он решил раньше времени не пугать. А разговор со Светкой не задался с самого начала.

Дима выложил ей все что знал сам. Недоверие и растерянность на лице Светки таяли, оставляя холодную непроницаемую маску презрения.

—Ты болен. Тебя необходимо изолировать. Я вызову специалистов.— жена встала в дверях кухни, преграждая ему путь.

Оттолкнув её, Дима бросился в детскую. Алиса еще не спала.

—Мы с тобой сейчас кое-куда поедем. А мама приедет к нам потом. Хорошо? — Дима сгреб дочь в охапку. — Не бойся. Где твоя куртка?

—Ты ее не заберешь!

Света стояла в коридоре, загораживая проход к входной двери. Глаза чужие, незнакомые, в руке молоток для отбивания мяса.

—Света! Что ты творишь? Перестань!

—Мама, мамочка! Нет! Не надо! — Алиса ревела в голос и тянула к матери руки.

Светка размахнулась. Выпустив из рук Алису, Дима едва успел поднять стул и закрыться им от летящего в лицо молотка. Молоток пробил пластик и застрял в сидении. Светка дергала ручку, пытаясь высвободить своё орудие, но безуспешно. Бросив попытки, она завизжала, выставила руки перед собой и бросилась на мужа. Не раздумывая, Дима швырнул в жену торшером. Света споткнулась и полетела на пол. Схватив, всхлипывающую Алису, Дима выскочил из квартиры, хлопнув дверью.

Аурус летел по ночной Москве. Перед глазами Димы мигали, сменяя друг друга, красные полотнища оповещений:

«Немедленно заглушите двигатель, припаркуйтесь и ожидайте прибытия специалистов!»

«Вы нарушили параграф 228 Положения о правах и обязанностях гражданина зеленой зоны. На вас будет наложено взыскание. Немедленно прекратите движение и дождитесь специалистов!»

«Если немедленно не подчинитесь требованиям, вы будете принудительно отключены!»

«Хрен тебе, — думал Дима, успокаивая Алису, — дочь я вам не отдам!»

Девочка вела себя странно. Слезы сменились полной апатией, она сгорбилась на сидении, обхватив руками коленки, и молчала.

Скоро они пересекли МКАД и въехали в Сколково. Здесь Дима бросил машину и, взяв дочь на руки, сначала гулкими пустыми дворами, затем через пустырь (Дима заранее изучил карту местности) и дальше, сквозь березовый лесок, пошёл к границе серой зоны. В лесу Алису затрясло. Ни на что не реагируя, она обмякла в отцовских руках, глядя в небо пустыми глазами. По маленькому тельцу прошлась судорога. Алиса напряглась, как взведенная пружина, рванулась из удерживающих её рук и, завизжав на одной высокой ноте, бросилась на отца, целя маленькими скрюченными пальчиками в глаза Димы. Бледное личико оскалилось, в глазах появился стеклянный блеск Ока.

Дима отшатнулся, сняв с себя куртку, спеленал дочь, прижал её к себе и побежал вперед. «Пожалуйста, — молил он окружающую их тьму. — Пожалуйста!»

Часам к трём ночи Дима со спящей на руках Алисой подошёл к зданию с вывеской «Путь к себе».

Одинцово, серая зона, «Путь к себе», 30.09.2056 года

Алиса спала, свернувшись калачиком. Белая повязка прикрывала шов за левым ухом — место, где ещё недавно находился имплант Ока, вживляемый всем детям зеленой зоны ещё в роддоме. Дима сидел рядом, глядя на распухшую от слез мордашку дочери. Сам Дима родился за шесть лет до разделения на зоны и, хотя и смутно, но помнил жизнь без Ока. В соседней комнате велись приготовления к его, Диминой, операции. Око молчало. Может, Диму заблокировали, как обещали, а, может, сигнал не пробивался через глушилки, установленные на границе зоны. Без сообщений Ока было непривычно тихо и пусто.

Дверь тихо скрипнула. Человек в белом халате кивком пригласил Диму идти за ним. Следуя указанием, Дима разделся и лёг на кушетку. За ухом прошлась холодная салфетка. Пахнуло спиртом, и что-то больно ужалило в шею. Мир потемнел. Из ниоткуда выплыли алые буквы прощания:

«Личный сценарий: Дмитрий Бровков, 33 года. Статус: завершен».

Буквы замигали и растворились в черноте. Наступило небытие.

Подмосковье, серая зона, 10.04.2058 года, понедельник

Оказалось, что в серой зоне можно жить. Не выживать, как твердила социальная реклама Око, а именно жить. Поначалу было сложно привыкнуть к миру, полному звуков и красок, но это быстро прошло. Дима нашёл себе работу по специальности. Алиса начала ходить в школу. Рисовать она не бросила, а место обучающего курса занял кружок при Центре Детского Развития. У неё появились настоящие, живые друзья. Дима сблизился с соседями и коллегами по работе, и уже дважды ходил на свидание с симпатичной девчонкой, работавшей в больнице. Было в этом что-то новое, непривычное, пугающее, но приятное и увлекательное. Новая жизнь радовала. Два месяца назад, в день рождения Алисы, они поехали и купили ей щенка. Статус БИЧа, как выяснилось, давал множество преимуществ.

Весь предыдущий год, в любую свободную минуту, Дима писал книгу. Наконец, она была закончена и даже издана. Тираж разлетелся в считанные дни. Всем хотелось узнать историю человека, отказавшегося жить в плену навязанных иллюзий. Очень скоро роман под названием «Целевая аудитория» стал культовым по всей серой зоне, сделав своего автора знаменитостью.

Сегодня Дима впервые согласился дать интервью. Взял отгул на понедельник, разрешив Алисе тоже прогулять школу. Прыгая от радости, дочь влезла в жёлтую курточку, схватила поводок и убежала гулять с собакой.

Пискнул древний смартфон, уведомляя о пришедшем сообщении. Отправителем значился Олег Четвергов. К сообщению крепились два файла. Силясь отогнать тревожное предчувствие, Дима открыл первый из файлов.

Это был скрин его, Диминого, личного сценария, и в нём появилась новая строка:

«Сценарий: Дмитрий Бровков, 35 лет. Статус: активен. Куратор: Олег Четвергов.

2057: развод с Савельевой Светланой. Причина: заявление в одностороннем порядке. Успешность: 100%.

2057: издание романа «Целевая аудитория». Успешность: 100%.

2058: Смерть Алисы Бровковой. Причина (скорректирована): несчастный случай. Успешность: 100%»

Активен? Как же так?

Оставался ещё один файл. Дрожащей рукой Дима ткнул в иконку. На открывшемся видео была его дочь. Съёмка велась с каких-то мостков и часть их попала в объектив камеры. Тело Алисы качали волны, жёлтая курточка ярким пятном выделялась на фоне речной воды. Рыжие хвостики намокли и выглядели почти черными по сравнению с бледным до голубизны лицом. За кадром слышался истерический лай щенка. Алиса была мертва. Датировано видео было сегодняшним днем.

Дима закричал.

Начало Тракт

Последующая ночь запомнилась мне хаотичными обрывками, фрагментами мозаики, которые я уже позднее выстроил в цепь событий. Приступ безумия у отца, в котором он бился головой о бревенчатые стены и грыз пол, рыдания Груни и Мишины слезы описывать здесь не к чему, ты, читающий эти строки, вполне можешь вообразить, в какую беспросветную бездну горя повергло нас сожжение маман. К рассвету боль не угасла, но силы оставили нас. Одновременно с этим смолк шум голосов гулявшей всю ночь деревни. Лютый люд, населявший её, угомонился и разошёлся по домам. Я впал в оцепенение, находясь где-то на грани тяжёлого сна и темной яви. Из состояния этого меня вырвал Миша, тронув за плечо. Отец с Груней были чем-то заняты в глубине амбара. Туда-то, к ним, и поманил меня Миша жестом. Пока я пребывал в забытье, мои родные не теряли времени даром. Памятуя, о том, что деревенские скоро проснуться, а после случившегося, шансов, что нас оставят в живых, нет, отец искал и нашёл выход из обстоятельств, в которых мы оказались.

В одном месте за сеном, сваленным к задней стене амбара, бревна не очень плотно прилегали к полу, образуя щель. То ли постарались свиньи, свободно гулявшие по улицам деревни, то ли почва осела, размытая дождями, но земля в этой части оставалась довольно рыхлой, чем и воспользовался отец, за несколько часов сумевший вырыть подкоп и расширить его так, чтобы в него мог пролезть взрослый мужчина. Первой выбралась Груня и помогла нам с Мишей. Последним протиснулся отец. Оглядевшись, он знаком приказал нам молчать и кивком указал сторону, в которую нам следовало бежать.

Не встретив никого из деревенских, мы достигли частокола, сумели перелезть на ту сторону и скрылись в подступавшей к нему тайге.

Светало. Мы продирались сквозь сплетение хвои, перебираясь через овраги и бурелом, не обращая внимания на холод и на боль в расцарапанных ветвями телах. Только, когда тусклое осеннее солнце достигло зенита, отец позволил нам остановиться.

Светлый сосновый лес покрывал каменистый склон пологой горки. Тут и там по склону, словно рукой игравшего здесь великана, были разбросаны гладкие валуны в человеческий рост. Естественная стена из таких валунов окружала поляну, которую мы выбрали временным пристанищем. К нашей удаче, кое-где в выемках камней блестели не успевшие высохнуть лужицы дождевой воды.

Мы отдышались, согретые солнечными лучами, свободно бившими через кроны сосен. Все мое тело ныло, утомленное бегством по тайге и предшествующим этому бегству событиям. Изможденность мешала думать, путая мысли, накидывая на них липкую серую пелену, в которой я барахтался и тонул, но это было своего рода благом, так как эта же пелена отделила меня от воспоминаний о мамином крике и чудовищном запахе жаренного мяса. Стоило мне опуститься на подстилку из мха и сухой хвои, как я начал погружаться в сон, из которого меня вырвал голос отца. Тоном, не терпящим возражений, отец сказал, что оставит нас с Мишей и Груней здесь, а сам вернется в деревню, попробует пробраться за частокол и разыскать Мусю. Бросить её в руках этих страшных людей, поклоняющихся чудовищному божеству, воскрешающему мёртвых, невозможно. Мы должны ждать его на этом самом месте, а если к рассвету он не вернется, идти вдоль русла реки, шум ее доносился из-за горы, у подножия которой мы устроились на отдых, пока не дойдем до города или другого населённого пункта. Там мы должны назвать свои имена и имя нашей московской бабушки. Поручив заботу о нас Груне, заливающейся слезами, отец обнял нас, объявив, что Миша останется за старшего, и я должен во всем слушаться брата, перекрестил, и ушёл не оглядываясь. Я смотрел на его спину, мелькавшую между стволов, слезы туманили мой взор. Отец не мог поступить иначе. Ни к рассвету, ни позже он не вернулся.

На следующий день, нарушив повеление отца, по его следам ушёл брат Миша. И я снова плакал, провожая его взглядом. Как и отец, назад Миша не пришел.

Иногда где-то вдалеке раздавался знакомый уже гул, но мертвецов мы не видели. То ли жертва, принесённая стариком возымела действие, то ли не забредали они в эти пустынные места. От голода и холода мутился рассудок. О том, чтобы идти куда-то в таком состоянии, не могло быть и речи. Да я бы и не смог уйти, зная, что все мои родные находятся в плену жителей жуткой деревни. Дождавшись, когда Груню сморит сон, я сбежал и долго плутал по тайге. Зарядил мелкий дождь, у меня зуб на зуб не попадал от холода. Смеркалось. Я окончательно заблудился и уже смирился, что умру здесь, в лесу, в отделении от человеческого жилья, как деревья расступились, и я вышел к частоколу, окружавшему проклятую деревню. Я так устал, что уже не боялся, что меня могут схватить, однако какая-то осторожность во мне еще осталась, и пробираясь вдоль забора, я все же старался делать это не издавая лишних звуков. Но все эти предосторожности были излишни. В деревне что-то творилось, я явственно слышал шум множества голосов, крики и даже музыку, если фальшивую игру на расстроенной гармошке можно назвать музыкой. Найдя достаточно широкую щель среди наструганных брёвен забора, я прильнул к ней и замер от открывшейся мне картины.

Уже стемнело. Площадь, освещённая несколькими кострами была передо мной как на ладони. У костров собрались все жители деревни. Они ходили от костра к костру, громко переговаривались и ждали чего-то. Вдруг народ расступился, освобождая место для чего-то, скрытого от меня спинами и углом дома. Голоса стихли и заговорил Феодор, старик, встретивший нас в ту ночь, когда мы, спасаясь бегством от армии живых мертвецов, свернули не на ту дорогу. Старик говорил негромко и недолго. Из всей его речи мне удалось расслышать лишь непонятное "вкусивши плоти избежим проклятия Неназываемого". Дальнейшие слова потянули в восторженном реве толпы. На пустую площадку между кострами выкатили бочку, по-видимому, с чем-то хмельным, так радостно было встречено её появление. По приказу старика был разведён ещё один большой костер. Дальнейшее оказалось кошмаром, который мне снится и поныне. На площадь вывели связанного и раздетого до белья брата Мишу. Толпа осыпала его оскорблениями и насмешками, на которые он отвечал молчаливым презрением. Мишу поставили перед стариком. Старик что-то сказал, обращаясь к нему. Миша отрицательно покачал головой и отвернулся. Как же мне хотелось позвать, окрикнуть брата, чтобы он знал, что не одинок, что я здесь, рядом, но горло сжал спазм. Мишу схватили, сорвали с него белье и окатили какой-то густой жидкостью из чана. А дальше... Нет, я не в силах... Руки мои дрожат, а слезы капают на свиток, размывая чернила.

Один из охранников в волчьей шкуре схватил Мишу за волосы, оттянув голову назад, и перерезал ему горло. Второй, вонзив нож в живот, выпотрошил моего брата, как убойную свинью. Мишу насадили на вертел, который поместили над костром и жарили, медленно поворачивая. Все как один жители деревни, включая баб и малых детей, спокойно взирали, как готовится мой брат, пили из бочки, плясали под гармошку и заливисто смеялись шуткам, отпускаемым балагурами. Когда мясо было готово, народ приступил к богомерзкой трапезе. Все по очереди подходили к двум мужикам в волчьих масках и получив свой кусок, приступали к чудовищному причастию. Я был готов перемахнуть частокол, броситься в толпу, драться и погибнуть как вся моя семья, но на мое плечо легла чья-то тяжёлая рука. Я дернулся и вскрикнул было, но вторая рука зажала мне рот. Меня подняли в воздух и куда-то понесли. Я бился изо всех сил, которых осталось не так уж и много, дрался, но вырваться из стальных объятий не мог. Судя по смолкшим голосам, схвативший, нёс меня не в деревню, а наоборот, удалялся от неё. От слабости и пережитого ужаса я вновь лишился чувств.

Пришёл в себя на топчане в темной избе. В печи трещали брёвна. Бурлящий котелок распространял вокруг запах варёного мяса. Меня стошнило, и я опять погрузился в беспамятство. Сколько дней и ночей пребывал я в таком состоянии, мне не ведомо. Иногда я приходил в себя, смотрел на огонь в печи, чувствовал, как в рот мне вливается горький травяной настой, и засыпал вновь. Однажды, очнувшись, я увидел своего тюремщика и спасителя, подкидывающего дрова в печь. Им оказался здоровенный рыжий немой детина, ходивший за нами в амбаре. Почему он решил спасти меня, зачем ходил за мной, пока я метался в лихорадке — мне не ведомо.

Несколько раз я порывался бежать, но немой неизменно ловил и возвращал меня назад. Наконец я немного окреп. На тайгу опустилась зима. Немой стал брать меня на прогулки и учил ходить на лыжах. Как только мой учитель счёл, что я готов, мы покинули наше лесное убежище и двинулись в сторону Иркутска.

Шли медленно, по долгу переживая непогоду в шалашах и землянках, разбросанных по тайге. Иногда нам встречались бродячие мертвецы. Заиндевевшие, покрытые кристаллами льда и ещё более медленные на морозе, особой опасности для нас они не представляли. К апрелю мы достигли цели своего похода.

Явились к дверям Иркутской Вознесенской обители как обычные странники и попросились на постой. Мой немой спаситель по имени Савелий остался при монастыре плотником. Меня же сочли его сыном, усмотрев даже некоторое фамильное сходство наших черт. Мои попытки рассказать свою историю ни к чему не привели, лишь создали мне славу слегка тронутого умом фантазера. Ещё через пять лет, окончив монастырскую школу, я отрёкся от мирской жизни, принял постриг и взял имя Онуфрий в честь великого Святого Онуфрия Эфиопского, посвятившего свою жизнь борьбе с нечистым. Вёл тихую жизнь инока при обители, пока в 1859-м году не принял великую схиму и обет молчания. С этим я удалился в тайгу, выстроил себе хижину и проводил время в постах и молитве вдали от людского шума. Я верил, что лишь сила молитвы способна сдерживать зло, затаившееся в сердце тайги. Зло это ушло, как и не бывало, но могло вернуться в любое время.

Со временем молва о старце живущем в тайге распространилась далеко за пределы Сибири. Чудес я никаких не творил, но людская натура склонна верить в невозможное, и мои молитвы стали считаться чудотворными. Люди ехали за сотни вёрст чтобы помолиться со мной на лесной поляне и получить благословение. Кто-то приезжал с дарами, везли одежду, еду и даже деньги. Я отказывался, но постоянно находил эти подношения у крыльца своей хижины. Еду и одежду раздавал нищим, деньги же употреблял на поиски информации о проклятой деревне, где сгинула моя семья. И настал час, когда я получил письмо с подробным описанием нахождения искомого мною места.

Подпоясавшись, я сунул хлеба в котомку, взял посох и вышел из хижины. Дорога вела меня к тракту, по которому мы когда-то ехали из Москвы в одном обозе с кандальниками. Воспоминания нахлынули с новой силой, вернулись ночные кошмары, казалось бы давно позабытые.

Деревня сильно изменилась за это время. Исчез окружавший её частокол, исчезли люди-волки. Грязь и бычьи пузыри в окнах, впрочем, остались прежними. Я шел по улице и былое вставало передо мной, затмевая свет дневного светила. По улице пронёсся крик:

—Машка идёт! Машка Бесноватая идет!

Бабы забегали, пряча детишек. Захлопали, закрываясь двери изб. На другом конце улицы показалась тощая женская фигура, обряженная в грубое рубище из мешковины. Я замер, глядя во все глаза на приближающуюся женщину. Не дойдя до меня несколько шагов, она упала и задергалась в судорогах. На тонких губах выступила розовая пена. Не смея двинуться с места, я смотрел на эти губы, лицо и руки. Каким же потрясающим было это сходство! Белокурые волосы, покатый лоб, бездонные серые глаза в точности как у моей бедной маман. Сомнений быть не могло. Передо мной в грязи билась в припадке дочь графа Сергея Олемского и Софьи Салтыковой, столбовая дворянка и моя сестра, несчастная Муся.

Конец

о войне полов и видов

Сцена первая

Психологиня

Психологиня была довольно симпатичной бабой лет сорока. Её не портили ни пристрастие к инъекционной косметологии, ни прическа, больше всего напоминающая шлем античного воина. Чтобы откровенно не пялится на округлые коленки этой горячей стервы, выступавшие из-под строгой офисной юбки, Макс разглядывал веселенькие жёлтые шторы. За ними на Москву опускался вечер, загорались первые окна, шумело никогда не умолкающее Садовое кольцо.

Анька демонстративно дулась и жалась к противоположному углу дивана, на который психологиня указала им царственным жестом, предлагая устраиваться поудобнее. От чая и кофе, не сговариваясь, отказались. Напряжение в кабинете сгустило воздух до студня, не помогли не веселенькие шторы, не разбросанные мягкие игрушки, одну из которых Анька сейчас нервно теребила.

Насмотревшись вдоволь, увидев то, что, по-видимому, её удовлетворило, психологиня кивнула чему-то известному только ей (если только это не был нервный тик), широко улыбнулась и начала.

—Добрый вечер, Анна, Максим. Обычно я начинаю с вопросов, но с вами хочу изменить устоявшийся порядок вещей и пойти на маленький эксперимент. С чего вы сами хотели бы начать? Что сказать друг другу? Я вас слушаю.

Анька продолжала дуться, разглядывая плюшевого зайца в руках, пауза затягивалась. Макс усмехнулся, чтобы хоть как-то сбить градус этого невыносимого напряжения:

—Ну, пусть она и начинает. Она у нас главный зачинщик. У меня претензий нет.

Аньку будто ударили. Она подскочила, выпрямилась и зашипела:

—Я зачинщик? Ты меня довел до того, что я не могу с тобой разговаривать! Мы пришли сюда, только потому что я сказала: «Либо ты меняешься, либо я ухожу». А ты опять это делаешь, опять переводишь стрелки.

Психологиня лучилась от удовольствия и разве что не облизывалась.

—Максим, я вижу, что вы хотите защититься. Анна, вы говорите о «довели». Давайте попробуем общаться без взаимных обвинений. Опишите, пожалуйста, конкретную ситуацию, которая стала последней каплей. После чего вы решили обратиться к психологу?

—Последняя капля? Да у нас каждый день последняя капля. Например, вчера. Я приготовила ужин. Его любимый, потратила весь вечер. А он пришел с работы, посмотрел на тарелку и сказал: «Я не голоден, поел в офисе». И все. Просто сел за комп и стал играть. Даже не спросил, как прошел мой день. — Анькин голос дрожал, того и гляди, прорвутся слезы и рыдания, которые, Макс знал это по опыту, будет не остановить. Но вместо того, чтобы смолчать, ответил с раздражением, которого не испытывал:

— Ань, ну я же не обязан есть, когда не хочу! Я устал, у меня был тяжелый день, я хотел расслабиться. Я же не знал, что ты там весь вечер старалась! Ты могла просто сказать. Словами.

—Анна, что вы почувствовали в тот момент, когда услышали про «не голоден»?

—Я почувствовала… я почувствовала ненужность. Как будто я старалась для стены. Я вложила в это столько сил, а ему все равно. Я поняла, что я для него — просто мебель. Удобная, красивая, привычная мебель. Вещь.

—Максим, а когда вы это услышали — «я для тебя мебель» — что вы почувствовали?

"Ну, пиздец", — подумал Макс. И в тот момент, помнится, он подумал так же. Но вслух сказал другое.

—Что я почувствовал… Раздражение. Ну чего она придумывает? Ну не поел я. Я вообще не понимаю, из-за чего сыр-бор. Я прихожу домой, стараюсь ей не мешать, ухожу в себя, чтобы не спорить. А она вечно хочет, чтобы я из себя что-то там изображал.

Психологиня аж подалась вперед на своем кресле-троне.

—Вот это очень важный момент. Максим, вы говорите: «Ухожу в себя, чтобы не спорить». Получается, для вас конфликт — это что-то страшное, то чего нужно избегать?

—А что в нем хорошего? Орать друг на друга, выяснять, кто прав, кто виноват? Я устал от этого. Лучше просто помолчать.

Тут Анька не выдержала. В этом-то и проблема. Она никогда не выдерживает.

—Молчать — это твой способ наказать меня! Ты просто игнорируешь меня и делаешь вид, что проблемы нет. А я остаюсь одна со своими мыслями. Я всегда одна!

—Подождите, Анна, давайте по порядку. Вы говорите, что остаетесь одна. А вы рассказывали Максиму о том, что вам нужна поддержка? Или вы ждали, что он сам догадается?

— Я… я думала, это очевидно. Что женщине нужен мужчина, который будет рядом, а не за компом.

—Максим, а вы знаете, какая поддержка нужна Анне? Вы можете сформулировать, что для нее значит «быть рядом»?

—Честно? Я сужу по себе. Я думаю, что если я не бухаю, не скандалю, не изменяю, если я приношу деньги, то все нормально. Я… я не понимаю, чего она хочет. Она хочет, чтобы я смотрел ей в рот? Чтобы я слушал про её подруг и про котиков в интернете?

Анька истерически засмеялась. Тоже одна из её любимых фишек.

—Котиков? Макс, я хочу, чтобы ты хоть иногда спрашивал, как я. Я готовлю, стираю, убираюсь как домработница. В остальное время ты меня просто не замечаешь!

Психологиня закатила густо подведенные глазищи.

—Я вижу ситуацию, которая очень типична. В профессиональных кругах её называют кризисом третьего года отношений. Розовые очки гормональной влюбленности, когда секс стоит на первом месте, спадают, и вы остаетесь один на один с другим человеком. И нужно учиться жить вместе заново. Зачастую, оказывается, что ваш партнер совсем другой человек, не тот, кем вы его считали. И тут главное набраться мудрости и терпения. В вашем случае проблема вполне преодолима, стоит лишь её обсудить. Вот вы, Максим. Вы считаете, что работаете на семью, и это проявление любви. Аня, вы считаете, что забота о быте — это ваша любовь, и вы ждете эмоционального отклика. Вы просто говорите на разных языках. У вас разные языки любви и заботы. Вам нужно заняться изучением новых для себя способов выражения чувств.

"Какой блядский бред!" — подумал Макс.

—Всё, хватит! Я пришел сюда, потому что ты сказала «давай сходим к специалисту». А что я слышу? Что я «недостаточно стараюсь», что я «не понимаю». Ты знаешь, сколько я пахал на эту квартиру? На этих твои котиков? Да я каждый день на работе вкалываю, чтобы ты могла сидеть дома и драматизировать! И, кстати, ты знаешь, сколько стоил мне этот визит?

Анька вскочила с дивана, плюшевый заяц полетел прочь.

—Ты вкалываешь?! А я, по-твоему, что делаю? Я убираю, готовлю, стираю! И я не «драматизирую», я просто хочу, чтобы мой муж был со мной, а не смотрел сквозь меня!

—Давайте не будем повышать тон…

Макс был уже у двери. Сняв с вешалки куртку обернулся.

—Нет уж, спасибо за сеанс! Ты хотела поговорить — я поговорил. Ты хотела к психологу — я пошел. Но я не буду стоять тут и выслушивать, что я плохой муж! Если я тебе такой неугоден — живи сама!

Хлопнула дверь, оборвав Анькино "Макс, подожди! Я не хотела…" Закусив нижнюю губу, она опустилась обратно на диван, закрыла лицо руками и разрыдалась (наконец-то)

"А я хотел! Хотел, чтобы мы просто нормально жили, как все! Но тебе, видно, надо, чтобы я вокруг тебя плясал! Найди себе другого плясуна!" — Макс успел вбежать в закрывающиеся двери лифта и поехал вниз, к пропахшим бензином и молодой листвой московским улицам.

Психологиня поднялась со своего белоснежного кресла. Процокав каблуками к кулеру, поставила перед Анькой стакан воды. Погладила по плечу.

—Анна… У вас есть полчаса, чтобы просто побыть здесь и успокоиться. А потом мы решим, что нам делать дальше. Мы обязательно что-нибудь придумаем. Он вернется.

Анька подняла голову. В её голубых глазах уже не было слез — только решимость. Она отпила из стакана и заправила упавшую на лицо светлую прядь.

Сцена вторая

Бар "Стрела"

В баре "Стрела" фоном играл новоорлеанский джаз. За это Макс его и выбрал. Нечасто в Москве можно услышать Бадди Болдена и Кида Ори. Есть места, где крутят бесподобного Луи, но это все же другое. Обстановка здесь соответствовала музыкальному сопровождению — массивная дубовая стойка, дерево, кожа и хром — все обстоятельное, сделанное на века. Бармен под стать обстановке, виски серебрились сединой, у глаз залегла паутинка морщинок, верхнюю губу украшали тонкие усики как у Кларка Гейбла. Противовесом лощёной голове повесы из Чарльстона времён великой депрессии выступало тело атлета, покрытое вязью татуировок убегавших под закатанные рукава и в распахнутый ворот белоснежной рубашки.

Перед Максом стоял третий за вечер виски со льдом.

—Ещё один? Или уже не спрашивать?

—Наливай. Слушай, бро, а почему "Стрела"?

—А черт его знает. — ответил бармен, ставя перед Максом новый стакан. —Тяжёлый день? Или тяжёлая неделя?

Макс залпом опрокинул в себя виски.

—Неделя? Год! Полтора года! Может, больше. Я, если честно, уже не помню, когда я приходил домой и чувствовал, что это — дом. А не… ну, ты понимаешь.

—Понимаю. Семейные дела?

Макс отвел взгляд.

—Семейные. Жена, психолог, всё как положено. Только толку ноль. Сидим, разговариваем, а она меня не слышит. Я ей говорю — я работаю, я стараюсь. А она мне — ты меня не любишь. Как это понять? А я же для неё! Чтобы все у неё было! Дом, машина, отдых каждые три месяца, фоточки в социальные сети. Захотела кошек. Этих, знаешь, лысых, сфинксов. Противные твари. Меня оторопь берет от одного вида. У нас их три! Три лысые горгульи. Терпеть меня не могут. В тапки гадят. Наливай ещё.

— И что психолог сказал? Обычно они что-то умное советуют.

Макс засмеялся.

—Сказал, что мы «говорим на разных языках». Что я — на языке денег, а она — на языке эмоций. Я это и без нее знал. Просто я думал, что если я приношу деньги — значит, я всё делаю правильно. А она хочет, чтобы я в её глаза смотрел и вникал в её переживания. Ну, это же бред, правда? И психолог как бы на её стороне. Хотя плачу ей я. И это самое интересное. Я плачу двадцать тысяч за час, чтобы меня обвинили в том, что я говорю на языке денег. Парадокс!

—Не бред. Бабы они так устроены. Но я тебя понимаю. Ты вкалываешь, устаёшь, а тебе говорят, что ты плохой муж. Обидно.

Максим посмотрел на бармена с благодарностью.

—Обидно, братишка. — подтверждает он. — Так обидно, что я вышел и хлопнул дверью. И вот сижу тут, пью, а она там, наверное, рыдает. И я чувствую себя виноватым, хотя вроде бы я прав.

—Знаешь, я вот что тебе скажу. Ты сейчас в таком состоянии, что думать о проблемах бесполезно. Ты этим только хуже делаешь. Тебе надо отвлечься. Переключиться. Пока голова не остынет, ты всё равно ничего дельного не придумаешь.

—Отвлечься? Да как тут отвлечёшься? Я вот тут сижу, пью. И что, это помогает? Нет. Только хуже. Каждый глоток — и я снова думаю о ней.

Рядом с новым стаканом лег черный с золотом прямоугольник картона.

— Есть один способ. Тут рядом, десять минут пешком. Массажный салон. Очень хороший. Там не просто массаж — там умеют снимать напряжение. Всё, что у тебя накопилось. И физическое, и эмоциональное.

Максим посмотрел на визитку. «Golden Lotus», ниже — адрес и телефон, без всяких подробностей.

—Массажный салон? Это что, типа дрочильня? Я такое не особо люблю.

Бармен улыбнулся и пожал плечами.

—Почему дрочильня? Я такого не говорил. Я сказал — там умеют расслаблять. Я плохого не посоветую. Ты мужчина, ты устал, тебе надо выдохнуть. А не сидеть тут и самобичеванием заниматься.

Макс и вправду забыл уже, когда в последний раз расслаблялся. Надо бы отказаться и пойти домой, к Аньке мириться, но он продолжал сидеть и вертеть визитку в руках.

—И что мне там сказать? «Здравствуйте, я тут брак не могу починить, сделайте мне скидку»?

Отсмеявшись, бармен ответил:

—Скажи просто: «Мне нужен отдых». А дальше тебя поймут. Ты же не первый, кто приходит после ссоры с женой.

—Ладно. За совет. — Отсалютовав стаканом, Макс выпил.

—За отдых. И за то, чтобы утром голова думала яснее.

Максим допил виски одним глотком, убирал визитку во внутренний карман куртки, и встал, оставив деньги на стойке.

—М-м-м... Наличка. Уважаю. Возвращайся. Если что — я всегда тут.

На улице похолодало. Макс закурил, и пока сигарета тлела, превращаясь в столбик серебристого пепла, решал вызвать такси или попытать счастья в салоне? Достал визитку, посмотрел и решительно повернул в сторону дома, указанного на картоне.

Сцена третья

Golden Lotus

Если это и была дрочильня, то это была респектабельная дрочильня. В салоне «Golden Lotus» горел приглушённый свет, толстые ковры гасили звуки шагов, аромат сандала мешался с лавандой, играла тихая этническая музыка. Женщина-администратор за стойкой встретила Макса идеальной улыбкой и едва уловимым восточным акцентом в безупречном русском произношении.

—Добро пожаловать. Впервые у нас?

—Да. Мне вас рекомендовали, как лучшее место, где можно расслабиться.

—Вы пришли по адресу. Отличный выбор. У нас как раз есть свободная массажистка. Мэй, подойдите, пожалуйста.

Из-за занавески в глубине холла вышла молодая и довольно симпатичная тайка. Лет двадцати пяти, длинные чёрные волосы, тёмные глаза, мягкая улыбка. Миниатюрное тело облегал простой чёрный брючный костюм. Тайка поклонилась, сложив ладони на груди.

—Доблый вечел, сэл. Я Мэй. Я пловозу вас в комнату. — Говорила Мэй с сильным акцентом, почти неразборчиво. Но ведь Макс и не говорить пришёл, верно? Девчонка ему понравилась.

Мэй шла впереди. Макс едва поспевал за ней, отвлекаясь на экзотичную обстановку длинного, с бесчисленными дверями, коридора: тёмные деревянные панели, небольшие масляные светильники вместо электрического света, статуэтки Будды и ещё каких-то восточных божков. Наконец, Мэй отворила дверь, пропуская Макса перед собой.

Комната была небольшой, но уютной. Посредине — массажный стол, укрытый шёлковой простыней, по углам — свечи, создающие тёплый, мерцающий свет, на столике — масла, палочки благовоний. Мэй жестом предложила ему раздеться.

—Позалуйста, лозитесь на зивот.

Макс лег лицом вниз, подложив руки под голову. Мэй мягко, но настойчиво взяла его за запястья, заставив переменить положение, вытянула руки Макса вдоль тела. Лежать так было непривычно и не совсем удобно, но Макс решил не сопротивляться. Налив масло в ладони, Мэй начала растирать его плавными и ритмичными движениями. Руки у неё были на редкость сильными, и удовольствие от массажа перемежалось болью в мышцах, не привыкших к такому обращению.

—Снатяла спина. Вы оцень наплязены, сэл. Все мысцы как камень.

—Работа сидячая, знаешь ли.

Мэй начала с плеч, медленно спускаясь к лопаткам. Макс чувствовал, как уходило скопившиеся за день напряжение.

—Давно работаешь здесь?

—Тли года. Я из Чиангмай. Там училась классисескому тайскому массазу. В хламе. Молтите, сэл, позалуйста.

Она перешла к рукам, разминая ладони и предплечья. Потом спустилась к ногам, аккуратно массируя стопы и икры. Макс почти стонал от удовольствия.

—У тебя золотые ручки, Мэй.

Мэй засмеялась, будто звякнул серебряный колокольчик.

—Спасибо. А тепель пелеволачивайтесь на спину.

Максим перевернулся. Тихо смеясь она натянула на его глаза черную шёлковую маску для сна. Налив новую порцию масла, плавными, почти гипнотизирующими движениями, начала массировать его виски, грудь, плечи, шею.

—Дысите глубзе, сэл. Ласслабьтесь.

Веки Макса отяжелели и стали слипаться. Музыка стала еле слышной. Сознание поплыло, тяжёлые мысли отступили, Макс почти заснул.

—Хорошо… Так хорошо…

Что-то выдернуло его из этого блаженного состояния. Он перестал чувствовать массирующие руки на своем теле, а музыка изменилась, став рваной и ритмичной. Флейта исчезла, на её место пришли барабаны. Макс сдернул с себя маску — комната словно подернулась дымкой, а свет от свечей стал каким-то резким, неестественным. Переведя взгляд, Макс заметил замершую над ним Мэй. Лицо её изменилось, став подобием маски, виденной им в коридоре по дороге сюда.

—Мэй? Всё в порядке?

Она не ответила. Её глаза расширились, зрачки почернели, затопив чернотой весь белок. Улыбка растянулась неестественно широко, обнажая чёрные зубы, чертовски много черных острых треугольных зубов. Потемневшая кожа пошла трещинами, как старый глиняный горшок. Пальцы удлинились, превращаясь в тонкие, костлявые когти.

—Что это за хуйня?! Мэй?!

Она наклонилась к нему, и её лицо оказывается в паре сантиметров. Вместо рта — бездонная яма из которой звучит низкий, гортанный звук.

—Ты хотел ласслабиться? Мэй помозет.

Резким движением чудище вскочило Максу на грудь, вдавливая его в кушетку. Человеческое тело не могло столько весить, на Макса будто бетонная плита навалилась. Острые когти впились глубоко в плечи. Макс пытался закричать, но из горла вырвался только хрип. Свечи начали гаснуть одна за другой, погружая комнату во тьму.

Стряхнув остатки наведенной дремы, Макс сбросил с себя адскую массажистку. Та с хрустом врезалась в стену и осела на пол. Макс прекрасно видел во тьме, но со светом было как-то привычнее. Отломав ножку от табуретки, он обмотал её полотенцем и, обмакнув в масло, поджег от последней оставшейся свечи. Факел больше чадил, но и его света хватало, чтобы понять, что Мэй нигде нет. Сверху раздался костяной перестук. Мэй сидела на потолке, прильнув к нему по-жабьи и вывернув голову на сто восемьдесят градусов. Когти скребли побелку, оставляя глубокие царапины в штукатурке.

—Твою ж мать! Что ты за тварь такая?

Не отрывая от Мэй взгляда, Макс попытался подобраться поближе, расталкивая нагромождение столиков и пуфиков. Сжечь паскудину, и все дела. Голова Мэй начала вращаться против часовой стрелки, будто отвинчиваясь от тела, затем отделилась от плеч и принялась с шипением летать под потолком. Из обрубка шеи свешивались гирлянды тёмных высохших внутренностей.

Максу многое пришлось повидать на своем веку, но даже его стальные нервы не выдержали. Схватив первое, что подвернулось под руку (а подвернулась ему металлическая чаша с розовыми лепестками, плавающими в ароматной воде), он швырнул это в летающую башку, сбив ту метким ударом. Голый, мокрый, пахнущий благовониями, с зажатым в руке дымящим факелом, Макс бросился к двери и выскочил в коридор. Где тут чертов выход? Дернул одну дверь — заперто, вторую — то же самое. Наконец, очередная дверь распахнулась, и Макс понял, что сильнее ошибиться дверью просто невозможно.

Это было довольно большое, ярко освещённое помещение, с сидениями по всему периметру. Что-то вроде комнаты ожидания, где отдыхали сотрудницы, не занятые с клиентами. Сейчас здесь собралось около пятнадцати свободных массажисток.

—Твою ж мать! — От пережитого волнения Макс начал повторяться. Отбросив факел, он ощерился. В свете масляных светильников блеснули острые клыки, увеличивающиеся на глазах. Макс тронул их языком, театральным жестом развел руки: — Ну, что, сучки? Папочка уже здесь.

Твари шипели, сбившись в кучу, но нападать пока не решались. В толпе монструозных баб, как Макс успел заметить, было несколько тварей, подобных Мэй, их лица покрывала будто распрысканная глиняная маска, а головы уже начали вращаться, готовясь отделиться от тел. У двух женщин в зелёных костюмах на руках вместо пальцев росли длинные острые ножи. Макс поежился, представив себе массаж такими вот пальчиками. Животы нескольких массажисток были неестественно раздуты, выдавая беременность на поздних сроках. Эти, беременные, показались Максу самыми опасными. И тут они все бросились на него. Отбив подлетевшую голову в угол, он едва увернулся от ножей зелёной, полоснув по её шее острыми клыками, и краем глаза заметил, как отлетели пуговицы на костюме одной из беременных, явив блестящий раздутый, тёмный живот. По животу пробежала трещина из которой выбрался сморщенный карлик, соединённый пуповиной со своей матерью. Мать подняла новорожденного, раскрутила и запустила им в Макса. Макс не успел отклониться, занятый яремной веной очередной твари, и карлик оседлал его, обвив шею кривыми ножками, запустил острые коготки в уши Максу. Макс взревел от боли и попытался сбросить седока, ударяясь спиной о стену. Это не помогло. Уродец начал обматывать шею Макса пуповиной, связывающей его с матерью. От отчаяния и по наитию Макс попытался разорвав пуповину, но та была чертовски прочной. Скривившись отвращения, Макс её перегрыз. Хватка ослабла, уродливый младенец рассыпался прахом, но во рту у Макса поселился отвратительный гнилостный привкус.

Монстробабы напирали. Макс выдыхался, отражая и их нападения. За дверью раздалась какая-то возня и приглушенные крики. Дверь со стуком распахнулась и в комнату влетела разгоряченная Анька. Грудь её нового свитшота с забавными котятами была залита свежей кровью, волосы растрепаны, а глаза сияли от возбуждения.

—Решил, значит, повеселиться без меня?

—А ты чего так долго? А если бы меня здесь бабы съели?

—Так тебе и надо.

—Вот эту зелёную попробуй. Они здесь самые вкусные.

Твари продолжали атаковать. Макс и Анька бились с ними плечом к плечу, смеясь и перебрасываясь отрывистыми фразами. "Все же семья это счастье" — думал Макс, отфутболивая очередную летающую голову со свисающими шуршащими лентами кишок.

Эпилог

—Ты опять отказался от ужина, который я для тебя приготовила! Я эту психологиню две недели уговаривала нас принять! Почему ты не захотел её выпить?

—Прости дорогая, слишком вжился в роль. Но недурно же вышло в итоге? Азиатская кухня, конечно, не из тех, что хочешь видеть на столе изо дня в день, но ради разнообразия очень не плоха и довольно пикантна.

—Максимилиан, ты опять ведешь себя как столетний мальчишка!

—Ну не сердись, не сердись, Аннушка. Не будем же мы устраивать сцену посреди дороги? Прибавь скорость, скоро уже рассвет.

—Нам нужен новый психолог. Кто-нибудь поумнее. И без такого количества ботокса, ботокс неприятно горчит. В конце концов, кризис третей сотни лет никто не отменял.

Глава первая Тракт

Глава вторая Тракт

Смеркалось. Деревья по обе стороны от дороги отбрасывали густую тень, и копошение тел в этом мраке было особенно отвратительным. Мусю, капризничавшую весь день, сморило. Поднявшийся ледяной ветер норовил пробраться под одежду и выстудить последние крохи тепла. Отец, пытавшийся поддерживать нас разговорами весь этот долгий страшный день, сдался и замолчал, только погонял усталую кобыленку, тащившую телегу из последних своих лошадиных сил. Сил этих оставалось немного, и мы каждую минуту опасались того, что лошадка наша падет, оставив нас без последней защиты и надежды. Уставшие, замерзшие и отчаявшиеся пешими мы не протянули бы и четверти часа.

А мертвые продолжали идти. Выходили из под сумеречного полога тайги, ковыляли за телегой, протягивая нам вслед скрюченные, чёрные от мокрой земли руки и неизбежно отставали. Их место занимали новые, будто само наше присутствие, звуки дыхания и биение сердец пробуждали их от смертного сна, толкая на новые попытки догнать, удержать, согреться от чужой жизни и через это заново ощутить себя живыми.

Колеса телеги запрыгали по бревнам накатанного моста, переброшенного через неширокую речку. Мутная после дождя, она весело журчала по своему каменистому ложу. Здесь, на мосту, острый запах речной воды перебивал дух жжёного сахара с примесью гнили, который распространяли вокруг себя ходячие трупы. Краткий момент облегчения сменился паникой. Перед мостом дорога делала поворот, и нам не было видно того, что ждало нас впереди. Впереди же, на расстоянии в полверсты, едва переставляя одеревеневшие ноги, навстречу нам двигалась ещё одна толпа мертвых.

Привстав, отец посмотрел вперед, затем оглянулся. Тихонько заплакала Груня. Мама прижимала к себе спящую Мусю и беззвучно шептала молитвы. Я бессознательно ухватился за руку брата Миши. Он сжал мою ладонь. В расширившихся глазах Миши плескался страх, а ведь отважнее человека, чем мой брат, мне встречать не доводилось. Глядя на него, и я испугался по-настоящему. Весь предыдущий день моя фантазия выдавала мне картины счастливого избавления, заканчивавшийся непременно нашим возвращением в Москву. В этот момент я, наверное, впервые понял, почувствовал, что все может окончится дурно.

—Держитесь крепче, — бросил отец и натянул вожжи.

Лошадь (откуда только силы взялись?), напуганная не меньше нас, резво рванула вперед, и мне показалось, что отец отважился на сущее самоубийство, что он хочет врезаться в толпу и попытаться проскочить её насквозь. Однако, я ошибся. Отец заметил то, что оставалось скрытым от нас. Сразу за мостом, почти невидимый с дороги, находился съезд на просёлочную дорогу. Узкая, в две колеи, заросшая сорной травой, местами затопленная, тем не менее, она не производила впечатление заброшенной. Нам оставалось только молиться, чтобы дорога эта вывела нас к живым людям.

Спасительный путь, открывшийся нам в последнее мгновение перед неизбежной гибелью, имел и недостатки. Лес вплотную поступал к дороге, ветви деревьев смыкались над ней, образуя туннель. Здесь было темнее. И уже ничто не отделяло нас от тянущихся из этой тьмы жадных, покрытых язвами, рук с содранными ногтями.

Заплакала проснувшаяся от тряски Муся. Отец, знай, подстегивал кобылку, и та не подводила. Маман продолжала молиться, и Груня, вставшая на колени тут же, среди тюков, вторила ей и часто крестилась. Мокрые ветки стегали меня по лицу, и каждый раз мне казалось, что это холодные пальцы мертвецов касаются моих щёк и лба. Если бы не присутствие отца и Миши, клянусь, я бы разрыдался, бросился к маман, ища утешения, как делал это в детстве, уткнулся бы в её юбки, пахнувшие лавандой... Но грубая шерстяная юбка, которую маман носила ныне, пахла сыростью и пылью, да и мне уже восемь, я мужчина, и просто обязан держать себя в руках.

Где-то в глубине тайги раздался протяжный глухой гул, будто великан ударил в гигантский подземный колокол. Звук этот подействовал на мертвецов самым чудесным образом. Застыв на мгновение, они тут же теряли к нам интерес, разворачивались и втягивались в лесную чащу. Вскоре вокруг дороги не осталось никого. Через несколько вёрст дорогу нам преградил завал из нескольких упавших деревьев, судя по всему, рукотворный. Отец спешился и пошел осмотреть препятствие, наказав нам оставаться на месте. Вроде, ничего поменялось вокруг— та же тайга, ночь, успевшая окончательно вступить в свои права, порывы злого ветра, налетавшего с востока, бледная луна, едва проглядывавшая сквозь сплетение ветвей, но чувства подсказывали — где-то поблизости живут, эти места обитаемы. И хозяева появились.

Увидев существ, вышедших из-за баррикады, перегородившей проезд, Муся испуганно заревела. Груня вскрикнула и спряталась за спину Миши, тут же мужественно расправившего плечи. Я чуть было не последовал примеру маленькой сестрёнки, и было от чего. На дорогу выходили волки на двух ногах, прямостоящие, как мы с вами. Из ощеренных пастей валили клубы пара. Влажные клыки отражали мертвенный лунный свет, а глаза светились алыми угольками вторя зажатым в лапах, факелам. Волков было около полудюжины, трое окружили отца, остальные двинулись к телеге. Обмерев от страха, я не сразу понял, что это люди, накинувшие на себя волчьи шкуры, выделанные и сшитые таким образом, что волчья морда оказывалась на уровне человеческого лица. От визитёров пахло дымом и какими-то пряностями. Когда шедший впереди остальных заговорил, голос его прозвучал глухо и как-то безжизненно, видимо, искажённый маской.

—Слазьте. — Скомандовал он и факелом указал на дорогу позади телеги. —Становитесь тут и скидывайте одежу.

—Но послушайте, дети... — Начала маман, но была жестко прервана.

—Скидывайте одежу.

Нас грубо раздели донага, и тщательно осмотрели. Я внутренне содрогался от нестерпимого стыда, злости, собственного бессилия и старался не смотреть на остальных. Отец, насколько я мог заметить при подобных обстоятельствах, так же подвергся этой унизительной процедуре.

—Рот. Открой шире рот. — Один из ряженых грубо схватил меня за подбородок и заглянул в рот, подсвечивая себе факелом.

Ног от холода я уже не чувствовал, тело, против моей воли, била крупная дрожь. Облачиться в своё нам не позволили. Удовлетворившись осмотром, кинули на телегу мешок с тряпьем, в котором мы с горем пополам выбрали себе по костюму. Нынешние обноски походили на наши добротные крестьянские одежды, как те, в свою очередь, на бархатные бриджи и туфли с пряжкой, которые я носил когда-то в Москве. С тех пор, как мы покинули наш родной город, положение наше лишь ухудшалось.

После осмотра и переодевания, отцу приказали распрячь лошадку, телегу же со всем нашим имуществом попросту подожгли.

Процессия, окружённая факельщиками долго двигалась в непроглядной темноте. Первым признаком близкого жилья стал лай дворовых псов.

—Кем бы они не были, мой друг, живут они как обычные люди. А значит, нам нечего опасаться. — Шепнул отец маман, когда мы входили в деревню.

Деревня, обнесённая высоким частоколом по примеру старорусских селений, про которые нам с братом рассказывал наш гувернёр мсье Дюпре, поражала своей бедностью и была совсем не похожа на те русские сёла, которые мы проезжали по дороге в своё имение под Рязанью. Серые, крытые дранкой, выцветшие от непогоды, избы слепо пялились крохотными оконцами, затянутыми бычьим пузырем вместо стекла. Пространство между изб и дворовых строений представляло собой жидкое месиво из грязи. Тем не менее, это была обычная деревня, где в хлевах мычали коровы, а за водой ходили к общему, одному на улицу, колодцу. Возможно, попади мы сюда при иных обстоятельствах, она могла бы показаться мне даже уютной.

Мы вышли на небольшую площадь, полную народа. Наряду с мужиками, здесь были бабы и даже дети. Напряжение, сковывавшее меня, схлынуло, на его место пришла надежда, что кошмарный сон последних дней позади, что все теперь как-то наладится и будет хорошо. Посреди площади, особняком ото всех, стоял высокий старик с длинной белой бородой и ястребиным носом. К нему нас и подвели люди в волчьих масках.

—Здравы будьте, люди добрые. Откель путь держите и куда? Каким ветром занесло вас в нашу глушь? — старик говорил ласково, как добрый дедушка, но взгляд, оценивающий нас, оставался холодным.

Отец сделал шаг вперед.

—Здравствуйте. Погорельцы мы. С Рязанщины. Лавку скобяных изделий держали. Там же, в задних комнатах с детишками и проживали. А как сгорела лавка, собрали уцелевшие пожитки и решили счастья в Сибири попытать. В Иркутск путь держали, да сбились с пути. Не откажите в приюте, будьте милостивы. Детки совсем из сил выбились. Нам бы подкрепиться чем и переночевать, а там мы уйдем.

—Хитёр ты, барин. — Усмехнулся старик. — Хитри, да хвост береги. Хитрый Митрий, простоват Ипат. Да только, вашу милость-то издалека видать. И детки ваши, бьюсь об заклад, к скобяной лавке-то и близко не подходили за жизь. По-русски-то разумеют, или все больше по хранцузски? Признавайся: из каторжан? Беглые? Не боись, не боись. Мы, хоть на отшибе, но про вашего брата наслышаны.

—Прав ты, старик, признаю. Но мы не беглые. Не ищут нас. Того можешь не опасаться.

—Слышали? — обратился старик к народу. — Успокоил нас барин, спасибо. Мы, мил человек, давно ни царя, ни полиции не опасаемся. Есть у нас чего бояться. Али не приметили чего по пути?

Отец признался, что приметили и честно поведал историю наших злоключений.

—За честность спаси Бог. — Сказал старик, когда отец закончил свой рассказ. — Беглые вы аль нет, нас ты можешь не страшаться. Здесь иных-то и нет. Кто от гонений на веру в тайгу утёк, кто от барского кнута, а кто и от царского суда. Люд у нас отчаянный, да жить всем охота. А сейчас я вам поведаю, что за напасть пришла в эти края.

Началось все около двух лет назад, по зиме. Начали пропадать люди. Сначала не возвращались ушедшие в тайгу по одиночке. Потом стали исчезать целыми отрядами, отправившись на поиски или по какой иной нужде. Настало время, когда за частокол, окружавший поселение, и ступить стало страшно. В безлунные ночи что-то выходило из леса, бродило вокруг забора, звало. Некоторые уходили на этот зов. Этих больше никто не видел. Потом появился гул из под земли, который мы слышали сегодня на дороге. Что это за гул — никому не известно. Только с его появлением ушёл весь зверь из тайги. Следом появилась хворь. С заболевшими все происходит так, как случилось с нашими попутчиками: умирает человек в муках, покрытый нарывами, а ночью встает и бродит по тайге в поисках живых. Восставшие подчиняются гулу. И творится такое по всем селениям в округе. Те, кто не совладал с тьмой, пали. Несколько таких вымерших деревень, стоящих вдоль тракта, мы видели своими глазами. Кто поумнее успели, сбежали, подались в чужие края.

—Нам, барин, бежать окромя плахи некуда. Вот и стоим. Заразе в меру сил супротивляемся. Так что не обессудь, вас до поры мы в амбаре запрем. Хворь-то иной раз не сразу признаки дает. Пару дней посидите, а там, глядишь, все слава Богу сложится, так мы вас и выпустим. — закончил свой рассказ старик.

Продолжение следует

Начало Тракт

Сентябрь до сей поры радовал тёплой и ясной погодой, и, хотя ночами уже подмораживало, настоящее осеннее ненастье ещё не наступило. День прошёл в волнениях и попытках облегчить страдания наших больных. Молчаливый возничий, имя которого стёрлось из моей памяти, лежал в беспамятстве, а Прохор Игнатов метался и кричал в бреду, порываясь куда-то идти и не имея сил подняться. На лицах обоих наших спутников выступила алая сыпь, которая на глазах воспалялась и превращалась в багровые нарывы. От больных несло прелью и жженым сахаром, находиться подле них было тяжело.

К вечеру затянул мелкий промозглый дождь. Дорогу размыло, и место нашей ночёвки под телегой превратилось в жидкую грязь. За день мы с Мишей собрали достаточно хвороста, сложив под кроной могучего кедра. Его широкая крона немного защищала от холодных струй, и костер решено было развести под кедром. Муся спала, по самый нос укутанная в овчинный тулуп. Оставив женщин поддерживать огонь, отец отправился в лес за лапником для навеса, взяв с собой Мишу. Я хотел пойти с ними, но отец запретил, повелев остаться защищать маман с Груней и собирать траву для лошадки. Вернулись они затемно. Никто из нас навесов или шалашей никогда не строил, но на помощь пришла Груня, выросшая в деревне, и дело заспорилось.

Переночевали ужасно. Капли шипели на дровах, и костер почти не грел, лишь дымил. Навес, хоть и удерживал воду, льющую сверху, но никак не защищал от косого дождя, задуваемого ветром со стороны. Больные бились в горячее и стонали, отец не ложился, был при них, смачивая их воспалённые рты водой из фляги. Мы вымокли и продрогли, Муся капризничала, а наступившее утро не принесло надежды на перемены в погоде. Дождь все так же сыпал с низкого, затянутого серой пеленой небосвода, мокрая, понурая тайга обступала раскисший тракт.

К полудню отмучился безымянный возничий, следом за ним отправился в царствие божие и хороший человек Прохор Игнатов. Рыть было нечем, и отец принял решение снести покойников в овражек. Сгребая руками размокшую землю, мы, как смогли, засыпали тела, надеясь, что дикие звери не разроют неглубокую могилу и не потревожат останки наших спутников. Для памяти над могилой установили крест из двух палок, скреплённых лентой, которую маман оторвала от нижней юбки. Отец прочитал молитву.

Поели кое-как. Хлеба оставалось мало. Маман убрала половину, остальное разделив между нами.

—Дорогу размыло, далеко не уедем. — сказал отец. — Заночуем здесь. Даст Бог, к утру дождь перестанет.

Маман с тревогой взглянула на него, но промолчала, лишь крепче прижав к себе Мусю.

—Пойдем, Миша. Нужно нарубить лапника и перестроить наш навес. Есть у меня идея.

Они ушли. Мы с Груней напоили лошадку и занялись костром.

Было ли мне страшно? Не припомню, что я боялся за себя. Я был ребёнком, а в таком возрасте лишения переживаются проще. Я очень жалел маман и Мусю. Родителям приходилось куда хуже, особенно отцу. Думаю, он тысячи раз проклинал себя за то, что не нашёл в себе сил порвать с семьёй, и что по его вине мы оказались в столь плачевных обстоятельствах. Маман, несчастная маман, первая красавица Москвы, ещё вчера блиставшая на балах, закутанная в серую бабью шаль поверх душегрейки, безропотно сносила ненастья, полагая, что это все же лучше, чем разлука с любимым мужем или детьми. О чем думал Миша? Мне так и не выпало расспросить про то брата.

Дождь то стихал, то принимался с новой силой. Руки коченели, а тело под вымокшей насквозь одеждой била крупная дрожь. Под новым навесом было почти сухо, и со временем, прижавшись и согреваясь от тел друг друга, мы задремали.

Проснулся я не от шороха, звука треснувшей ветки или звериного рыка. Наоборот, проснувшись от внутреннего толчка, я поразился тишине, укрывшей тайгу как одеяло. Дождь перестал, в костре не постреливали дрова, ни одна ветка не шевелилась от дуновения ветра. Вместе с тем, на меня навалилось чувство нереальности происходящего, как бывает во сне. Я привстал и огляделся. В предрассветных сумерках можно было разглядеть очертания деревьев, туман, стелющийся между ними и какие-то силуэты, бредущие в этом тумане. Силуэты двигались так медленно, что приходилось долго всматриваться, чтобы уловить изменения в их положении. Но они двигались. В ближайшем я, к своему ужасу, узнал Прохора. От накатившего страха сердце окатила ледяная волна. Протянув руку, я тронул отца за плечо, когда тот открыл глаза, прижал палец к губам и кивнул в сторону леса. Отец сел, некоторое время он наблюдал за туманом, затем, стараясь не шуметь, поднял всех.

Пока папа с Груней запрягали, а маман старалась не дать Мусе заплакать, мы с Мишей бегом перенесли вещи в телегу. Тронулись, поминутно оглядываясь. Колеса вязли в глине и лошадка выбивалась из сил, таща по размытой дороге тяжелую телегу. Над тайгой занимался рассвет. Солнечные лучи били сквозь кроны, разгоняя клочья тумана, обнажая то, что скрывалось в нём. Между стволами деревьев, брели человеческие фигуры. Это было кошмарное зрелище. Одежда на них давно превратилась в лохмотья, кожу покрывали гниющие язвы. У одного из глаза торчал сучок, но он шел, не обращая на него никакого внимания. У другого плоть с лица свисала лоскутами, обнажая кости черепа. Я видел женщину с разорванным животом, она брела, топча собственные внутренности, и видел другую, с разбухшим трупиком младенца на руках, которого она прижимала к отвислой груди с чёрным разложившимся сосцом. Все они двигались по направлению к нам, плелись вслед за нашей телегой.

Мы ехали медленно, но все же куда быстрее, чем могли передвигаться эти живые трупы. И одно это спасало нас до сих пор.

— Крепитесь. — Успокаивал нас отец, и натягивал вожжи. Он пытался говорить спокойно и уверенно, но голос звенел, предавая его. — Все же это не глухой угол, а проезжий тракт. Даже если никто не встретится, часах в десяти будет почтовый ям. А там люди.

Но то ли отец ошибся в расчетах, то ли ехали мы медленнее, чем казалось, но ни через десять часов, ни позже, до почтового яма мы не добрались. Деревни, что мы проезжали за это время были безлюдны и заброшены, и навстречу нам не попалось ни одной телеги. Не было слышно птичьих голосов, лишь шорохи и шелест, с которыми шла по лесу гниющая армия мёртвых.

На тайгу опускалась ещё одна ночь.

Продолжение следует