HornedRat

о войне полов и видов

Сцена первая

Психологиня

Психологиня была довольно симпатичной бабой лет сорока. Её не портили ни пристрастие к инъекционной косметологии, ни прическа, больше всего напоминающая шлем античного воина. Чтобы откровенно не пялится на округлые коленки этой горячей стервы, выступавшие из-под строгой офисной юбки, Макс разглядывал веселенькие жёлтые шторы. За ними на Москву опускался вечер, загорались первые окна, шумело никогда не умолкающее Садовое кольцо.

Анька демонстративно дулась и жалась к противоположному углу дивана, на который психологиня указала им царственным жестом, предлагая устраиваться поудобнее. От чая и кофе, не сговариваясь, отказались. Напряжение в кабинете сгустило воздух до студня, не помогли не веселенькие шторы, не разбросанные мягкие игрушки, одну из которых Анька сейчас нервно теребила.

Насмотревшись вдоволь, увидев то, что, по-видимому, её удовлетворило, психологиня кивнула чему-то известному только ей (если только это не был нервный тик), широко улыбнулась и начала.

—Добрый вечер, Анна, Максим. Обычно я начинаю с вопросов, но с вами хочу изменить устоявшийся порядок вещей и пойти на маленький эксперимент. С чего вы сами хотели бы начать? Что сказать друг другу? Я вас слушаю.

Анька продолжала дуться, разглядывая плюшевого зайца в руках, пауза затягивалась. Макс усмехнулся, чтобы хоть как-то сбить градус этого невыносимого напряжения:

—Ну, пусть она и начинает. Она у нас главный зачинщик. У меня претензий нет.

Аньку будто ударили. Она подскочила, выпрямилась и зашипела:

—Я зачинщик? Ты меня довел до того, что я не могу с тобой разговаривать! Мы пришли сюда, только потому что я сказала: «Либо ты меняешься, либо я ухожу». А ты опять это делаешь, опять переводишь стрелки.

Психологиня лучилась от удовольствия и разве что не облизывалась.

—Максим, я вижу, что вы хотите защититься. Анна, вы говорите о «довели». Давайте попробуем общаться без взаимных обвинений. Опишите, пожалуйста, конкретную ситуацию, которая стала последней каплей. После чего вы решили обратиться к психологу?

—Последняя капля? Да у нас каждый день последняя капля. Например, вчера. Я приготовила ужин. Его любимый, потратила весь вечер. А он пришел с работы, посмотрел на тарелку и сказал: «Я не голоден, поел в офисе». И все. Просто сел за комп и стал играть. Даже не спросил, как прошел мой день. — Анькин голос дрожал, того и гляди, прорвутся слезы и рыдания, которые, Макс знал это по опыту, будет не остановить. Но вместо того, чтобы смолчать, ответил с раздражением, которого не испытывал:

— Ань, ну я же не обязан есть, когда не хочу! Я устал, у меня был тяжелый день, я хотел расслабиться. Я же не знал, что ты там весь вечер старалась! Ты могла просто сказать. Словами.

—Анна, что вы почувствовали в тот момент, когда услышали про «не голоден»?

—Я почувствовала… я почувствовала ненужность. Как будто я старалась для стены. Я вложила в это столько сил, а ему все равно. Я поняла, что я для него — просто мебель. Удобная, красивая, привычная мебель. Вещь.

—Максим, а когда вы это услышали — «я для тебя мебель» — что вы почувствовали?

"Ну, пиздец", — подумал Макс. И в тот момент, помнится, он подумал так же. Но вслух сказал другое.

—Что я почувствовал… Раздражение. Ну чего она придумывает? Ну не поел я. Я вообще не понимаю, из-за чего сыр-бор. Я прихожу домой, стараюсь ей не мешать, ухожу в себя, чтобы не спорить. А она вечно хочет, чтобы я из себя что-то там изображал.

Психологиня аж подалась вперед на своем кресле-троне.

—Вот это очень важный момент. Максим, вы говорите: «Ухожу в себя, чтобы не спорить». Получается, для вас конфликт — это что-то страшное, то чего нужно избегать?

—А что в нем хорошего? Орать друг на друга, выяснять, кто прав, кто виноват? Я устал от этого. Лучше просто помолчать.

Тут Анька не выдержала. В этом-то и проблема. Она никогда не выдерживает.

—Молчать — это твой способ наказать меня! Ты просто игнорируешь меня и делаешь вид, что проблемы нет. А я остаюсь одна со своими мыслями. Я всегда одна!

—Подождите, Анна, давайте по порядку. Вы говорите, что остаетесь одна. А вы рассказывали Максиму о том, что вам нужна поддержка? Или вы ждали, что он сам догадается?

— Я… я думала, это очевидно. Что женщине нужен мужчина, который будет рядом, а не за компом.

—Максим, а вы знаете, какая поддержка нужна Анне? Вы можете сформулировать, что для нее значит «быть рядом»?

—Честно? Я сужу по себе. Я думаю, что если я не бухаю, не скандалю, не изменяю, если я приношу деньги, то все нормально. Я… я не понимаю, чего она хочет. Она хочет, чтобы я смотрел ей в рот? Чтобы я слушал про её подруг и про котиков в интернете?

Анька истерически засмеялась. Тоже одна из её любимых фишек.

—Котиков? Макс, я хочу, чтобы ты хоть иногда спрашивал, как я. Я готовлю, стираю, убираюсь как домработница. В остальное время ты меня просто не замечаешь!

Психологиня закатила густо подведенные глазищи.

—Я вижу ситуацию, которая очень типична. В профессиональных кругах её называют кризисом третьего года отношений. Розовые очки гормональной влюбленности, когда секс стоит на первом месте, спадают, и вы остаетесь один на один с другим человеком. И нужно учиться жить вместе заново. Зачастую, оказывается, что ваш партнер совсем другой человек, не тот, кем вы его считали. И тут главное набраться мудрости и терпения. В вашем случае проблема вполне преодолима, стоит лишь её обсудить. Вот вы, Максим. Вы считаете, что работаете на семью, и это проявление любви. Аня, вы считаете, что забота о быте — это ваша любовь, и вы ждете эмоционального отклика. Вы просто говорите на разных языках. У вас разные языки любви и заботы. Вам нужно заняться изучением новых для себя способов выражения чувств.

"Какой блядский бред!" — подумал Макс.

—Всё, хватит! Я пришел сюда, потому что ты сказала «давай сходим к специалисту». А что я слышу? Что я «недостаточно стараюсь», что я «не понимаю». Ты знаешь, сколько я пахал на эту квартиру? На этих твои котиков? Да я каждый день на работе вкалываю, чтобы ты могла сидеть дома и драматизировать! И, кстати, ты знаешь, сколько стоил мне этот визит?

Анька вскочила с дивана, плюшевый заяц полетел прочь.

—Ты вкалываешь?! А я, по-твоему, что делаю? Я убираю, готовлю, стираю! И я не «драматизирую», я просто хочу, чтобы мой муж был со мной, а не смотрел сквозь меня!

—Давайте не будем повышать тон…

Макс был уже у двери. Сняв с вешалки куртку обернулся.

—Нет уж, спасибо за сеанс! Ты хотела поговорить — я поговорил. Ты хотела к психологу — я пошел. Но я не буду стоять тут и выслушивать, что я плохой муж! Если я тебе такой неугоден — живи сама!

Хлопнула дверь, оборвав Анькино "Макс, подожди! Я не хотела…" Закусив нижнюю губу, она опустилась обратно на диван, закрыла лицо руками и разрыдалась (наконец-то)

"А я хотел! Хотел, чтобы мы просто нормально жили, как все! Но тебе, видно, надо, чтобы я вокруг тебя плясал! Найди себе другого плясуна!" — Макс успел вбежать в закрывающиеся двери лифта и поехал вниз, к пропахшим бензином и молодой листвой московским улицам.

Психологиня поднялась со своего белоснежного кресла. Процокав каблуками к кулеру, поставила перед Анькой стакан воды. Погладила по плечу.

—Анна… У вас есть полчаса, чтобы просто побыть здесь и успокоиться. А потом мы решим, что нам делать дальше. Мы обязательно что-нибудь придумаем. Он вернется.

Анька подняла голову. В её голубых глазах уже не было слез — только решимость. Она отпила из стакана и заправила упавшую на лицо светлую прядь.

Сцена вторая

Бар "Стрела"

В баре "Стрела" фоном играл новоорлеанский джаз. За это Макс его и выбрал. Нечасто в Москве можно услышать Бадди Болдена и Кида Ори. Есть места, где крутят бесподобного Луи, но это все же другое. Обстановка здесь соответствовала музыкальному сопровождению — массивная дубовая стойка, дерево, кожа и хром — все обстоятельное, сделанное на века. Бармен под стать обстановке, виски серебрились сединой, у глаз залегла паутинка морщинок, верхнюю губу украшали тонкие усики как у Кларка Гейбла. Противовесом лощёной голове повесы из Чарльстона времён великой депрессии выступало тело атлета, покрытое вязью татуировок убегавших под закатанные рукава и в распахнутый ворот белоснежной рубашки.

Перед Максом стоял третий за вечер виски со льдом.

—Ещё один? Или уже не спрашивать?

—Наливай. Слушай, бро, а почему "Стрела"?

—А черт его знает. — ответил бармен, ставя перед Максом новый стакан. —Тяжёлый день? Или тяжёлая неделя?

Макс залпом опрокинул в себя виски.

—Неделя? Год! Полтора года! Может, больше. Я, если честно, уже не помню, когда я приходил домой и чувствовал, что это — дом. А не… ну, ты понимаешь.

—Понимаю. Семейные дела?

Макс отвел взгляд.

—Семейные. Жена, психолог, всё как положено. Только толку ноль. Сидим, разговариваем, а она меня не слышит. Я ей говорю — я работаю, я стараюсь. А она мне — ты меня не любишь. Как это понять? А я же для неё! Чтобы все у неё было! Дом, машина, отдых каждые три месяца, фоточки в социальные сети. Захотела кошек. Этих, знаешь, лысых, сфинксов. Противные твари. Меня оторопь берет от одного вида. У нас их три! Три лысые горгульи. Терпеть меня не могут. В тапки гадят. Наливай ещё.

— И что психолог сказал? Обычно они что-то умное советуют.

Макс засмеялся.

—Сказал, что мы «говорим на разных языках». Что я — на языке денег, а она — на языке эмоций. Я это и без нее знал. Просто я думал, что если я приношу деньги — значит, я всё делаю правильно. А она хочет, чтобы я в её глаза смотрел и вникал в её переживания. Ну, это же бред, правда? И психолог как бы на её стороне. Хотя плачу ей я. И это самое интересное. Я плачу двадцать тысяч за час, чтобы меня обвинили в том, что я говорю на языке денег. Парадокс!

—Не бред. Бабы они так устроены. Но я тебя понимаю. Ты вкалываешь, устаёшь, а тебе говорят, что ты плохой муж. Обидно.

Максим посмотрел на бармена с благодарностью.

—Обидно, братишка. — подтверждает он. — Так обидно, что я вышел и хлопнул дверью. И вот сижу тут, пью, а она там, наверное, рыдает. И я чувствую себя виноватым, хотя вроде бы я прав.

—Знаешь, я вот что тебе скажу. Ты сейчас в таком состоянии, что думать о проблемах бесполезно. Ты этим только хуже делаешь. Тебе надо отвлечься. Переключиться. Пока голова не остынет, ты всё равно ничего дельного не придумаешь.

—Отвлечься? Да как тут отвлечёшься? Я вот тут сижу, пью. И что, это помогает? Нет. Только хуже. Каждый глоток — и я снова думаю о ней.

Рядом с новым стаканом лег черный с золотом прямоугольник картона.

— Есть один способ. Тут рядом, десять минут пешком. Массажный салон. Очень хороший. Там не просто массаж — там умеют снимать напряжение. Всё, что у тебя накопилось. И физическое, и эмоциональное.

Максим посмотрел на визитку. «Golden Lotus», ниже — адрес и телефон, без всяких подробностей.

—Массажный салон? Это что, типа дрочильня? Я такое не особо люблю.

Бармен улыбнулся и пожал плечами.

—Почему дрочильня? Я такого не говорил. Я сказал — там умеют расслаблять. Я плохого не посоветую. Ты мужчина, ты устал, тебе надо выдохнуть. А не сидеть тут и самобичеванием заниматься.

Макс и вправду забыл уже, когда в последний раз расслаблялся. Надо бы отказаться и пойти домой, к Аньке мириться, но он продолжал сидеть и вертеть визитку в руках.

—И что мне там сказать? «Здравствуйте, я тут брак не могу починить, сделайте мне скидку»?

Отсмеявшись, бармен ответил:

—Скажи просто: «Мне нужен отдых». А дальше тебя поймут. Ты же не первый, кто приходит после ссоры с женой.

—Ладно. За совет. — Отсалютовав стаканом, Макс выпил.

—За отдых. И за то, чтобы утром голова думала яснее.

Максим допил виски одним глотком, убирал визитку во внутренний карман куртки, и встал, оставив деньги на стойке.

—М-м-м... Наличка. Уважаю. Возвращайся. Если что — я всегда тут.

На улице похолодало. Макс закурил, и пока сигарета тлела, превращаясь в столбик серебристого пепла, решал вызвать такси или попытать счастья в салоне? Достал визитку, посмотрел и решительно повернул в сторону дома, указанного на картоне.

Сцена третья

Golden Lotus

Если это и была дрочильня, то это была респектабельная дрочильня. В салоне «Golden Lotus» горел приглушённый свет, толстые ковры гасили звуки шагов, аромат сандала мешался с лавандой, играла тихая этническая музыка. Женщина-администратор за стойкой встретила Макса идеальной улыбкой и едва уловимым восточным акцентом в безупречном русском произношении.

—Добро пожаловать. Впервые у нас?

—Да. Мне вас рекомендовали, как лучшее место, где можно расслабиться.

—Вы пришли по адресу. Отличный выбор. У нас как раз есть свободная массажистка. Мэй, подойдите, пожалуйста.

Из-за занавески в глубине холла вышла молодая и довольно симпатичная тайка. Лет двадцати пяти, длинные чёрные волосы, тёмные глаза, мягкая улыбка. Миниатюрное тело облегал простой чёрный брючный костюм. Тайка поклонилась, сложив ладони на груди.

—Доблый вечел, сэл. Я Мэй. Я пловозу вас в комнату. — Говорила Мэй с сильным акцентом, почти неразборчиво. Но ведь Макс и не говорить пришёл, верно? Девчонка ему понравилась.

Мэй шла впереди. Макс едва поспевал за ней, отвлекаясь на экзотичную обстановку длинного, с бесчисленными дверями, коридора: тёмные деревянные панели, небольшие масляные светильники вместо электрического света, статуэтки Будды и ещё каких-то восточных божков. Наконец, Мэй отворила дверь, пропуская Макса перед собой.

Комната была небольшой, но уютной. Посредине — массажный стол, укрытый шёлковой простыней, по углам — свечи, создающие тёплый, мерцающий свет, на столике — масла, палочки благовоний. Мэй жестом предложила ему раздеться.

—Позалуйста, лозитесь на зивот.

Макс лег лицом вниз, подложив руки под голову. Мэй мягко, но настойчиво взяла его за запястья, заставив переменить положение, вытянула руки Макса вдоль тела. Лежать так было непривычно и не совсем удобно, но Макс решил не сопротивляться. Налив масло в ладони, Мэй начала растирать его плавными и ритмичными движениями. Руки у неё были на редкость сильными, и удовольствие от массажа перемежалось болью в мышцах, не привыкших к такому обращению.

—Снатяла спина. Вы оцень наплязены, сэл. Все мысцы как камень.

—Работа сидячая, знаешь ли.

Мэй начала с плеч, медленно спускаясь к лопаткам. Макс чувствовал, как уходило скопившиеся за день напряжение.

—Давно работаешь здесь?

—Тли года. Я из Чиангмай. Там училась классисескому тайскому массазу. В хламе. Молтите, сэл, позалуйста.

Она перешла к рукам, разминая ладони и предплечья. Потом спустилась к ногам, аккуратно массируя стопы и икры. Макс почти стонал от удовольствия.

—У тебя золотые ручки, Мэй.

Мэй засмеялась, будто звякнул серебряный колокольчик.

—Спасибо. А тепель пелеволачивайтесь на спину.

Максим перевернулся. Тихо смеясь она натянула на его глаза черную шёлковую маску для сна. Налив новую порцию масла, плавными, почти гипнотизирующими движениями, начала массировать его виски, грудь, плечи, шею.

—Дысите глубзе, сэл. Ласслабьтесь.

Веки Макса отяжелели и стали слипаться. Музыка стала еле слышной. Сознание поплыло, тяжёлые мысли отступили, Макс почти заснул.

—Хорошо… Так хорошо…

Что-то выдернуло его из этого блаженного состояния. Он перестал чувствовать массирующие руки на своем теле, а музыка изменилась, став рваной и ритмичной. Флейта исчезла, на её место пришли барабаны. Макс сдернул с себя маску — комната словно подернулась дымкой, а свет от свечей стал каким-то резким, неестественным. Переведя взгляд, Макс заметил замершую над ним Мэй. Лицо её изменилось, став подобием маски, виденной им в коридоре по дороге сюда.

—Мэй? Всё в порядке?

Она не ответила. Её глаза расширились, зрачки почернели, затопив чернотой весь белок. Улыбка растянулась неестественно широко, обнажая чёрные зубы, чертовски много черных острых треугольных зубов. Потемневшая кожа пошла трещинами, как старый глиняный горшок. Пальцы удлинились, превращаясь в тонкие, костлявые когти.

—Что это за хуйня?! Мэй?!

Она наклонилась к нему, и её лицо оказывается в паре сантиметров. Вместо рта — бездонная яма из которой звучит низкий, гортанный звук.

—Ты хотел ласслабиться? Мэй помозет.

Резким движением чудище вскочило Максу на грудь, вдавливая его в кушетку. Человеческое тело не могло столько весить, на Макса будто бетонная плита навалилась. Острые когти впились глубоко в плечи. Макс пытался закричать, но из горла вырвался только хрип. Свечи начали гаснуть одна за другой, погружая комнату во тьму.

Стряхнув остатки наведенной дремы, Макс сбросил с себя адскую массажистку. Та с хрустом врезалась в стену и осела на пол. Макс прекрасно видел во тьме, но со светом было как-то привычнее. Отломав ножку от табуретки, он обмотал её полотенцем и, обмакнув в масло, поджег от последней оставшейся свечи. Факел больше чадил, но и его света хватало, чтобы понять, что Мэй нигде нет. Сверху раздался костяной перестук. Мэй сидела на потолке, прильнув к нему по-жабьи и вывернув голову на сто восемьдесят градусов. Когти скребли побелку, оставляя глубокие царапины в штукатурке.

—Твою ж мать! Что ты за тварь такая?

Не отрывая от Мэй взгляда, Макс попытался подобраться поближе, расталкивая нагромождение столиков и пуфиков. Сжечь паскудину, и все дела. Голова Мэй начала вращаться против часовой стрелки, будто отвинчиваясь от тела, затем отделилась от плеч и принялась с шипением летать под потолком. Из обрубка шеи свешивались гирлянды тёмных высохших внутренностей.

Максу многое пришлось повидать на своем веку, но даже его стальные нервы не выдержали. Схватив первое, что подвернулось под руку (а подвернулась ему металлическая чаша с розовыми лепестками, плавающими в ароматной воде), он швырнул это в летающую башку, сбив ту метким ударом. Голый, мокрый, пахнущий благовониями, с зажатым в руке дымящим факелом, Макс бросился к двери и выскочил в коридор. Где тут чертов выход? Дернул одну дверь — заперто, вторую — то же самое. Наконец, очередная дверь распахнулась, и Макс понял, что сильнее ошибиться дверью просто невозможно.

Это было довольно большое, ярко освещённое помещение, с сидениями по всему периметру. Что-то вроде комнаты ожидания, где отдыхали сотрудницы, не занятые с клиентами. Сейчас здесь собралось около пятнадцати свободных массажисток.

—Твою ж мать! — От пережитого волнения Макс начал повторяться. Отбросив факел, он ощерился. В свете масляных светильников блеснули острые клыки, увеличивающиеся на глазах. Макс тронул их языком, театральным жестом развел руки: — Ну, что, сучки? Папочка уже здесь.

Твари шипели, сбившись в кучу, но нападать пока не решались. В толпе монструозных баб, как Макс успел заметить, было несколько тварей, подобных Мэй, их лица покрывала будто распрысканная глиняная маска, а головы уже начали вращаться, готовясь отделиться от тел. У двух женщин в зелёных костюмах на руках вместо пальцев росли длинные острые ножи. Макс поежился, представив себе массаж такими вот пальчиками. Животы нескольких массажисток были неестественно раздуты, выдавая беременность на поздних сроках. Эти, беременные, показались Максу самыми опасными. И тут они все бросились на него. Отбив подлетевшую голову в угол, он едва увернулся от ножей зелёной, полоснув по её шее острыми клыками, и краем глаза заметил, как отлетели пуговицы на костюме одной из беременных, явив блестящий раздутый, тёмный живот. По животу пробежала трещина из которой выбрался сморщенный карлик, соединённый пуповиной со своей матерью. Мать подняла новорожденного, раскрутила и запустила им в Макса. Макс не успел отклониться, занятый яремной веной очередной твари, и карлик оседлал его, обвив шею кривыми ножками, запустил острые коготки в уши Максу. Макс взревел от боли и попытался сбросить седока, ударяясь спиной о стену. Это не помогло. Уродец начал обматывать шею Макса пуповиной, связывающей его с матерью. От отчаяния и по наитию Макс попытался разорвав пуповину, но та была чертовски прочной. Скривившись отвращения, Макс её перегрыз. Хватка ослабла, уродливый младенец рассыпался прахом, но во рту у Макса поселился отвратительный гнилостный привкус.

Монстробабы напирали. Макс выдыхался, отражая и их нападения. За дверью раздалась какая-то возня и приглушенные крики. Дверь со стуком распахнулась и в комнату влетела разгоряченная Анька. Грудь её нового свитшота с забавными котятами была залита свежей кровью, волосы растрепаны, а глаза сияли от возбуждения.

—Решил, значит, повеселиться без меня?

—А ты чего так долго? А если бы меня здесь бабы съели?

—Так тебе и надо.

—Вот эту зелёную попробуй. Они здесь самые вкусные.

Твари продолжали атаковать. Макс и Анька бились с ними плечом к плечу, смеясь и перебрасываясь отрывистыми фразами. "Все же семья это счастье" — думал Макс, отфутболивая очередную летающую голову со свисающими шуршащими лентами кишок.

Эпилог

—Ты опять отказался от ужина, который я для тебя приготовила! Я эту психологиню две недели уговаривала нас принять! Почему ты не захотел её выпить?

—Прости дорогая, слишком вжился в роль. Но недурно же вышло в итоге? Азиатская кухня, конечно, не из тех, что хочешь видеть на столе изо дня в день, но ради разнообразия очень не плоха и довольно пикантна.

—Максимилиан, ты опять ведешь себя как столетний мальчишка!

—Ну не сердись, не сердись, Аннушка. Не будем же мы устраивать сцену посреди дороги? Прибавь скорость, скоро уже рассвет.

—Нам нужен новый психолог. Кто-нибудь поумнее. И без такого количества ботокса, ботокс неприятно горчит. В конце концов, кризис третей сотни лет никто не отменял.

Глава первая Тракт

Глава вторая Тракт

Смеркалось. Деревья по обе стороны от дороги отбрасывали густую тень, и копошение тел в этом мраке было особенно отвратительным. Мусю, капризничавшую весь день, сморило. Поднявшийся ледяной ветер норовил пробраться под одежду и выстудить последние крохи тепла. Отец, пытавшийся поддерживать нас разговорами весь этот долгий страшный день, сдался и замолчал, только погонял усталую кобыленку, тащившую телегу из последних своих лошадиных сил. Сил этих оставалось немного, и мы каждую минуту опасались того, что лошадка наша падет, оставив нас без последней защиты и надежды. Уставшие, замерзшие и отчаявшиеся пешими мы не протянули бы и четверти часа.

А мертвые продолжали идти. Выходили из под сумеречного полога тайги, ковыляли за телегой, протягивая нам вслед скрюченные, чёрные от мокрой земли руки и неизбежно отставали. Их место занимали новые, будто само наше присутствие, звуки дыхания и биение сердец пробуждали их от смертного сна, толкая на новые попытки догнать, удержать, согреться от чужой жизни и через это заново ощутить себя живыми.

Колеса телеги запрыгали по бревнам накатанного моста, переброшенного через неширокую речку. Мутная после дождя, она весело журчала по своему каменистому ложу. Здесь, на мосту, острый запах речной воды перебивал дух жжёного сахара с примесью гнили, который распространяли вокруг себя ходячие трупы. Краткий момент облегчения сменился паникой. Перед мостом дорога делала поворот, и нам не было видно того, что ждало нас впереди. Впереди же, на расстоянии в полверсты, едва переставляя одеревеневшие ноги, навстречу нам двигалась ещё одна толпа мертвых.

Привстав, отец посмотрел вперед, затем оглянулся. Тихонько заплакала Груня. Мама прижимала к себе спящую Мусю и беззвучно шептала молитвы. Я бессознательно ухватился за руку брата Миши. Он сжал мою ладонь. В расширившихся глазах Миши плескался страх, а ведь отважнее человека, чем мой брат, мне встречать не доводилось. Глядя на него, и я испугался по-настоящему. Весь предыдущий день моя фантазия выдавала мне картины счастливого избавления, заканчивавшийся непременно нашим возвращением в Москву. В этот момент я, наверное, впервые понял, почувствовал, что все может окончится дурно.

—Держитесь крепче, — бросил отец и натянул вожжи.

Лошадь (откуда только силы взялись?), напуганная не меньше нас, резво рванула вперед, и мне показалось, что отец отважился на сущее самоубийство, что он хочет врезаться в толпу и попытаться проскочить её насквозь. Однако, я ошибся. Отец заметил то, что оставалось скрытым от нас. Сразу за мостом, почти невидимый с дороги, находился съезд на просёлочную дорогу. Узкая, в две колеи, заросшая сорной травой, местами затопленная, тем не менее, она не производила впечатление заброшенной. Нам оставалось только молиться, чтобы дорога эта вывела нас к живым людям.

Спасительный путь, открывшийся нам в последнее мгновение перед неизбежной гибелью, имел и недостатки. Лес вплотную поступал к дороге, ветви деревьев смыкались над ней, образуя туннель. Здесь было темнее. И уже ничто не отделяло нас от тянущихся из этой тьмы жадных, покрытых язвами, рук с содранными ногтями.

Заплакала проснувшаяся от тряски Муся. Отец, знай, подстегивал кобылку, и та не подводила. Маман продолжала молиться, и Груня, вставшая на колени тут же, среди тюков, вторила ей и часто крестилась. Мокрые ветки стегали меня по лицу, и каждый раз мне казалось, что это холодные пальцы мертвецов касаются моих щёк и лба. Если бы не присутствие отца и Миши, клянусь, я бы разрыдался, бросился к маман, ища утешения, как делал это в детстве, уткнулся бы в её юбки, пахнувшие лавандой... Но грубая шерстяная юбка, которую маман носила ныне, пахла сыростью и пылью, да и мне уже восемь, я мужчина, и просто обязан держать себя в руках.

Где-то в глубине тайги раздался протяжный глухой гул, будто великан ударил в гигантский подземный колокол. Звук этот подействовал на мертвецов самым чудесным образом. Застыв на мгновение, они тут же теряли к нам интерес, разворачивались и втягивались в лесную чащу. Вскоре вокруг дороги не осталось никого. Через несколько вёрст дорогу нам преградил завал из нескольких упавших деревьев, судя по всему, рукотворный. Отец спешился и пошел осмотреть препятствие, наказав нам оставаться на месте. Вроде, ничего поменялось вокруг— та же тайга, ночь, успевшая окончательно вступить в свои права, порывы злого ветра, налетавшего с востока, бледная луна, едва проглядывавшая сквозь сплетение ветвей, но чувства подсказывали — где-то поблизости живут, эти места обитаемы. И хозяева появились.

Увидев существ, вышедших из-за баррикады, перегородившей проезд, Муся испуганно заревела. Груня вскрикнула и спряталась за спину Миши, тут же мужественно расправившего плечи. Я чуть было не последовал примеру маленькой сестрёнки, и было от чего. На дорогу выходили волки на двух ногах, прямостоящие, как мы с вами. Из ощеренных пастей валили клубы пара. Влажные клыки отражали мертвенный лунный свет, а глаза светились алыми угольками вторя зажатым в лапах, факелам. Волков было около полудюжины, трое окружили отца, остальные двинулись к телеге. Обмерев от страха, я не сразу понял, что это люди, накинувшие на себя волчьи шкуры, выделанные и сшитые таким образом, что волчья морда оказывалась на уровне человеческого лица. От визитёров пахло дымом и какими-то пряностями. Когда шедший впереди остальных заговорил, голос его прозвучал глухо и как-то безжизненно, видимо, искажённый маской.

—Слазьте. — Скомандовал он и факелом указал на дорогу позади телеги. —Становитесь тут и скидывайте одежу.

—Но послушайте, дети... — Начала маман, но была жестко прервана.

—Скидывайте одежу.

Нас грубо раздели донага, и тщательно осмотрели. Я внутренне содрогался от нестерпимого стыда, злости, собственного бессилия и старался не смотреть на остальных. Отец, насколько я мог заметить при подобных обстоятельствах, так же подвергся этой унизительной процедуре.

—Рот. Открой шире рот. — Один из ряженых грубо схватил меня за подбородок и заглянул в рот, подсвечивая себе факелом.

Ног от холода я уже не чувствовал, тело, против моей воли, била крупная дрожь. Облачиться в своё нам не позволили. Удовлетворившись осмотром, кинули на телегу мешок с тряпьем, в котором мы с горем пополам выбрали себе по костюму. Нынешние обноски походили на наши добротные крестьянские одежды, как те, в свою очередь, на бархатные бриджи и туфли с пряжкой, которые я носил когда-то в Москве. С тех пор, как мы покинули наш родной город, положение наше лишь ухудшалось.

После осмотра и переодевания, отцу приказали распрячь лошадку, телегу же со всем нашим имуществом попросту подожгли.

Процессия, окружённая факельщиками долго двигалась в непроглядной темноте. Первым признаком близкого жилья стал лай дворовых псов.

—Кем бы они не были, мой друг, живут они как обычные люди. А значит, нам нечего опасаться. — Шепнул отец маман, когда мы входили в деревню.

Деревня, обнесённая высоким частоколом по примеру старорусских селений, про которые нам с братом рассказывал наш гувернёр мсье Дюпре, поражала своей бедностью и была совсем не похожа на те русские сёла, которые мы проезжали по дороге в своё имение под Рязанью. Серые, крытые дранкой, выцветшие от непогоды, избы слепо пялились крохотными оконцами, затянутыми бычьим пузырем вместо стекла. Пространство между изб и дворовых строений представляло собой жидкое месиво из грязи. Тем не менее, это была обычная деревня, где в хлевах мычали коровы, а за водой ходили к общему, одному на улицу, колодцу. Возможно, попади мы сюда при иных обстоятельствах, она могла бы показаться мне даже уютной.

Мы вышли на небольшую площадь, полную народа. Наряду с мужиками, здесь были бабы и даже дети. Напряжение, сковывавшее меня, схлынуло, на его место пришла надежда, что кошмарный сон последних дней позади, что все теперь как-то наладится и будет хорошо. Посреди площади, особняком ото всех, стоял высокий старик с длинной белой бородой и ястребиным носом. К нему нас и подвели люди в волчьих масках.

—Здравы будьте, люди добрые. Откель путь держите и куда? Каким ветром занесло вас в нашу глушь? — старик говорил ласково, как добрый дедушка, но взгляд, оценивающий нас, оставался холодным.

Отец сделал шаг вперед.

—Здравствуйте. Погорельцы мы. С Рязанщины. Лавку скобяных изделий держали. Там же, в задних комнатах с детишками и проживали. А как сгорела лавка, собрали уцелевшие пожитки и решили счастья в Сибири попытать. В Иркутск путь держали, да сбились с пути. Не откажите в приюте, будьте милостивы. Детки совсем из сил выбились. Нам бы подкрепиться чем и переночевать, а там мы уйдем.

—Хитёр ты, барин. — Усмехнулся старик. — Хитри, да хвост береги. Хитрый Митрий, простоват Ипат. Да только, вашу милость-то издалека видать. И детки ваши, бьюсь об заклад, к скобяной лавке-то и близко не подходили за жизь. По-русски-то разумеют, или все больше по хранцузски? Признавайся: из каторжан? Беглые? Не боись, не боись. Мы, хоть на отшибе, но про вашего брата наслышаны.

—Прав ты, старик, признаю. Но мы не беглые. Не ищут нас. Того можешь не опасаться.

—Слышали? — обратился старик к народу. — Успокоил нас барин, спасибо. Мы, мил человек, давно ни царя, ни полиции не опасаемся. Есть у нас чего бояться. Али не приметили чего по пути?

Отец признался, что приметили и честно поведал историю наших злоключений.

—За честность спаси Бог. — Сказал старик, когда отец закончил свой рассказ. — Беглые вы аль нет, нас ты можешь не страшаться. Здесь иных-то и нет. Кто от гонений на веру в тайгу утёк, кто от барского кнута, а кто и от царского суда. Люд у нас отчаянный, да жить всем охота. А сейчас я вам поведаю, что за напасть пришла в эти края.

Началось все около двух лет назад, по зиме. Начали пропадать люди. Сначала не возвращались ушедшие в тайгу по одиночке. Потом стали исчезать целыми отрядами, отправившись на поиски или по какой иной нужде. Настало время, когда за частокол, окружавший поселение, и ступить стало страшно. В безлунные ночи что-то выходило из леса, бродило вокруг забора, звало. Некоторые уходили на этот зов. Этих больше никто не видел. Потом появился гул из под земли, который мы слышали сегодня на дороге. Что это за гул — никому не известно. Только с его появлением ушёл весь зверь из тайги. Следом появилась хворь. С заболевшими все происходит так, как случилось с нашими попутчиками: умирает человек в муках, покрытый нарывами, а ночью встает и бродит по тайге в поисках живых. Восставшие подчиняются гулу. И творится такое по всем селениям в округе. Те, кто не совладал с тьмой, пали. Несколько таких вымерших деревень, стоящих вдоль тракта, мы видели своими глазами. Кто поумнее успели, сбежали, подались в чужие края.

—Нам, барин, бежать окромя плахи некуда. Вот и стоим. Заразе в меру сил супротивляемся. Так что не обессудь, вас до поры мы в амбаре запрем. Хворь-то иной раз не сразу признаки дает. Пару дней посидите, а там, глядишь, все слава Богу сложится, так мы вас и выпустим. — закончил свой рассказ старик.

Продолжение следует

Начало Тракт

Сентябрь до сей поры радовал тёплой и ясной погодой, и, хотя ночами уже подмораживало, настоящее осеннее ненастье ещё не наступило. День прошёл в волнениях и попытках облегчить страдания наших больных. Молчаливый возничий, имя которого стёрлось из моей памяти, лежал в беспамятстве, а Прохор Игнатов метался и кричал в бреду, порываясь куда-то идти и не имея сил подняться. На лицах обоих наших спутников выступила алая сыпь, которая на глазах воспалялась и превращалась в багровые нарывы. От больных несло прелью и жженым сахаром, находиться подле них было тяжело.

К вечеру затянул мелкий промозглый дождь. Дорогу размыло, и место нашей ночёвки под телегой превратилось в жидкую грязь. За день мы с Мишей собрали достаточно хвороста, сложив под кроной могучего кедра. Его широкая крона немного защищала от холодных струй, и костер решено было развести под кедром. Муся спала, по самый нос укутанная в овчинный тулуп. Оставив женщин поддерживать огонь, отец отправился в лес за лапником для навеса, взяв с собой Мишу. Я хотел пойти с ними, но отец запретил, повелев остаться защищать маман с Груней и собирать траву для лошадки. Вернулись они затемно. Никто из нас навесов или шалашей никогда не строил, но на помощь пришла Груня, выросшая в деревне, и дело заспорилось.

Переночевали ужасно. Капли шипели на дровах, и костер почти не грел, лишь дымил. Навес, хоть и удерживал воду, льющую сверху, но никак не защищал от косого дождя, задуваемого ветром со стороны. Больные бились в горячее и стонали, отец не ложился, был при них, смачивая их воспалённые рты водой из фляги. Мы вымокли и продрогли, Муся капризничала, а наступившее утро не принесло надежды на перемены в погоде. Дождь все так же сыпал с низкого, затянутого серой пеленой небосвода, мокрая, понурая тайга обступала раскисший тракт.

К полудню отмучился безымянный возничий, следом за ним отправился в царствие божие и хороший человек Прохор Игнатов. Рыть было нечем, и отец принял решение снести покойников в овражек. Сгребая руками размокшую землю, мы, как смогли, засыпали тела, надеясь, что дикие звери не разроют неглубокую могилу и не потревожат останки наших спутников. Для памяти над могилой установили крест из двух палок, скреплённых лентой, которую маман оторвала от нижней юбки. Отец прочитал молитву.

Поели кое-как. Хлеба оставалось мало. Маман убрала половину, остальное разделив между нами.

—Дорогу размыло, далеко не уедем. — сказал отец. — Заночуем здесь. Даст Бог, к утру дождь перестанет.

Маман с тревогой взглянула на него, но промолчала, лишь крепче прижав к себе Мусю.

—Пойдем, Миша. Нужно нарубить лапника и перестроить наш навес. Есть у меня идея.

Они ушли. Мы с Груней напоили лошадку и занялись костром.

Было ли мне страшно? Не припомню, что я боялся за себя. Я был ребёнком, а в таком возрасте лишения переживаются проще. Я очень жалел маман и Мусю. Родителям приходилось куда хуже, особенно отцу. Думаю, он тысячи раз проклинал себя за то, что не нашёл в себе сил порвать с семьёй, и что по его вине мы оказались в столь плачевных обстоятельствах. Маман, несчастная маман, первая красавица Москвы, ещё вчера блиставшая на балах, закутанная в серую бабью шаль поверх душегрейки, безропотно сносила ненастья, полагая, что это все же лучше, чем разлука с любимым мужем или детьми. О чем думал Миша? Мне так и не выпало расспросить про то брата.

Дождь то стихал, то принимался с новой силой. Руки коченели, а тело под вымокшей насквозь одеждой била крупная дрожь. Под новым навесом было почти сухо, и со временем, прижавшись и согреваясь от тел друг друга, мы задремали.

Проснулся я не от шороха, звука треснувшей ветки или звериного рыка. Наоборот, проснувшись от внутреннего толчка, я поразился тишине, укрывшей тайгу как одеяло. Дождь перестал, в костре не постреливали дрова, ни одна ветка не шевелилась от дуновения ветра. Вместе с тем, на меня навалилось чувство нереальности происходящего, как бывает во сне. Я привстал и огляделся. В предрассветных сумерках можно было разглядеть очертания деревьев, туман, стелющийся между ними и какие-то силуэты, бредущие в этом тумане. Силуэты двигались так медленно, что приходилось долго всматриваться, чтобы уловить изменения в их положении. Но они двигались. В ближайшем я, к своему ужасу, узнал Прохора. От накатившего страха сердце окатила ледяная волна. Протянув руку, я тронул отца за плечо, когда тот открыл глаза, прижал палец к губам и кивнул в сторону леса. Отец сел, некоторое время он наблюдал за туманом, затем, стараясь не шуметь, поднял всех.

Пока папа с Груней запрягали, а маман старалась не дать Мусе заплакать, мы с Мишей бегом перенесли вещи в телегу. Тронулись, поминутно оглядываясь. Колеса вязли в глине и лошадка выбивалась из сил, таща по размытой дороге тяжелую телегу. Над тайгой занимался рассвет. Солнечные лучи били сквозь кроны, разгоняя клочья тумана, обнажая то, что скрывалось в нём. Между стволами деревьев, брели человеческие фигуры. Это было кошмарное зрелище. Одежда на них давно превратилась в лохмотья, кожу покрывали гниющие язвы. У одного из глаза торчал сучок, но он шел, не обращая на него никакого внимания. У другого плоть с лица свисала лоскутами, обнажая кости черепа. Я видел женщину с разорванным животом, она брела, топча собственные внутренности, и видел другую, с разбухшим трупиком младенца на руках, которого она прижимала к отвислой груди с чёрным разложившимся сосцом. Все они двигались по направлению к нам, плелись вслед за нашей телегой.

Мы ехали медленно, но все же куда быстрее, чем могли передвигаться эти живые трупы. И одно это спасало нас до сих пор.

— Крепитесь. — Успокаивал нас отец, и натягивал вожжи. Он пытался говорить спокойно и уверенно, но голос звенел, предавая его. — Все же это не глухой угол, а проезжий тракт. Даже если никто не встретится, часах в десяти будет почтовый ям. А там люди.

Но то ли отец ошибся в расчетах, то ли ехали мы медленнее, чем казалось, но ни через десять часов, ни позже, до почтового яма мы не добрались. Деревни, что мы проезжали за это время были безлюдны и заброшены, и навстречу нам не попалось ни одной телеги. Не было слышно птичьих голосов, лишь шорохи и шелест, с которыми шла по лесу гниющая армия мёртвых.

На тайгу опускалась ещё одна ночь.

Продолжение следует

Шесть

8.

Колдун из Сухаревой башни

Яков Вилимович Брюс, соратник Петра, ученый-самоучка, колдун-чернокнижник из московских легенд, поправил цилиндр и плотнее закутался в старомодный плащ на меху. Давно пора было сменить эту одежду на что-то по-современнее, скоро его облик начнет бросаться в глаза, но все эти новомодные костюмы казались Брюсу весьма неудобными и даже неприличными, и старик продолжал цепляться за осколки прошлого. На мосту поддувало. Ну чего они там внизу возятся? Доставали бы уже скорее. Не то чтобы у Брюса оставались сомнения в том, что утоплеником окажется Четвёрка, но хотелось убедиться. Игра и так в этот раз растянулась на долгие восемь месяцев, и каждый день промедления отнимал у Брюса силы и добавлял в волосы седины. Наконец, закончив осмотр, тело взвалили на телегу, лошадь тронулась с места, и Брюс отправился к своему экипажу. Сделав несколько не относящихся к делу визитов, Брюс велел править на Кузнецкий.

Звякнул звонок, предупреждая о приходе посетителя. Франтоватый молодой человек выскочил из-за конторки, заученно улыбнулся и направился навстречу Брюсу:

—Здравствуйте. Рад приветствовать вас в нашей фирме...

—Я хочу видеть вашего управляющего. — сказал Брюс скрипучим старческим голосом. Без кольца каждый следующий день давался ему все труднее и труднее.

—Вам назначено? Отто Францевич ожидают?

—Нет. Но, думаю, он не откажется принять меня. — внутренне Брюс усмехнулся: "А уж если узнаёт, с кем имеет честь... "

—Боюсь, тогда это не возможно. Господин Янке занят и просил его не тревожить.

Вздохнув, Брюс снял свой цилиндр и заглянул в глаза приказчику.

—Юноша, будьте так любезны, проведите меня к нему.

Кивнув, приказчик развернулся и деревянной походкой двинулся к неприметной двери в задней стене салона, ведущей в святая святых фирмы Фаберже.

Как и предполагал Брюс, Отто Янке не мог оторваться от Принца Индии. Запершись в своём кабинете, он любовался игрой света на острых гранях рубина. Этим зрелищем можно было наслаждаться вечно. Стук в дверь оторвал управляющего от сладостного созерцания.

—Что случилось? Я же просил меня не беспокоить? — от волнения у Янке проснулся давно изжитый немецкий акцент. — Кто вы такой?

Брюс толкнул приоткрывшуюся дверь и вошёл.

—Кто вы? — повторил свой вопрос Янке.

Брюс пристально посмотрел на управляющего.

—Кольцо!

—Но... — камень давал ему силу сопротивляться чарам Брюса, но Брюс легко сломил это сопротивление.

—Кольцо. — Повторил он. Нехотя Янке протянул руку и отдал кольцо страшному старику. — Вот и чудно. — улыбнулся Брюс. — За сим позвольте откланяться.

Брюс вышел, а Янке вернулся за свой стол, где просидел в оцепенении до самого вечера.

Пьеса шла к своему последнему акту, актёры великолепно справлялись со своими ролями, это Брюс понял, взглянув мельком на кольцо. Прислужников Принца заменили крашенные стекляшки. Шестерка, умница, сделал все как надо. И все же, доверяй, но проверяй, как говорят в народе, и Брюс, одержимый контролем, дождавшись назначенного часа, отправился в Яръ самолично, дабы убедится, что ничто не помешает финалу состояться так, как было предписано.

В девять вечера Шестерка подъехал к Яру, ведя за собой Пятерку, слабую, и игравшую на этот раз роль второго плана. Пара последовала к столику у сцены, а Брюс вышел, сел в экипаж, ожидавший его у въезда в Петровский парк и принялся ждать. Восемь месяцев к ряду Брюс только и делал, что ждал. Ждал и дряхлеел, надеясь, что все пройдет, как должно и вскоре камень, насытившись, вернет ему молодость и воздаст сполна. Единица и Двойки, в которые на это раз камень выбрал брата и сестру, сыграли блистательно, и Принц наградил их посмертным существованием, позволив сотворить месть, с мыслью о которой несчастные отправились в мир иной. С Тройкой произошла заминка. Тройка все тянула с выполнением предписанного ей, и не было никакой возможности на неё повлиять. Наконец, она решилась, и смерть её дала толчок, события забурлили, завертелись, как водовороты на реке, утянувшей Четвёрку в свою темную пучину. И вот, этой ночью все и должно свершиться.

Мысли Брюса погружались дальше, в глубь времён и он вспоминал предыдущие игры и шестерки игроков, всегда безукоризненно исполнявших свои роли. Началось все в далеком 1830-ом, когда в руки колдуна Сухаревой башни попали два рубина. Да-да, камней изначально было два — Принц Индии, безупречный в своём совершенстве, и Принцесса, во всем подобная брату, но несущая в себе тайный порок, тонкую, как волосок трещинку. За камнями закрепилась дурная слава, будто они несут проклятие и погибель любому, кто попытается разделить брата с сестрой, но сумевшему правильно ими распорядится, даруют жизнь вечную.

Брюс приступил к работе, запершись в своей обсерватории на долгих пять лет. Он исследовал природу камней и нашёл решение. Разделив Принцессу на шесть равных частей, заключил камни в простую стальную оправу, поместив из по краям от Принца, сияющего в центре, и нарёк их Прислужниками. Кольцо делало бессмертным своего хозяина, и в 1835-ом, объявив себя мёртвым, помолодевший и полный сил Яков Брюс, начал новую жизнь. А потом камни заговорили.

От ворот парка отделилась фигура и быстро пошла вниз по улице. Следом выехала телега. Брюс велел кучеру трогать за ней. Телега подъехала к анатомическому театру при Сретенском отделе полиции. Экипаж Брюса остановился напротив, через дорогу.

Камни заговорили. Конечно, они не имели голоса и не нашептывали Брюсу мыслей, просто он всегда знал, чего они хотят, и как ему следует поступить. Раз в десятилетие камням требовались кровавые жертвы, по одной на каждого из Прислужников. Насытившись, они могли и дальше питать собой силы Принца Индии, а Принц продолжать хранить своего хозяина. При принесении жертвы должны были соблюдаться правила. Выбирались шесть игроков, обладавших необходимыми камням качествами и, непременно, пороками. Игроки двигались по предначертанному им, приближаясь к ужасной и трагичной развязке. Почему все обстояло так, зачем камням требовался этот спектакль, Брюс не задумывался. Видимо, они повторяли какой-то древний ритуал, воплощая его сценарий в современных декорациях. Кто попало на роль жертвы не годился, выбранные на смерть должны были обладать некими выдающимися особенностями, которые камни умели почувствовать и, закинув удочку, непременно зацепить нужную добычу.

Стараясь не выходить под свет фонарей, к дверям мертвецкой медленно приближалась мужская фигура. Оглядевшись, юркнула в дверь, вскоре появилась вновь, согнувшись под тяжёлой ношей. Брюс подождал, пока Шестерка завернет в арку, и покинул экипаж. Все время, пока Шестерка зверствовал и, обезумев, рвал тупым ножом мертвую плоть Пятерки, Брюс наблюдал за ним из тени дровяного сарая. Когда все было кончено, поехал к себе, выпить чаю перед дальней дорогой.

Костя, запыхавшись, вбежал в вагон и рухнул на мягкий диван. Скоро поезд тронется, и прощай, Москва. Дверь отворилась и в купе вошёл благообразный старик, одетый на старинный манер в тёплый плащ с подкладом и высокий цилиндр. Сняв этот самый цилиндр, и устроив его на сидении, старик, наконец, уселся сам и уставился на Костю. "Что он так пялится? — ерзал Костя под его взглядом, — это в конце концов неприлично и оскорбительно".

—Яков Вилимович Брюс. — старик протянул сухую ладонь с чрезмерно длинными пальцами.

Костя пожал протянутую руку и представился в ответ именем однокашника, первым пришедшим на ум:

—Александр. Александр Лунгин.

Старик захихикал мелким неприятным смехом. Какой невежда, имя Брюса ему совсем ничего не говорит. Ещё и дурак ко всему. Отсмеявшись, он погрозил Косте пальцем:

—Ай-ай, Костя. Вас не учили, что врать нехорошо?

—Да с чего вы?..

—Камни, Костя. Отдайте камни, и разойдемся миром. — Тут Брюс, конечно, лукавил. Смерть Шестёрки была предопределена при любом развитии событий.

—Какие камни? — Костя оценил соотношение сил. Старик дряхл, он, Костя, легко с ним справится.

На лоб ему легла тяжёлая ладонь. Против своей воли, Костя потянулся к ботинку, снял, сдвинув часть каблука, высыпал на стол шесть, ярко переливающихся в электрическом свете, камешков.

—Вот и чудно. — старик напялил свой дурацкий цилиндр и вышел из купе.

Лоб у Кости нестерпимо чесался, он хотел его почесать, но потянуло в сон. Костя откинулся на подушки и уснул.

На первой же станции Брюс сошёл и пересел в ожидавший его экипаж. Разжав руку, он с нежностью посмотрел на камни. Вот они, все шесть. Пересчитал про себя игроков: Воры, Кокотка, Упыриха, Лжец, Шлюха, Убивец. Хорошая игра вышла. Сейчас он вернется в Москву, вернет камни на их места в оправе кольца, а завтра начнется новый цикл, и новая, молодая кровь в жилах заиграет, проснется вкус к жизни, и долгих десять лет можно будет не думать ни о чем и наслаждаться каждым мгновением. А потом все по новой. Он заранее пустит слух о волшебном, исполняющем желания кольце и позволит это кольцо у себя украсть. Да, он с радостью позволит это сделать. Брюс сжал кулак так, что камни проткнули кожу пальцев.

В это время поезд, направлявшийся из Москвы в Варшаву, въехал на мост. Одна из просмоленных шпал просела. Совсем незаметно, чуть-чуть, но из-за этого проседания рельсы разошлись, образовав трещину. Машинист, управляющий паровозом не мог знать об этом. От веса состава рельса лопнула. Вагон тряхнуло и бросило на соседний, тот начал крениться, потянув за собой соседние. Крики людей, перемалываемых заживо заглушал скрежет рвущегося металла и протяжный стон рушащихся опор моста.

Тел было так много, что их на санях отвозили в близлежащие города и даже в Москву. Так Костя оказался в мертвецкой Сретенской анатомички, между желтоносой богомолицей и растерзанным трупом Ляли. Раны, полученные им были самыми обычными —переломы и раздавленные в кашу органы. Единственное, что выделяло его на фоне остальных жертв катастрофы — черный ожог на лбу в виде цифры "6".

Эпилог

Шло время. События эти забылись, вытесненные другими, пришедшими им на смену. Такое было время — двадцатый век входил в свою силу. Илья Ильич Шмидт, не справившийся с несколькими к ряду делами, был понижен в звании, подал в отставку и мирно жил на пенсию, занявшись разведением гортензий. Отто Францевич ушёл из фирмы Фаберже и открыл своё дело. Конечно, его мастерская не могла конкурировать с прославленным домом, но свои клиенты и у них были. Он часто навещал Илью Ильича, они часами просиживали за шахматной доской или за стаканчиком Рейнского, но никогда, никогда в долгих своих беседах не возвращались к событиям 1906-го.

Доктор Зиновьев после памятного крушения поезда переселился на Канатчикову дачу и стал тихим её обитателем. Там его навещали добрые друзья Отто и Илья, водили гулять по старому яблоневому саду, и доктор Зиновьев был по-своему счастлив.

Долгие десять лет никакой чертовщины в Москве больше не случалось.

Конец

Шесть

7.

Костя Хвост

Костя Хвостов выглядел лет на двадцать пять и ненавидел, когда его снисходительно называли перспективным молодым человеком. Потому что в возрасте "перспективного молодого человека" он подзадержался на долгие девятнадцать лет. Сам-то Костя знал, что ему исполнилось тридцать шесть, и все возможные перспективы давно растаяли как белых яблонь дым. Начинал он половым в трактире на Ямской. Потом трудился посыльным в лавке, дорос до приказчика. Сейчас, служа помощником Отто Янке на фирме Фаберже, Костя понимал, что уже достиг вершины своей карьеры, и большего ему никогда не достигнуть. Это злило. Это злило до зубовного скрежета, до побелевших костяшек сжатых кулаков, до изгрызенного от ночных бдений угла подушки. Не судьба Косте Хвостову стать барином. Не судьба. А амбиций у Кости было выше головы, и место, предписанное ему фатумом, Костю не устраивало вовсе.

Были у Кости и другие лица. Когда сменив серый костюм на косоворотку и сапоги, под покровом ночи являлся в "Каторгу" или "Сибирь", завсегда приветственно били его по плечу и вставали в очередь чтобы выпить с удачливым арапом и фармазоном. Здесь, на Хитровке его знали как Костю Хвоста. На Хитровке Костя был кум королю. Но этого было мало.

Хорошо знали Костю и на Грачевке. Правда, здесь он появлялся хоть и часто, но без имени, инкогнито. Ходил постоянно в двух- и трехрублевые дома, чаще всего предпочитая заведение Мадам Гришаевой, знавшей толк в женской красоте и всегда имевшей большой ассортимент для выбора. Женщины были второй слабостью Кости. Полноватый и невзрачный, он не пользовался успехом у порядочных девушек, а здесь, на Грачевке, мог иметь любую красавицу, ни в чем не встречая отказа.

Но все же, первой и главной страстью Кости были деньги. Поэтому, встретив юную и наивную Лялю, он сразу смекнул, что на любви можно сэкономить, главное убедить девушку, что все между ними взаправду. Так Ляля стала приезжать к нему без всякой платы. Иногда он преподносил ей пустячные подарки, ленту, бомбоньерку или чулки. Когда неумелые ласки надоедали, Костя шёл к другим барышням, но всегда непременно возвращался к Ляле. Сам Костя затруднился бы ответить, что в Ляле привлекало его сильнее всего — покорность, восхищение, с которым она смотрела на возлюбленного, так на Костю не смотрела ни одна женщина, дармовщина, или все вместе, разом.

Та минута, когда Отто Янке вызвал его к себе и приказал убрать перстень с рубинами в хранилище, решила все. В Косте Хвостове проснулся отчаянный Костя Хвост, план созрел сам собой. Костя решился.

Подслушав разговор между Отто и сыщиком, Костя решил, что кража Принца Индии, хоть и сулила невиданный куш, несла неоправданный риск. А вот камешки поменьше, хоть и терялись на фоне блистательного соседа, были достаточно хороши, чтобы обеспечить несколько лет безбедного существования без унизительной необходимости служить. Отто на них даже не смотрел, поэтому и обвинить Костю не смогут, если он, скажем, подменит их на похожие стекляшки. Такого добра в их заведении завались. И навык какой-никакой у Кости имеется. А хватятся, так он будет далеко. В Париже. Решено, он уедет в Париж.

Подменить шесть рубинов на поддельные удалось тем же вечером. Камни лежали, зашитые в полотняный мешочек, в кармане жилета и приятно согревали грудь. Выйдя из салона на Кузнецком, принадлежащего фирме Фаберже, Костя отправился прямиком на Грачевку, в дом мадам Гришаевой, где уплатив экономочке пятнадцать рублей, забрал Лялю на всю ночь и повез её в Яръ. Дорого, но что делать. Это было частью плана, который Костя собирался воплотить в жизнь во что бы то не стало. Следовало поразить воображение девчонки, убедить в серьезности намерений и уговорить сбежать с ним. Её паспорт, а каждая барышня в Грачевке жила по билету, который получала в полиции в обмен на паспорт, можно было выкупить у полицейского пристава, если перебить цену, которую платила мадам. Рублей за сто тот закроет глаза на сбежавшую проститутку. Главное заручиться согласием Ляли.

В ресторане Ляля робела, вертелась как заведённая, оглядываясь по сторонам, и от этого сильно подурнела. Она совсем ничего не ела, лишь пила игристое, отпивая его мелкими глотками. Костя поморщился. Глядя на простоватое курносое личико, нелепое жёлтое платье на фоне окружающего их блеска, Костя решил, что бросит её сразу же по приезду в Париж. Ляля, с её профессией с голоду не помрет, а ему такая обуза ни к чему. С деньгами, вырученными за камешки, он себе лучше найдет. Француженку. Какую-нибудь Мадлен, Софи или даже Жозефину. Костя мечтательно улыбнулся.

—Боязно как-то. — Возражала Ляля. — А вдруг нас найдут?

—Ничего не бойся, я же с тобой. — Наклонившись, Костя сжал холодную Лялину ладошку.

Битый час он ее уговаривал, а она, вроде и соглашалась, но либо не до конца, либо не прямо сейчас. Времени ждать у Кости не было и он решил действовать иначе.

—Послушай, ты меня любишь?

—Конечно люблю, даже не сомневайся!

—А если ты меня любишь, ты просто обязана меня спасти. Меня преследуют страшные люди, люди способные на всё! Если мы не уедем этой ночью, я обречён, к утру меня убьют. Я мог бы ехать один, но что я без тебя? Разве я смогу там жить один, оставив своё сердце подле тебя?

Глаза Ляли затуманились от набежавших слез. Боже, какая пошлая дура! Ну что за мякина в головах у баб? Они не способны внемлить голосу разума, но пусти в ход мелодраму, сюжетец дешёвого бульварного романа, и они готовы на все! Тфу, дура. Но иначе никак.

—Я согласна. Что нужно делать? — в голосе Ляли звенела решимость.

Костя вложил в её руку кусок ткани, с залитыми в него рубинами.

—Проглоти это. Не бойся. Так надо. На, запей вином. Пей ещё.

В какой-то момент Косте показалось, что она не справится. Просто не сможет, но Ляля сделала усилие над собой, запила вином и поставила опустевший бокал на стол.

—Сейчас мы поедем в полицейский участок и выкупим твои документы. Не волнуйся. Все будет хорошо. Потом на вокзал. Поезд отбывает в пять утра, как раз обернемся...

Ляля побледнела, сравнявшись цветом лица со скатертью, привстала и свалилась на пол. На её губах пузырилась кровь. Ляля ещё пыталась что-то сказать, шаря взглядом по образовавшейся вокруг толпе. Костя выругался про себя и, незамеченный в поднявшейся суете, быстро пошёл к выходу.

Далеко не уходил. Стоял здесь же, у входа, курил, дожидаясь, врача, потом полиции. Наконец, подогнали телегу.

—Куда её? —спросил у возницы.

—В анатомичку на Сретенке, спаси Христос её грешную душу. Жаль девку. Молоденькая совсем.

—Жаль. — Согласился Костя и зашагал к выходу из парка.

Два часа спустя, убедившись, что пьяный доктор, по своему обыкновению, забыл запереть двери покойницкой, Костя пробрался внутрь, отыскал Лялю среди множества зловонных разлагающихся трупов, лежащих на лавках или брошенных прямо на щербатый дощатый пол, вынес её, благо Ляля была почти невесомой. Чудом не встретив ни одного припозднившегося пешехода, отволок тело к складам за дворами, сделал надрез. Как он и предполагал, мешочек порвался и камни острыми гранями прорезали желудок девушки, вызвав кровотечение. Поминутно зажигая спички, сдерживая тошноту от тяжёлого запаха крови и потрохов, Костя рвал и кромсал внутренности Ляли, пока не собрал все шесть камней. Кое-как обтершись снегом, он поблагодарил господа бога за безлунную ночь, и отправился к себе, стараясь держаться в тени зданий.

Дома он переоделся. Собрал кое-что в саквояж, наскоро соорудил тайник в каблуке правого ботинка, и успел на поезд, отправлявшийся из Москвы в Варшаву.

Труп Ляли обнаружил дворник. Он же вызвал полицию. Через несколько часов Лялю, к ужасу доктора Звягинцева, вернули на ту же скамью, которую она занимала в свой последний визит в это скорбное заведение.

К обеду новая папка легла на стол Ильи Ильича Шварца, мучившегося похмельем после вчерашнего. Он счёл это обычным убийством и пребывал в этом сладостном заблуждении ровно до визита в анатомический театр, где доктор Звягинцев, всклоченный и полубезумный, горячечным шепотом поведал о ночных событиях. Илья Ильич хотел списать все на белую горячку, приключившуюся с доктором, но записи в журнале, которые дотошный доктор вёл скрупулезно, не оставили ему такой возможности.

Продолжение следует