HornedRat

Ещё вчера я просыпалась от громкого щебета таёжных пичуг, радостным гомоном на все голоса, приветствующих весну. Заброшенный огород перед нашим новым домом, весь в рытвинах и кочках от конских копыт, цвел нежными бело-розовыми соцветиями хрупких первоцветов. Гибкие ветви зарослей черёмухи, единственной преграды между двором и тёмной стеной подступающего леса, наливались соками и, казалось, были готовы выстрелить клейкими полупрозрачными, ненастоящими ещё, листьями. Сегодня все эти признаки поздней таёжной весны были погребены под саваном выпавшего за ночь снега.

Снег похоронил под собой яркие кандыки, соцветия сон-травы и ветреницы, заморозил и замел журчащие по колеям ручьи, он же засыпал следы того, кто пришёл из тайги ночью, и ушёл обратно, забрав с собой четыре жизни. Над Мурюком вновь сгустились тучи.

Якушкиных, теть Тоню и трёх её сыновей — Гарика, Андрюху и Алимхана, мальчишек пятнадцати, одиннадцати и семи лет, выпотрошенных и набитых сухим сеном, нашла приезжая девочка Аленка, посланная матерью к Якушкиным со строгим наказом взять молока и яиц, а от предложенной сметаны отказаться.

Первыми на место событий прибежали бывшие мужья теть Тони, отцы мальчишек, а вместе с ними и будущий, с ним любвеобильная Якушкина отношений оформить пока не успела, но от которого уже была на сносях. Ни на одного из мужей подозрения не падали, так как мужики это были все незлобливые, и вовсе городские интеллигенты (такой тип мужиков нравился медведеподобной бабе с басовитым голосом), кроме того, каждый из них любил теть Тоню беззаветно, и скорее согласился бы умереть, чем просто огорчить своё ненаглядное сокровище.

Сперва подумали, что убийство рук человека, хотя сама мысль, что один из нас, жителей маленького посёлка, где каждый на виду у всех, способен на такое зверство, не укладывалась в голове. При внимательном исследовании места преступления, а проще, залитой кровью избы, в которой вся мебель была перевернута, а утварь, будто умышленно сломана и испорчена, нашли следы длинных острых когтей и клочки жёсткой чёрной шерсти. Шатун, решили было собравшиеся, но охотники быстро осадили невежд: не медведь это, когти иные, да и шерсть непохожа. Ясно было одно — что-то появилось ночью из тайги, убило людей, надругалось над телами и, учинив беспорядок, ушло обратно в лесную чащу.

Дом Якушкиных задней своей стороной примыкал к опушке. Как, впрочем, и наш, и дома ещё доброй половины Мурюка. В опасности оказались мы все.

Начиная со следующей ночи, поселок не спал. Дружина, сколоченная из мужиков с ружьями, вилами и топорами, патрулировала окраинные улицы. Три дня все было тихо, а на четвёртую опять пошел снег. В пелене, сотканной из белесых хлопьев, видимости никакой. Она глушит звуки, путает, рисует небылицы и скрывает предметы, находящиеся на расстоянии вытянутой руки. Этой ночью смерть настигла одинокую полуслепую бабку Нюру и всю её скотину. Снег опять надёжно упрятал следы убийцы.

Ясно было одно, неведомый то зверь, или еще какая таёжный нечисть, а споймать его просто необходимо, иначе, пока не закончится распутица, и не установится дорога до Кемерово, чудище расправится со всеми жителями посёлка. Легко сказать — споймать! А поди-ка поищи его в весенней тайге! Да и в какую сторону направить поиски, следов-то вовсе никаких нет?

И тут нам свезло, чего нельзя сказать о свиньях на скотном дворе, принадлежавшем лагерю вольнопоселенцев. Погибшее имущество, числившееся за учреждением, автоматически придало событиям окраску государственной важности. Кроме того, в этот раз преступник совершил ошибку, и ушёл из посёлка после завершения снегопада, оставив за собой глубокий след узких костистых пятипалых лап и вереницу кровавых пятен. По ней утром и отправилась загонная экспедиция в составе местных охотников и семерых солдат, под предводительством трёх офицеров из охраны лагеря.

Выследить-то выследили, но взять не смогли ни в тот день, ни в последующие. Существо жило где-то в густом лесу, покрывавшем крутые сопки с восточной стороны Мурюка, и при малейшей опасности, ныряло в расщелины, соединявшиеся с сетью глубоких пещер, неизведанных и труднодоступных для человека. Издали чужака видели не раз, но на таком расстоянии что-то определённое сказать о нём было трудно, а ближе тварь к себе не подпускала.

Сняли зверя, почти случайно, на хребте, соединяющем две горы. Притащили в Мурюк, чтобы все желающие могли поохать и поудивляться. Ночью труп убитой твари увезли на присланном из Кемерова в срочном порядке военном вертолёте. Что это был за зверь, откуда он взялся в наших краях — так и осталось загадкой. Позже говорили, что это медведь, изувеченный какой-то болезнью. Я, видевшая труп чудовища своими глазами, уверена, что медведем он не был, как не был человеком или меховым, хотя отдаленно напоминал всех троих. Никогда после подобные звери в Мурюк не забредали.

Продолжение

Красный ткач

Повернуть назад сейчас, на самом пороге потрясающего открытия? Это было недопустимо. Да что там, это было святотатством, смертным грехом, преступлением против науки и будущих поколений. Успевшая к утру взять себя в руки аспирантка, поддержала Жень-Женя, высказав намерение идти вперёд чего бы это ни стоило. Племенная речь и надбавка, в немыслимую по тем временам сумму в двадцать рублей, поколебали решимость проводника, и он согласился потерпеть во имя науки и счастья будущих поколений.

Паутина увеличилась в размерах и оплела уже всю тайгу до самых верхушек деревьев, глуша все звуки и почти не пропуская дневной свет. Экспедиция продиралась сквозь завесы плотной сети, застревая и расчищая себе путь. Нити, тонкие по началу, по толщине уже напоминали бечеву, сплетались и где-то в вышине выглядели петлями толстого корабельного каната. А потом в паутине стали встречаться вкрапления трупиков мышей, зайцев, белок и даже ласок. Они ничем не напоминали сухих мух, по глупости попавших в ловушку хищного комнатного паука. Зверьки были развешаны по одиночке и группами, с соблюдением некой извращенной симметрии. Высохшим тельцам были приданы нарочитые положения, и картина эта, если смотреть издали, складывалась в причудливый и пугающий орнамент. Мелких зверей сменили крупные полуистлевшие скелеты росомах и молодых лосей. Профессору стало не по себе, когда обернувшись, он лоб в лоб столкнулся с ощеренной мордой кабана. Мутные, затянутые белесой мертвенной пеленой глаза отразили побледневшее лицо Жень-Женя. Лес пропитался миазмами разлагающейся плоти. Тени, скользящие в вершинах сгинули. И посреди этого безумного хоровода хвои, как больничной марлей, замотанной паутиной, в некоторых местах обагренной кровью, и украшенной гирляндами умерщвленных зверей, большой проблемой стало отыскать относительно чистое место для ночлега. План был такой: переночевав, найти речку, шум которой слышался в отдалении, попытаться определить по карте место, где они сейчас находятся, и идти дальше вверх по руслу, там, по мнению профессора, воздух должен быть чище.

Палатку ставить не стали. Нарубив вместо этого лапника о организовав подобие настила. Разожгли костёр. Дрова, как и все вокруг, облепленные обрывками липкой серой субстанции, были сырыми и больше чадили, чем горели, испуская противный, сладковато-гнилостный аромат.

Кашеварить не стали тоже — вонь перебивала аппетит — ограничились консервами, галетами и водой из флажки. Не спалось, но разговаривать не хотелось. Люба, обычно энергичная и вываливавшая, как пулемётную очередь, по сто слов в минуту, молчала, подавленная жуткой атмосферой окружающей тайги. Фонтан гипотез, которыми профессор удивлял своих спутников все предыдущие дни, казалось иссяк. Степан, по природе своей разговорчивостью не отличавшийся, первым начал разговор.

– Да, чудные дела. Мне на фронте так жутко не бывало. Что думаешь дальше, профессор?

Жень-Жень закурил и невесело усмехнулся в ответ.

– Вот ты сравнил, брат, – на фронте. На фронте оно все кристально ясно. Вот ты, вот враг. На фронте как? Или ты его, или он тебя. А где тут враг? И что это за враг? А, может, и не враг вовсе, а неизвестное природное явление? Может, мы еще научимся его, это явление использовать и поставим на службу человеку? В одном ты прав, отступить нам сейчас никак нельзя. Как на фронте.

– А ты что ж, профессор, воевал что ли?

– Приходилось. – он ненадолго промолчал, вспоминая. – А что до жути, есть такое. Тем важнее нам причину этой жути найти. Не ради себя, ради других. Ради науки.

Степан лишь скептически покачал головой.

– Спать давай. Вон, девку уже сморило. Я подежурю сейчас, а ты под утро. На рассвете пойдём.

Часа в три ночи Жень-Жень проснулся. Костер не горел, а охотника удалось растолкать не сразу, будто тот не спал, а пребывал в беспамятстве. Мрак был такой, хоть глаз коли, а ещё пропала Любочка Озерская.

Бросится искать сразу по такой темени было равносильно самоубийству. Пока разожгли потухший костёр, наломали веток пригодных для факела, начал заниматься бледный рассвет. Искали долго, но поиски аспирантки ни к чему не привели. Напрасно Жень-Жень с охотником продирались сквозь липкие завесы, шаря в кустах и заглядывая под пологи еловых лап, напрасно всматривались в стволы, опутанные сетями пепельной пряжи, напрасно, вместе и по одиночке, кружили по тайге, звали, срывая голос, девушку по имени. Люба пропала с концами.

К обеду случайно вышли к реке, не оправдавшей надежд Жень-Женя. Дышать здесь было ещё гаже. Вода в реке была мутной. Несло от неё тухлятиной. Камни на дне покрыла противная на вид слизь, а длинные кисточки водорослей почернели и сгнили. Река несла тысячи рыбьих тел, всплывших белым брюхом на поверхность. Вверх по реке идти было нельзя. Посовещавшись, решили вернуться на поляну, где пропала Люба, подождать, отдохнуть и подумать, как быть дальше.

Костёр снова чадил. Есть хотелось ещё меньше, чем в предыдущий вечер. Настроение у мужчин было препоганым. Оба понимали, что в сложившихся обстоятельствах, искать аспирантку смысла уже не было. Сердце щемило от жалости к Любе.

До этого случая, несмотря на все странности, ничто в изменившейся тайге не указывало на опасность для путников, а теперь же даже профессору было ясно, что столкнулись они с чем-то чудовищным, ничего, кроме гибели всему живому не сулящим. Тем не менее, он был преисполнен решимости идти дальше. Зная об опасности этого явления для людей, тем более необходимо выяснить причину происходящего, найти главный очаг распространения этой скверны и если не найти способ борьбы, то собрать всю необходимую информацию для большой научной экспедиции, которая пойдет по их следу. А в том, что такая экспедиция обязательно будет, Жень-Жень не сомневался. И это, если рассудить, огромная удача, что на феномен набрел ни кто иной, как он, учёный, способный произвести необходимые наблюдения и сделать первичный анализ. О Красном Ткаче Комаров и думать забыл, как не думал он и о собственной безопасности. Впрочем, ещё с того, с первого своего приезда в Усть-Кабырзу, даже раньше, с того дня, когда его, не знавшего и не понимавшего ничего, ночью привезли на Литейный и допрашивали двое суток, добиваясь, чтобы он в чём-то сознался и оклеветал своих подчинённых и друзей, да, с того самого события, за жизнь свою Жень-Жень не боялся, полагая, что цена ей грош в базарный день. А вот дело... Дело это другое. Да хоть бы и сгинуть, но с пользой для человечества. Плох тот учёный, что думает в первую очередь о своей шкуре.

Совсем иные мысли одолевали Степана. Уж он-то не собирался лезть в логово неизвестной сволочи, ни ради науки, ни за все деньги мира. На том свете деньги не пригодятся, а в том, что дело пахнет керосином, и пора уносить ноги, Степан не сомневался. Девку было жаль. Молодая совсем, фигуристая, смешливая. Ей бы женихаться, детей рожать, а она в тайгу поперлась. Любила профессора, видать, так бы просто не пошла. А профессор дурак.

Еще тревожили охотника попытки вспомнить. Где-то на самом краешке памяти притаилось давно забытое, то ли сказка, то ли быль, смутно различимое за пеленой прожитых лет. В раннем детстве, ещё при жизни в таежном улусе, что-то похожее рассказывала ему бабка. Или ему просто кажется? Нет, было, как ни быть. Про пустую тайгу, про деревья затканные полотном паутины, про мёртвых животных. Чем там дело закончилось? Пришел герой и спас всех? Не вспомнить уже. Но он-то, Степан, не герой. Переночует и в Усть-Кабырзу двинется. А профессор как знает, у него своя голова на плечах есть. Он, Степан, лучше ему из посёлка подмогу пришлет.

Ночью не спали, думая невеселые думы. На рассвете поднялись, укрепившись в решении – каждый в своём.

– Не дури, – напоследок попытался образумить Жень-Женя охотник, – Сгинешь. Пойдем в Усть-Кабырзу, сообщим куда следует. С этим должны другие люди разбираться. Не мы с тобой. Ну, пойдешь?

– Не пойду. – Помотал головой профессор. – Вперёд пойду. Посмотрю, что да как. А ты ступай. Если не положить этому конец, территория заражения будет распространяться и рано или поздно накроет посёлок. Обязательно позвони в Ленинград, по номеру, который я тебе написал и передай дословно, там в записке прочтешь. Прощай.

Жень-Жень пожал протянутую руку, повернулся и зашагал на запад. Степан некоторое время смотрел ему вслед, потом окликнул.

– Слышь, профессор, а не зря тебя в лагеря закатали. Есть в тебе. С виду мозгляк, а характер… Ни себя не щадишь, ни людей.

К вечеру того же дня профессор наткнулся на распятое тело своей аспирантки. Обнажённая Люба парила, меж двух кедров, широко раскинув руки, схваченная канатами паутины. Раскрытые глаза смотрели с удивлением и без страха . В первую минуту она показалась Жень-Женю живой, и он радостно бросился ей навстречу, но подойдя ближе понял, что девушка не только мертва, но и высушена, что это только пустая оболочка девушки, под которой ничего нет, как в мумиях Египетского зала нет даже памяти о жизни, которая когда-то билась в груди. Жень-Жень опустился на землю и заплакал.

Труп аспирантки не был последней страшной находкой профессора. Ещё через пару километров пути, его поджидал Степан, вздернутый в нелепой кукольной позе на высокой обособленно стоящей лиственнице. Степана было жаль, терзало чувство, что по его, Жень-Женя вине погибли эти замечательные люди, но страшнее всего было сознание того, что помощи не будет, что в посёлке так и не узнают, как сгинули ученые с проводником, и никакая экспедиция не приедет исследовать поражённый участок тайги, и люди, населяющие Усть-Кабырзу останутся один на один с подкрадывающейся с запада смертельной опасностью. В таких размышлениях прошла ещё одна ночь.

Паутина сомкнулась над пологом тайги, надёжно скрыв от взора Жень-Женя далёкий небосвод. Солнце, если и продолжало вставать на востоке и, описывая полукруг, садится на западе, то здесь, на самом дне тёмного хвойного леса, это было незаметно, и профессор шёл наугад, тем не менее, безошибочно приближаясь к сердцу аномалии, замечая смену дня и ночи по плотности, окружавшего его мрака. Жень-Жень шёл вперёд, обходя или прорезаясь сквозь растянутые полотнища гигантских паутин, почти на ощупь перебираясь через бурелом. Поваленных деревьев становилось всё больше. Таково было свойство этой паутины, все с чем она соприкасалась, умирало и разлагалось в десятки раз быстрее, чем положено в природе. Чем ближе к цели, тем меньше нормального, привычного нашему миру оставалось вокруг. Нити паутины ожили и переползали с места на место, уже не смущаясь присутствия наблюдателя, в своих сокращающихся движениях нередко задевая учёного. Сначала он корчился от омерзения, чувствуя на теле ползущую, будто скользкое щупальце, нить, шарахался в сторону, потом попривык и перестал обращать на них внимание, поняв что опасности они не представляют. А потом паутина заговорила с ним голосом мертвой Любочки Озерской. С этого времени Жень-Жень уже не делал привалов, забыл про сон и еду, поглощённый беседой с пульсирующей вокруг него сетью.

Голос поселился в его голове, нашептывал, рассказывал, открывал профессору тайны неподвластные человеческому пониманию, о чем-то спрашивал и охотно отвечал на вопросы. Минуты, часы, дни слились в одно серое ячеистое волокно, и Жень-Жень уже ни о чем не думал, просто шёл вперёд, зачарованный этим могучим и непостижимым источником нового знания. Спустя много-много произнесенных слов, заданных вопросов и полученных ответов, учёный, наконец, достиг конца пути – центра плетеного лабиринта пожравшего тайгу. К этому моменту он окончательно забыл о мертвой Любе, несчастном охотнике, Красном Ткаче, причине его, Жень-Женя здесь нахождения, о горячо любимой энтомологии, дряхлой больной маме, ждавшей его в Ленинграде, Зоологическом институте, Усть-Кабырзинском лагере с его назойливой рындой и штрафным бараком, и о прочих глупых человеческих выдумках и нелепостях.

Сердце аномалии, и хотя Жень-Жень уже знал, что никакая это не аномалия, он все ещё продолжал по привычке использовать это бессмысленное слово, состояло из огромного пульсирующего кокона, вобравшего в себя десяток многовековых кедров. По белесой поверхности сновали сотни тысяч крохотных алых паучков. Хозяин – ещё одно ровным счётом ничего незначащее слово – кокона ждал Жень-Женя внутри, и Жень-Жень шагнул вперёд. Плотные слои липкой субстанции раздались, пропуская учёного внутрь и сразу же сомкнулись вновь, заточая его внутри, отгораживая от остального мира, поглощая и растворяя, вплетая в единую сеть, соединившую в себе все живое от малого до великого, от Красного ткача до самой Тайги.

Конец

Полная версия рассказа

Давным-давно, в те времена, когда на слиянии трёх сибирских рек Кабырзы, Мрас-Су и Пызаса ещё вовсю мыли золото, а большая часть древнего Усть-Кабырзы была обнесена колючей проволокой, и поделена на два взаимоисключающих друг друга мира, приехал по этапу в посёлок бывший профессор энтомологии Евгений Евгеньевич Комаров, тут же в бараке переименованный для краткости в Жень-Женя.

Был Жень-Жень врагом народа, впрочем, как и большая часть лагерного люда. Сел он за идеологически вредную муху дрозофилу, нашедшую приют в его институтской лаборатории, и немного за соседство на одной лестничной клетке с биологом Павленчуком, краешком пройдя по делу о менделизме-вейсманизме-морганизме, деле очень модном в обеих столицах и в чем-то даже изящном.

Скудная пайка, лютые холода в бараке, продуваемом всеми ветрами, непосильный труд в каменоломне, где люди и покрепче, и помоложе падали замертво, чтобы уже не подняться, даже потеря разбитых в этапной потасовке с блатарями очков, не смогли смирить его профессорского пыла исследователя. Каждую свободную минуту своей скудной на отдых лагерной жизни посвящал Комаров наблюдениям за насекомыми, которых в местной тайге водилось с лихвой. То поразит его воображение стайка гнуса у заболоченного берега Пызасы, то, высоко покидывая костлявые ноги в коротких не по размеру, драных штанах, пустится Жень-Жень вдогонку за стрекозой, то умиляется жирным белесым мокрицам, обжившим сырой угол штрафного барака. Когда выпадал наряд на камыш, и подельники, отстояв по пояс в болоте свои двенадцать часов, вылезая на берег, сыпали проклятиями и матерком, собирая по телу и давя жирных насосавшихся пиявок, Жень-Жень, расплывшись в блаженной улыбке бормотал что-то вроде "А кто это у нас такой толстенький? А кто это у нас такой сытенткий?", раскачивал их на ладони, разглядывая и подмечая все особенности этих отвратительных созданий, которые для самого профессора были куда милее забавных щенков приблудной лайки Найды, жившей под крыльцом столового барака. К концу срока собрал Жень-Жень неплохую коллекцию — какие-то экземпляры купил за хлеб и папиросы из ларька, что-то выменял на теплые вещи из редких посылок от старенькой мамы, оставшейся в Ленинграде, большую часть отловил сам. Жемчужиной энтомологической (и не только) коллекции стал крохотный краснобокий паучок, ранее науке неизвестный и открытый самим Жень-Женем. Назвал его профессор Красным Ткачом. Эта особь попалась ему лишь однажды, и сколько профессор не искал, подобных Красному Ткачу, пауков ему больше не попадалось. Ах, как хорош был паук! Глянцевая просома, алое яйцевидное брюшко, покрытое жёсткими ворсинками, хелицеры и педипальпы будто из чёрного бархата, и глазки кроваво-красные, словно пылают. И паутину он плел необычайную по крепости и размеру для такого малютки. В центре такой паутины, растянутой меж двумя молодыми елями, и нашел Жень-Жень паучка. Сидел себе в центре сети, охотился, да не заметил, как сам стал добычей.

Удивительно, как потомственному ленинградскому интеллигенту, совершенно к бытовым трудностям неприспособленному, а по лагерному, доходяге, удалось пережить все трудности, не умереть от голода и кровавого поноса, не загнутся от холода и пневмонии, не сгинуть в забое и на сплаве, выдюжить там, где ломались люди не в пример крепче профессора. И вот пришёл памятный 53-й. Несколько дней не выводили на работы, и как-то сразу стало ясно — грядут перемены.

Затем были амнистия, долгая дорога домой, реабилитация, возвращение в родной Зоологический институт и восстановление в должности. Вся эта суета, растянувшаяся на несколько лет, не задержалась в памяти Комарова. Только вот беда, во всех этих перипетиях куда-то затерялся единственный экземпляр Красного Ткача. Надо сказать, что перемены в судьбе, возобновившаяся научная деятельность и преподавание ничуть не затмили в памяти Жень-Женя воспоминаний об алом красавце, застывшем посреди кружевного полотна с дрожащими каплями росы, золотистыми в свете восходящего Солнца. Возможно, утрата лишь добавила очарования этой картине.

Время было сложное. Страна ещё не до конца отстроилась после разрушительной войны, и хотя все силы были брошены на развитие науки, средств на полноценную экспедицию в Усть-Кабырзу для поиска мест обитания таинственного Красного Ткача, никто бы Жень-Женю не выделил. Устав писать просительные письма и оббивать начальственные пороги, успев прослыть чудаком и помешанным, профессор решился ехать сам, своими силами, прихватив в помощницы безответно влюбленную в него аспирантку Любочку Озерскую.

Любочка принадлежала к тому женскому типу, что со страстью, сломя голову бросаются в омут идей возлюбленного, без сомнений переходят в его веру, живут, а при необходимости, и умирают за неё. И неважно какова будет эта вера, первохристианство ли, революция или поиски новых видов — все одно. Из таких женщин выходят прекрасные музы, товарищи и боевые подруги, таких женщин во все века держали подле себя одержимые великими идеями мужчины, держали, пользовались и позволяли себя любить, взамен, обычно, ничего не предлагая. Любочка Озерская с восторгом приняла идею профессора и принялась собираться в дорогу.

Добирались долго. А когда, наконец, доехали до Кемерова, оказалось, что нужно ждать оказии, пока в посёлок поедет лесовоз. Но нет преград для истинной страсти, а Жень-Жень страстно любил свою науку. Так в начале лета профессор и аспирантка Любочка Озерская очутились в Усть-Кабырзе.

Тяжко было профессору Комарову вновь ступить на улицы посёлка, слишком много ужасов, связанных с ними, хранила память. Посёлок не сильно изменился за это время. Как и прежде река делила его на две части — правую, мирную, и левую, обнесенную трехметровым тесанным забором с линией колючки. Так же сумрачно смотрели насупившись смотровые вышки с автоматчиками, так же отбивала время, прожитое в застенках, старая корабельная рында, с глухим, надтреснутым басом. Как и прежде люди, обезличенные чёрными ватниками по любому сезону, строились в шеренги и шли валить лес до вечерней зорьки. И хотелось Жень-Женю верить, что ушло лихое время, не воротится, и нет в шеренгах невиновных, но время всегда одно, меняются лишь люди.

Стараясь не смотреть в сторону КПП и темнеющих на фоне ясного неба вышек, отправился Жень-Жень прямиком в сельсовет. Отметился у радушного председателя, настойчиво зазывавшего заезжего профессора в гости, обещав непременно зайти. По его же рекомендации, снял комнату у бабки из местных, жившей на противоположном конце посёлка, начал подыскивать надежного проводника.

Проводник сыскался сам. Солнце клонилось к западу, почти касаясь тёмных крон. Воздух пах медуницей, свежей еловой стружкой, навозом и печными дымами. Аспирантка разбирала вещи, а сам Жень-Жень с головой ушёл в прошлое, за щемящими воспоминаниями забыв, о тлеющей в пальцах папиросе. Перед глазами вставало былое. Тот же запах вечернего таежного посёлка – похожего во всем мире не сыскать – те же звуки — отдалённый бой рынды, разноголосое мычание стада, под ловким кнутом пастушка, шум реки где-то за дворами... Вставали перед Жень-Женем лица его старых товарищей. "На кладбище что ли сходить? Или совсем лишнее будет?" – спрашивал он себя. У калитки остановилась запряженная телега. Не полагаясь на судьбу, председатель сам заехал за учёными гостями из Ленинграда. Поехали.

Председатель, Остап Ильич год как овдовев, жил с дочерью, Настасьей. Она и накрывала стол на большой веранде. Еда была простой и вкусной. Профессора Остап Ильич потчевал кедровкой собственного изготовления, а Любочке подливал ароматную настойку на черемухе.

– А ты не робей девка, знай себе пей, пока наливают. В Ленинграде такую и не попробуешь. — Подмигивал он аспирантке, залихватски крутя ус. Та махала на него рукой, смущалась и пила.

Наконец, ужин был съеден, Люба помогла хозяйке убрать со стола и ушла на кухню, пить с Настасьей травяной чай и говорить о своём, о девичьем. Оставшись одни, мужчины закурили. Стемнело. Где-то вдалеке лаяла собака. Вокруг тусклой лампы в жестяном абажуре плясала мошкара и несколько ночных бабочек. Жень-Жень против своей воли присматривался к ним, узнавая и отмечая про себя названия.

– На запад, значит, идти хочешь, Евгень Евгенич? — спросил Остап Ильич качая седой головой. И, когда Жень-Жень подтвердил, да, мол, на запад, продолжил. — Я тебя, конечно, понимаю, ты человек науки, у тебя свои расчёты. Мы, со своей стороны, для науки всё! Но на запад ходить никак сейчас не возможно, пойми ты меня. Тем паче девку городскую с собой тащить. Вот мое тебе последнее слово.

– Как же? – кипятился профессор. – Почему невозможно? Дорога туда есть. Ходил я на запад. В 49-м на вырубку. Там еще временный лагерь был, все лето стояли. Мы же из самого Ленинграда ехали! Именно на запад.

– Я тебя хоть в лицо и не признал, но сразу понял, что ты из этих... — Остап Ильич кивком указал на левый берег. – Знакомая повадка. Выпьем что ли? – он опять печально качал головой, и они снова пили.

– Пойми ты меня, дурья башка, хоть бы и профессор, – продолжал он. – В 49м ходили, и в 54м еще ходили, а сейчас там не ходят. Совсем не ходят. Пропадают там люди. Сначала по одиночке, уходили и не возвращались. Потом охотники пропали, артель. А по весне геологи сгинули. Никак нельзя на запад идти. Не пущу. Просто не могу пустить. Права такого не имею.

– А что там, на западе?

– Знать бы. Эх. Выпьем. Вот ты, профессор, домой вернулся, целым. Цени! Выпьем не чокаясь за тех, кому не так свезло. – И они вновь пили и спорили по новому кругу.

Стукнула калитка, коротко взлаял дворовый пёс и тут же смолк, узнавая своего. Скрипнули доски ступеней под сапогами. На веранду вошёл коренастый мужик с тёмным скуластым лицом местного аборигена.

– О, Степан! – поднялся навстречу гостю председатель, протягивая руку. Обернулся к Жень-Женю, представил: — Степан. Лучший охотник совхоза и мой друг. Прошу любить и жаловать. — И обращаясь к тому объяснил – Евгений, профессор из Ленинграда. Букашек прибыл наших описывать. Выпьешь? На запад идти собрался, ты представь. Вот, отговариваю.

Степан присел к столу, и от его, в общем-то, неширокой фигуры, на веранде стало вдруг тесно, Поднял стакан. Выпили за знакомство.

– Почему нельзя? Я в апреле ходил. Ничего не встретил. – голос у Степана оказался густым, низким, как шум бурной таежной речки. – Пропадают люди в тайге, случается. И не только на западе пропадают. На то она и тайга. Ты, Остап Ильич, меньше баб-то слушай. А то сам, гляди обабишься. Ничего там на этом западе нет. Тайга как тайга.

Председатель ещё недовольно пыхтел, спорил, возражал, но Жень-Жень уже успокоился, поняв, что его экспедиции ничего больше не угрожает.

– Степан, как вас по отчеству? А не согласились бы Вы стать нашим проводником? Знаете ли, мы ищем редкий вид Araneae, неизвестный науке... Впрочем, к делу это отношения не имеет... Планируем недельную экспедицию. Если повезет, управимся скорее...

– Отчего же не согласится хорошим людям помочь? – Степан усмехнулся, – Только у меня условие одно будет.

– Все, что угодно, – поспешил заверить профессор.

– Ты, ваше благородие, мне не выкай. Не приучен я к такому обращению. Давай запросто?

– По рукам. – Жень-Жень улыбнулся, протянул руку и сжал твердую как деревяшка ладонь охотника. Все складывалось наилучшим образом.

Следующий день весь ушёл на подготовку и сбор припасов по списку, составленному Любочкой со слов Степана. На рассвете третьего дня ученые покинули посёлок.

С каждым днем маленькая экспедиция удалялась все дальше и дальше от обжитых человеком мест, продвигаясь строго на запад. Попутно собирали образцы местных насекомых. По твёрдой каменистой почве идти было легко, установившаяся погода располагала.

С тайгой Жень-Жень встретился как с добрым другом. Бывает такое, разводит тебя жизнь с кем-то, но ты бережно сохраняешь память о нём, и, коли доведется свидеться, то при встрече не возникает никакой мучительной неловкости, как с чужими, а наоборот, легко и ясно все, будто и не было долгой разлуки. Черневая тайга была привычной, как и не уезжал из этих мест. Каждая былинка выучена за пять лет. Знакомые очертания пихт и горделивых кедров, пышные заросли папоротника в рост выше человеческого, каждая поляна – россыпь самоцветов, так разнообразен растительный мир этого края, что два одинаковых цветка сыскать затруднительно. Дух стоит от этого разнотравья, прогретого ласковым июньским солнцем, такой, что дыхание перехватывает. И над всем этим вьются тысячи насекомых. Порхают прекрасные, спорящие окрасом с таёжной орхидей бабочки. Бабочек здесь не счесть: миниатюрная Голубянка, пёстрая Зорька, белоснежный горделивый Аполлон, Червонец Фиолетовый, настоящая редкость, со сказочным переливом тёмных шёлковых крылышек, Махаон, Чернушка лигея, Шашечница Феба и гигантская Бороглазка. А жуки? Бог мой! Какие в тайге водятся жуки! А стрекозы в ладонь длинной, а дикие пчелы, а мошки! Не земля — рай энтомолога. Жень-Жень ликовал. За эти дни ему попались поразительные представители видов, крупные даже на общем фоне гигантизма, присущего этой местности, но Красного Ткача, цели его здесь пребывания, среди них не попадалось. Миновали уже и знакомые места, где когда-то стоял временный лагерь, стороной обошли уродливый шрам вырубки, начавший затягиваться молодой голубоватой кедровой порослью. И полянка, где профессор нашел первого паучка давно осталась позади.

На четвёртый день похода тайга стала меняться. Пропали насекомые. Смолк, никогда не умолкающий гомон, многоголосая перекличка таёжных пичуг. Исчезли мелкие зверьки, всю дорогу шнырявшие в траве под ногами путников. Насупилась, притихла тайга, посуровела. Ни вскрика рыси, ни хлопанья крыльев поднятой с гнезда куропатки — полная тишина окружила экспедицию, будто заткнула ватой уши путникам. Даже ветер и тот стих, не играл, не шумел в вышине темных крон. Замерло время. И сами люди, поддавшись этой напряжённой звенящей тишине, шли молча, боясь нарушить её неуместным звуком слов и неосторожным шагом.

На следующее утро, проснувшись, Жень-Жень обнаружил то, что скрыла от его взора ночная тьма. Пихты, плотной стеной окружившие поляну, на которой путники разбили свой лагерь, были густо оплетены липкой серой паутиной.

Паутина, толстым слоем облепившая деревья, склеившая листы уже пожухшего, порыжевшего, как случается к сентябрю, орляка, привела Жень-Женя в полнейший восторг. Казалось, он не заметил ни испуганного взгляда и опустившись плеч своей помощницы, ни тревоги в глазах проводника. Пока профессор, вооружившись лупой лазил по кустам, оглашая окрестную тайгу восхищенными криками, минул полдень. Любочка упаковывала образцы, взятые Комаровым, а Степан, чтобы не тратить время понапрасну, ушёл поохотиться, подстрелить к ужину зайца, водившихся в обычное время в этих краях без счету. Всегда приятно разнообразить порядком надоевшее меню из перловки с тушёнкой. Вернулся Степан пустой и весьма озадаченный. Пуста была тайга, в какую сторону не пойди. Ни самого зверья, ни даже свежего следа не удалось сыскать охотнику. Что-то творилось в тайге, и это что-то очень Степану не нравилось.

Еще через день блужданий по вымершей тайге, как в саван завернутой в серые тенета, у аспирантки случилась истерика, а Степан твердо решил повернуть назад, к посёлку.

Случилось так. Знакомые места, где проводник сызмальства охотился еще со своим дедом, утратили все знакомые ориентиры. Вроде, самое время путникам дойти до распадка, за которым будет русло высохшего ручья, издали заметного по сухой наполовину, двуглавой пихте, а там и до речки рукой подать. Но нет ни распадка, ни ручья, ни этой самой примечательной пихты. Если судить по солнцу, то правильно же шли, не сворачивали. А если и свернули, промахнулись ненароком, то должны быть иные приметы? Но ничего не признавал Степан из окружающей их тайги. Опыт охотника подсказывал, что в эти места он забрел впервые, чего быть никак не могло. И если еще день назад перемены просто волновали и настораживали, то сейчас инстинкт громогласно вопил одно: бежать, бежать из проклятых мест сломя голову!

Профессор, казалось, не замечал мрачных изменений, произошедших в окружающей тайге. Или, наоборот, примечал все, но исследовательский жар, приведший его из тихого ленинградского кабинета сюда в дебри, на самый край цивилизованного мира, толкал его дальше и дальше, в самую глубь порченных мест где таилась разгадка загадочного феномена.

Хуже всех приходилось Любочке. Родившаяся и выросшая в Ленинграде, она не имела опыта взаимодействия с дикой природой. Да и город она покидала лишь однажды, в эвакуацию. А Казахские степи, куда их отправили вместе с родителями, работавшими в закрытом НИИ, никак не походили на местные первозданные леса. С самого начала ей пришлось несладко. Лямки рюкзака стерли плечи в кровь, от грубых сапог и неумело намотанных портянок в первый же день на ногах вздулись водяные пузыри, на утро обратившиеся болезненными язвами, и Люба захромала на обе ноги. Желудок протестовал против грубой, недоваренной перловки, мошкара не давала спать. Девушка чувствовала себя грязной и разбитой. А еще она все время боялась. Боялась потеряться, боялась змей, мышей, сновавших в траве, рыси, кричавшей ночами, клещей (чей сезон еще не настал, но вдруг), медведей, которые, по рассказам Жень-Женя густо населяли эти места. Любочка робела, но с комсомольским упорством влюблённого сердца, не подавала вида, боясь опечалить или разочаровать своего кумира, и продолжала идти вперёд, по мере сил поддерживая научное безумие профессора. Последней каплей её терпения стали тени.

Люба заметила их первая. Вечер еще не наступил, но солнце уже клонилось к горизонту. Высоко, в сумраке увитых паутиной крон, скользили едва различимые бесформенные и бесшумные силуэты. Они сплетались и меняли форму, а стоило попытаться зафиксировать на них взгляд, таяли и исчезали, как не было. Люба закричала, упала на землю, прикрыв лицо руками и разрыдалась.

Пока девушку успокаивали, пока выглядывали в деревьях эти тени и строили догадки, завечерело. Разбили лагерь. Наутро Степан сообщил профессору о необходимости возвращения в посёлок.

Продолжение следует

История, рассказанная Глухарихой

За достоверность этой истории я не поручусь, но пугала она меня в детстве до чертиков.

Давным-давно, в те времена, когда на на Китате ещё вовсю мыли золото, а большая часть Мурюка была обнесена колючей проволокой, приехал по этапу в посёлок бывший профессор энтомологии Евгений Евгеньевич Комаров, тут же в бараке переименованный для краткости в Жень-Женя. Скудная пайка, лютые холода, непосильный труд в каменоломне и даже потеря разбитых в этапной потасовке очков, не смогли смирить его исследовательского пыла. Каждую свободную минуту своей лагерной жизни посвящал он наблюдениям за насекомыми, которых в местной тайге водилось с лихвой, и концу срока собрал Жень-Жень неплохую коллекцию — какие-то экземпляры купил, что-то выменял, большую часть отловил сам. Жемчужиной энтомологической коллекции стал крохотный краснобокий паучок, ранее науке неизвестный и открытый самим Жень-Женем. Назвал его профессор Багровым Ткачом.

Удивительно, как ленинградскому интеллигенту, а по простому, доходяге, удалось пережить все лагерные трудности и выдюжить там, где ломались люди не в пример крепче профессора. И вот пришёл памятный 53-й. Амнистия, долгая дорога домой, реабилитация, возвращение а родной Зоологический институт и восстановление в должности. Только вот беда, во всех этих перипетиях куда-то затерялся единственный экземпляр Багрового Ткача.

Время было сложное. Страна ещё не до конца восстановилась после разрушительной войны, и хотя все силы были брошены на развитие науки, средств на полноценную экспедицию в Мурюк для поиска мест обитания таинственного Багрового Ткача, никто бы Жень-Женю не выделил. И профессор решил ехать сам, прихватив себе в помощницы безответно влюбленную в него аспирантку Любочку Озерскую.

Добирались долго. В Мурюк-то и в 80-е попасть было проблематично, да и не в каждый сезон возможно, а уж в описываемые времена и подавно. При большом везении можно было доехать с оказией на лесовозе. Но нет преград для истинной страсти, а Жень-Жень страстно любил свою науку. Так в начале лета профессор и аспирантка Любочка очутились в Мурюке.

Тяжко было профессору Комарову ступить на улицы посёлка, слишком много ужасов, связанных с ними, хранила память. Возможно, это и послужило причиной тому, что в Мурюке они не задержались, а собрав провизию, наняли проводника из местных и наутро ушли в тайгу.

С каждым днем маленькая экспедиция уходила все дальше и дальше от обитаемых мест, попутно собирая образцы местных насекомых. Здесь встречались поразительные представители, но Багрового Ткача среди них не попадалось. Утром, на шестой день пути, проснувшись, Жень-Жень обнаружил то, что скрылось от его взора ночью, когда они разбивали лагерь. Лиственницы, окружавшие поляну, где остановились путники, были густо оплетены серой паутиной.

Это было первой, но не единственной странностью. К обеду ученые заметили отсутствие в этой местности мелкой живности. Не слышалось птичьего многоголосья, никогда не смолкающего в тайге, перестали попадаться вечно шныряющие в кустах зверьки. Затихла и опустела тайга. Проводник занервничал и отказался было продолжать путь, но пламенная речь Жень-Женя, а главное надбавка в небывалые по тем временам двадцать рублей, убедили его идти дальше. Любочка робела, но с комсомольским упорством влюблённого сердца не показывала своего страха. Сам Жень-Жень рвался навстречу открытиям.

Паутина увеличилась в размерах и оплела уже всю тайгу до самых верхушек деревьев. Ученые продирались сквозь неё, расчищая себе путь. Странное это было место. Тихое, сумрачное. Тенета сдерживала солнечный свет и душила все звуки. А потом в паутине стали встречаться замотанные в коконы останки животных. Мелкие высохшие трупики мышей и зайцев сменили крупные скелеты росомах и молодых лосей. Ночью во время стоянки пропала Любочка. Поиски аспирантки ни к чему не привели.

После ссоры, в которой он наотрез отказался повернуть назад, Жень-Жень остался один. Проводник, плюнув на обещанные деньги, ушел обратно. В посёлок, впрочем, он так и не вернулся. Ещё через день паутина заговорила.

Профессор шёл вперёд. Он уже не делал привалов, забыл про сон и еду, поглощённый беседой с пульсирующей вокруг него паутиной. Что он слышал, какие тайны ему открылись, о чем спрашивал Жень-Жень, мы уже не узнаем. Спустя много дней и ночей добрался учёный до центра этого лабиринта из паутины, пожравшей тайгу. К этому моменту он и думать забыл о Багровом Ткаче, причине его здесь нахождения, о Зоологическом институте и о прочих глупых человеческих выдумках.

Центр состоял из огромного белесого, оплётшего несколько кедров плотного пульсирующего кокона. Хозяин кокона ждал Жень-Женя внутри, и Жень-Жень шагнул вперёд. Нити паутины, сплетающиеся в кокон раздались, пропуская учёного внутрь и сразу же сомкнулись вновь, заточая его в себе, отгораживая от остального мира, поглощая, растворяя, сделав частью единой сети, соединившей в себе все живое от малого до великого, от Багрового ткача до самой Тайги.

Альтернативный финал истории

Лилька

Лилька

Лилька

Лилька

Лилька

Лилька

7.Лилька

Долгое время в жизни Лильки ничего не происходило. Просыпалась, расчесывала длинные чёрные волосы, шла на завод. Вечером в обратном порядке. В начале 69ого она встретила Славика. Славик был подающим надежды инженером, скучным человеком и совершенно неинтересным мужчиной. К лету они расписались.

Мужу, как молодому специалисту выделили квартиру в только что сданном доме, но Лилька наотрез отказалась туда переезжать. Один за одним, родились и умерли, не дожив и до года, трое её детей — два мальчика и дочка Наташа. Славик был хорошим мужем. В те минуты, когда он не вызывал раздражения, она питала к нему какое-то подобие благодарности. Авария на Приборостроительном, случившаяся весной 77-го, сделала вдовами многих женщин городка, среди них была и Лилька.

Как прежде потянулись одинаковые дни, нераскрашенные ни одним событием. Лилька и папка остались вдвоём, как в детстве, и, казалось, обоих это вполне устраивало. На третий год вдовства, на чердаке расплодились осы, спасу от них не стало. Дождавшись выходного, полезла Лилька на крышу окурить гнезда. Верхняя ступенька приставной лестницы хрустнула под ногой, Лилька попыталась ухватиться за балку, не удержалась и полетела вниз. Сломанный в двух местах позвоночник навсегда усадил её в инвалидную коляску.

Время остановило свой ход. С домашними делами Лилька худо-бедно справлялась, с остальным помогали родственники из сердобольных. Иногда приезжал дядя Костя на своём неизменном ЗИМе. Он приносил с собой терпкий запах одеколона и копченой колбасы, шумную атмосферу большого города, новые книги для, пристрастившейся к чтению, Лильки, московские гостинцы в шуршащей оберточной бумаге и неизменную поллитру Пшеничной для папки. В такие вечера они подолгу засиживались за столом, вспоминали юность и фронт, пили за ушедших. Голос дяди Кости грохотал, и вся его большая жизнелюбивая фигура заставляла съеживаться стены небольшой комнаты, делала низкие потолки ещё ниже. В один из таких визитов дядя Костя привёз большую коробку, в которой оказался телевизор.

С телевизором в старый дом пришла другая жизнь, полная человеческих голосов, смеха и музыки. Телевизор смел границы существования папки и Лильки, обозначенные бревенчатыми стенами, расширив их до неведомых материков и космического пространства. Так два инвалида стали частью человечества. Папке нравились все передачи, даже детские. Он сидел и внимательно слушал, а иногда просил дочь описывать картинки, сменяющиеся на экране. Так, из телепередач, они узнали о смерти нескольких Генсеков, смене строя и развале когда-то могущественной страны. Все эти события почти никак не отразились на их скромном затворническом бытие.

А потом умер папка. Тихо, как и жил, просто не проснулся в один из тёмных декабрьских рассветов. Накинув отцовскую куртку, Лилька попыталась выехать на коляске в заметенный двор. Застряв, коляска перевернулась, Лилька выпала в снег и долго ползла на руках к калитке, а потом столько же кричала, долбила в ветхие доски слабым кулачком, пока её не услышал проходящий почтальон.

Положили Тимофея рядом Соней. На похороны явилась вся многочисленная родня. Длинный стол протянулся через две комнаты. Табуретки пришлось занимать у соседей. Готовить к поминкам вызвалась Валентина с дочерью и старшей внучкой — вот уж на чью помощь Лилька не рассчитывала. С Валей они не виделись со дня смерти Ады.

Все эти три бесконечных дня, когда в доме толпились посторонние, двери хлопали, шевеля простыни, развешанные поверх зеркал, а Лильку все время о чем-то спрашивали, в чём-то убеждали и говорили ещё сотни пустых и ненужных слов, якобы должных принести ей какое-то облегчение, она пребывала в состоянии похожем на дурной нескончаемый сон, из которого просыпаешься не в явь, а в новый сон, ещё гаже и мутнее прошлого. «Как они не понимают, – думалось Лильке, — папка умер. Совсем, окончательно, навсегда. Мой папка. Умер. И что теперь со мной? Зачем они это все? К чему это теперь-то?»

Наконец, все ушли, замер опустевший дом. Валька все порывалась остаться, прибрать посуду, и Лильке пришлось почти гнать её со двора. Проводив последних гостей, Лилька вернулась к руинам поминального стола. За столом её уже ждали.

Во главе был папка, но не такой, как в последние годы, а тот, каким вернулся с фронта, большой, красивый, с щелками смеющихся глаз. Слева льнула к нему юная мама, держала под руку, склонив голову на мужнино плечо. Справа, прямая как палка, сидела сурового вида старуха, виденная Лилькой лишь на пожелтевшей фотографии в альбоме, бабка. На старом скрипучем диване устроились Марья с Адой, на вид как ровесницы, а подле них два незнакомых смуглых мужика. Напротив, на лавку присел Славик с двумя младенчиками на руках, из-за руки Славика выглядывала кучерявая головка Наташи, прожившей, из Лилькиных детей, дольше всех. Был здесь и Юрка, Зинин сын, и сама Зинка, удавившаяся в сарае, и ещё много знакомых и незнакомых Лильке лиц. Не было лишь одного лица, единственного, кого Лильке хотелось бы увидеть в этот час. «Как хорошо, — улыбнулась она, — значит, живой», и как наяву услышала отголосок: «Мой воробушек».

Никто не сказал и слова, лишь молча буравили собравшиеся глазами худенькую, полностью, в свои пятьдесят два, поседевшую Лильку, сгорбившуюся в инвалидном кресле под этими взглядами. Мертвецы смотрели и ждали.

8.Город

«Зачем ты так с собой, доча? Зачем так с нами?» — прочла Лилька в глазах папки и отвела взгляд. Мать смотрела холодно, как не чужую. Но хуже всего было ликование, так неуместное на морщинистом как кора дуба лице бабки. Скучная, как обычно, физиономии Славика, словно обвиняла её в прожитой им понапрасну жизни, словно она, Лилька, в этом виновата, словно не захотела, не смогла дать ему большего. На их крошечных, бледных личиках младенцев застыла вечная скорбь, как немой укор её не состоявшемуся материнству. Сердце Лильки дернулось к ним, но тут же замолчало, а взгляд двинулся дальше. Зинка, Юрка, Марья, Ада, незнакомые мужики и бабы, вся эта неподвижная толпа будто сдвинулась, нависла над Лилькиной головой и давила, давила, давила. Пустота внутри Лильки – рана, которая кровоточила десятилетиями,— теперь, когда её наполнили взгляды мертвецов, начала пульсировать. Ярость всколыхнулась и затопила раскаленной волной. Лилька выпрямилась

—Вы. Все вы! – голос вырывался из груди сорванным, хриплым карканьем. – Во всем виноваты вы!

Внутри закружил вихрь. Вся её боль, накопившиеся обиды и разочарования, многолетнее одиночество, презрение во взглядах людей, обращались сейчас огненным потоком и рвались наружу.

—Судить меня явились? Вы меня? Вы лгали мне, предавали и бросали? А теперь судить? – кричала она, – Ты, мама, прокляла меня ещё до рождения! Посмотри на меня? Разве я в чем-то виновата? Кто-то из вас хотя бы попытался меня понять? Нет! Вы меня боялись и ненавидели, так чего удивляться, если я возненавидела вас всех в ответ?

Лильку больше не страшили обвиняющие взгляды мертвецов, голос её креп.

– Я пыталась быть нормальной. Пыталась быть хорошей. А вы что? Вот ты Славик, — обернулась она к мужу, — Почему ты был таким невыносимо скучным? А потом взял и умер? Даже дети умирали один за другим и мучили меня. Нет. Нету у вас права меня винить.

Перечисляя обиды ею полученные, мысленно возвращаясь в дни своей юности, Лилька менялась. Глаза, прежде потускневшие, загорались ледяным огнём. Редкая пакля седых волос темнела, густела и удлинялась на глазах, непослушные пряди зазмеились по плечам. Коляска под Лилькой начала вибрировать.

—Вы хотели, чтобы я страдала? – её голос сорвался и перешёл в жуткий, надрывный шёпот. – Так получите! Я проклинаю вас! Вас всех! Этот дом, этот город, эту землю – всё, что я видела, всё, что я знала! Я проклинаю вас всех!

Пол ходил ходуном. На столе тряслись и жалобно позвякивали стаканы. Все в старом доме пришло в движение.

День едва перевалил за середину, но за окном начали сгущаться сумерки. Небо потемнело. Взвыл ветер.

– Да будьте же вы прокляты! –выкрикнула Лилька в последний раз, и голос её утонул в нарастающей гуле. Лопнуло зеркало в старом трюмо. Небо над городом расползлось от сверкающих трещин. Одна из молний ударила в телецентр, и тот запылал огромным факелом на фоне кипящих туч. Молнии ветвились, пронзали воздух с сухим треском и находили все новые и новые цели. Вдалеке полыхал Электровыпрямитель, выла заводская сирена. Горела старая школа, где Лильку когда-то, тысячи лет назад, принимали в комсомол. Чёрные клубы жались к земле, милосердно скрывая ад, творившийся за большими школьными окнами. Крики ужаса, стоны умирающих и грохот разрушений не мог заглушить хриплого Лилькиного смеха.

—Вы отвернулись от меня. Вы смотрели, как я подыхаю, запертая в ветхом доме. Вы жили как ни в чем не бывало, пока я кончилась от невыносимой боли, смеялись над моим одиночеством. Вы все виновны! Все! — Лилька смотрела на проклятый ею город и смеялась. Плясавшее в её безумных зрачках пламя было куда ярче того, что стирало сейчас с лица земли улицы, знакомые с детства.

Земля содрогалась, дома корчились будто живые, стены рушились на глазах.

Снег, недавно покрывавший город таял, кипящая вода растопила речной лёд, и река вышла из берегов, хлынула на набережную, сметая все на своём пути, бурля и кружа в водоворотах сотни неподвижных тел.

Небо вновь раскололось и разродилось ледяными, бритвенной остроты осколками, пронзившими тех несчастных, кого пощадили пожары, и не смыла река.

Лилька сидела в своей коляске в эпицентре бури. Сдерживаемая боль, наконец-то нашла свой выход, и рядом не было никого, кто смог бы оценить масштаб той силы, которую на протяжении всей своей жизни Лилька сдерживала границами своего хрупкого тельца.

Мертвецы, окружавшие её вначале таяли, истончались и исчезали, гнев Лильки поглощал всё. Он сжигал даже память. Не было силы на том или этом свете, способной ей противостоять.

– Не будет больше смеха. – голоса уже не было, и Лилька еле слышно шептала, но даже шопот эхом отдавался в рушащемся мире. – Не будет больше музыки. Не будет больше жизни.

«Воробушек…» – всплыла непрошеннся мысль, но тут же исчезла. Город, любимый и ненавидимый, превращался в груду руин, в пепел, в ледяную пустыню. И гнев сменялся усталостью.

9.Сука

Два дня горел город. А потом пришли они. Те, кто был достаточно далеко, кто успел спрятаться, кто оказался укрыт прочными стенами. Они вышли из-под обломков, из подвалов, из трещин в земле. Их было немного. Они были обожжены, окровавлены, потрясены до самой сути. Они видели, как их мир превращается в ад. Они видели, как их дома рушатся, как вода уносит их близких. Они видели, как небеса разверзаются. И когда первый шок прошёл, когда первобытный страх сменился ледяным гневом, они приподняли головы. Их взгляды, прежде полные ужаса, теперь обратились к одному месту – к полуразрушенному дому, где всё началось. К дому, где жила Лилька.

У них не осталось ничего кроме боли, страха, и теперь – чего-то нового. Чего-то, что рождается из отчаяния, что рождается из потери последнего. Желания найти и уничтожить виновного.

–Выходи! – крикнул кто-то. Его голос эхом разнёсся среди руин. – Выходи, сука!

Они ворвались внутрь. Лилька не шелохнулась. В ней больше не было ни гнева, ни боли. Та сила, что мучила её, не давала жить, выгорела вместе с городом. Лильку вытряхнули из коляски и выволокли на улицу, бросив в холодную слякоть двора. Не били, видимо, сама мысль прикоснуться к ней, вызывала ужас и отвращение. Лильку облили керосином из каким-то чудом уцелевшей канистры. Кто-то бросил спичку.

Она не закричала. Что-то в ней смирилось с таким концом истории, сочло его единственно верным. До последнего, пока Лилька ещё могла видеть, она смотрела на небо, где несмотря на гарь и дым пожаров, вставало солнце.

– Потащили черти Лильку в ад, — начал было кто-то, но тут же осекся, наткнувшись на взгляды окружавших его людей.

Стояли молча, пока догоревшее тело не рассыпалось пригоршней угольев и пепла. Поднявшийся ветер взметнул этот пепел и понес вниз по улице, смешивая с пеплом других костров. А потом пошел снег.

Какое место, такие у него и сказки. Помню, в самом детстве, до нашего переезда в Сибирь, мы с ребятами во дворе любили рассказывать друг другу про гроб на колесиках, красную руку и черный-черный город — обычные страшилки, которые знают все. Мурюкских детей гробами, хоть и самодвижущимися было не напугать. Да и что в гробах страшного, если на каждом чердаке лежит домовина про запас? Все ещё помнят, как Васька Получерт на спор приделал к такой колеса, да скатился по центральной улице с Горы до самой пекарни на Низах. Летел, подскакивая на ухабах и рытвинах мимо клуба и сельсовета, и залихватски матерился, весь поселок животы надорвал с этого зрелища.

У нас были другие истории. Например, страшилка о луковичных детях. Считалось, что за околицей со стороны болота, откуда приходят ночные туманы, живут крохотные человечки. Всем как люди, только вместо головы луковка. Существа эти злы и коварны. Поздней осенью наступает их время. Стоит лечь первому снегу, как они просыпаются и начинают свою охоту. Опускается туман и из него раздаётся детский плач, да такой жалобный, что сердце услышавшего разрывается от жалости и тревоги, спешит человек на помощь потерянному, брошенному в холодной хмари на границе болот ребенку, ищет, пытается спасти младенчика. Находят по утру этих горе спасателей с разорванными животами и выеденными кишками. Особенно опасны луковичные дети для баб, потерявших ребенка. Заманивает такую бабу нечисть к болоту, вгрызается в её чрево и обживается там. Вернется баба домой, вроде живёт как обычно, только худеет, с лица бледнеет день ото дня, ест её изнутри луковичный ребенок. А как подрастет чуток в теле приемной матери, мало ему становится её крови, так начинает мысли ей внушать разные. Ходит несчастная по домам или к себе в гости соседей заманивает, и тех, кому не посчастливилось с ней встретиться, больше никто живыми не видит. Говорят, так и вымерла безымянная деревня, что раньше между Мурюком и Нижней Суетой стояла. Может, и не врут.

Были и другие рассказы о луковичных детях, взрослые о них шептались, когда никого из ребят поблизости не было. Из них следовало, что луковичные дети никакой не малый народец с болота, а неупокоенные зародыши, вытравленные матерями из утробы. Есть такой варварский способ вызвать выкидыш, по сей день практикуемый в дальних глухих углах, где отсутствует современная медицина, но сохранился обычай стыдить и виноватить женщин, если те имеют неосторожность жить не по заведенному при царе Горохе укладу. В шейку матки проталкивается небольшая луковица, и ходит с ней женщина, живёт, а луковка тем временем, попав в теплую и влажную среду, прорастает в её матку, пускает корни, окутывает ими созревающий плод, пронзает его насквозь, душит и выпивает досуха. Потом, если женщина родилась под счастливой звездой, луковицу удаляют вместе с неродившимся дитем, а женщина, умывшись кровями, живёт дальше. В иных же случаях, мать погибает вместе со своим ребёнком. Дикий, бесчеловечный способ, вышедший из безысходной тоски и лютого страха. В Мурюке, ввиду многих обстоятельств, он имел широкое распространение. И нет ничего необычного, в том факте, что именно в Мурюке луковичные дети отказывались спокойно лежать в своих неглубоких, на штык лопаты, могилках на задах каменистых огородов.

От кого понесла Валька, никто так и не узнал, только присоветовали ей доброхоты из поселковых баб способ с луковкой. А что? Девка незамужняя, позору не оберёшься, да и кто ее потом возьмёт такую — порченную и с чужим дитем? Сказано-сделано. Каждое утро шла Валька на почту, садилась за стол, отгороженный от общего помещения высокой деревянной конторкой, как есть измаранной чернилами из стоящей здесь же, привязанной на шпагат, чернильницы, и изрезанной разными непонятными буквами. Вот вырезано «ГУ», а рядом « ПиР» — что за ПиР такой, не говоря уже о ГУ? По началу, в первый год работы, дивилась Валька этим ПиРам, да голову ломала, но потом бросила, обвыклась. Сидела за столом до пяти. Писала, ставила штампы, принимала письма, выдавала посылки с большой земли, соединяла с разными городами по телефону — работала. С этим словом перемолвится, с тем улыбнется, от того новость услышит, тому передаст, так и проходил день. Потом шла домой на хутор, помахивая авоськой с двумя кирпичиками хлеба. Дома ждало хозяйство. Вечерняя дойка, куры и поросята. Строгая мать и сама привыкла спину гнуть, работая без устали, и старшей дочери спуску не давала, сызмальства была приучена Валька работать от зари до зари. Ночью, перед сном, таясь с фонариком от семьи под ватным одеялом, глотала Валька романы о нездешней вечной любви, в которых сильные мужчины покоряли сердца красивых и гордых женщин, и непременно увозили их на другой конец света. Романы эти пачками таскала Вальке библиотекарша из приезжих. Возможно, эти-то романы и довели девку до такой беды. Жизнь текла по-прежнему руслу, по крайней мере, Валька прилагала все усилия, чтобы никак себя матери не выдать, зная, что узнай та, обязательно прибьет, тут к Глухарихе не ходи, как есть прибьет. Жизнь текла, а тем временем, луковка в Валькином чреве тронулась и дала корешки. День за днем белесые полупрозрачные, нежные на ощупь, но неумолимые в своём стремлении жить, корни все глубже и глубже врастали в Валькину матку, питаясь сначала околоплодными водами, а затем и кровью, попавшегося на пути зародыша. Оплетенный спутанными отростками, пронзенный ими, эмбрион не умер, но слился с луковкой в одно невозможное существо, где корешки стали продолжением его собственной нервной системы. Уродец во чреве рос, а вместе с ним росла и ненависть к матери, пожелавшей убить его ещё до рождения.

Что было дальше в точности не знает никто, хотя брешут разное. Нашли Вальку на полпути к хутору, у подножья сопки, в одном из неглубоких разведывательных уклонов. Платье на ней было задрано до самой шеи и затвердело от пропитавшей его крови. На месте живота и груди зияла огромная дыра, окружённая кровавыми лохмотьями, рядом на камнях валялись ошмётки того, что раньше было внутренними органами девушки. Лицо застыло в гримасе мучительной боли, а широко открытые глаза, даже спустя несколько дней после смерти, хранили выражение непостижимого ужаса.

С тех пор-то в Мурюке и завели привычку крестится, когда ветер доносит до посёлка плач ребенка, бродящего где-то в тумане.

7. Лилька

Лилька

Лилька

Лилька

Лилька

Лилька

Лилька

Долгое время в жизни Лильки ничего не происходило. Просыпалась, расчесывала длинные чёрные волосы, шла на завод. Вечером в обратном порядке. В начале 69ого она встретила Славика. Славик был подающим надежды инженером, скучным человеком и совершенно неинтересным мужчиной. К лету они расписались.

Мужу, как молодому специалисту выделили квартиру в только что сданном доме, но Лилька наотрез отказалась туда переезжать. Один за одним, родились и умерли, не дожив и до года, трое её детей — два мальчика и дочка Наташа. Славик был хорошим мужем. В те минуты, когда он не вызывал раздражения, она питала к нему какое-то подобие благодарности. Авария на Приборостроительном, случившаяся весной 77-го, сделала вдовами многих женщин городка, среди них была и Лилька.

Как прежде потянулись одинаковые дни, нераскрашенные ни одним событием. Лилька и папка остались вдвоём, как в детстве, и, казалось, обоих это вполне устраивало. На третий год вдовства, на чердаке расплодились осы, спасу от них не стало. Дождавшись выходного, полезла Лилька на крышу окурить гнезда. Верхняя ступенька приставной лестницы хрустнула под ногой, Лилька попыталась ухватиться за балку, не удержалась и полетела вниз. Сломанный в двух местах позвоночник навсегда усадил её в инвалидную коляску.

Время остановило свой ход. С домашними делами Лилька худо-бедно справлялась, с остальным помогали родственники из сердобольных. Иногда приезжал дядя Костя на своём неизменном ЗИМе. Он приносил с собой терпкий запах одеколона и копченой колбасы, шумную атмосферу большого города, новые книги для, пристрастившейся к чтению, Лильки, московские гостинцы в шуршащей оберточной бумаге и неизменную поллитру Пшеничной для папки. В такие вечера они подолгу засиживались за столом, вспоминали юность и фронт, пили за ушедших. Голос дяди Кости грохотал, и вся его большая жизнелюбивая фигура заставляла съеживаться стены небольшой комнаты, делала низкие потолки ещё ниже. В один из таких визитов дядя Костя привёз большую коробку, в которой оказался телевизор.

С телевизором в старый дом пришла другая жизнь, полная человеческих голосов, смеха и музыки. Телевизор смел границы существования папки и Лильки, обозначенные бревенчатыми стенами, расширив их до неведомых материков и космического пространства. Так два инвалида стали частью человечества. Папке нравились все передачи, даже детские. Он сидел и внимательно слушал, а иногда просил дочь описывать картинки, сменяющиеся на экране. Так, из телепередач, они узнали о смерти нескольких Генсеков, смене строя и развале когда-то могущественной страны. Все эти события почти никак не отразились на их скромном затворническом бытие.

А потом умер папка. Тихо, как и жил, просто не проснулся в один из тёмных декабрьских рассветов. Накинув отцовскую куртку, Лилька попыталась выехать на коляске в заметенный двор. Застряв, коляска перевернулась, Лилька выпала в снег и долго ползла на руках к калитке, а потом столько же кричала, долбила в ветхие доски слабым кулачком, пока её не услышал проходящий почтальон.

Положили Тимофея рядом Соней. На похороны явилась вся многочисленная родня. Длинный стол протянулся через две комнаты. Табуретки пришлось занимать у соседей. Готовить к поминкам вызвалась Валентина с дочерью и старшей внучкой — вот уж на чью помощь Лилька не рассчитывала. С Валей они не виделись со дня смерти Ады.

Все эти три бесконечных дня, когда в доме толпились посторонние, двери хлопали, шевеля простыни, развешанные поверх зеркал, а Лильку все время о чем-то спрашивали, в чём-то убеждали и говорили ещё сотни пустых и ненужных слов, якобы должных принести ей какое-то облегчение, она пребывала в состоянии похожем на дурной нескончаемый сон, из которого просыпаешься не в явь, а в новый сон, ещё гаже и мутнее прошлого. "Как они не понимают, – думалось Лильке, — папка умер. Совсем, окончательно, навсегда. Мой папка. Умер. И что теперь со мной? Зачем они это все? К чему это теперь-то?"

Наконец, все ушли, замер опустевший дом. Валька все порывалась остаться, прибрать посуду, и Лильке пришлось почти гнать её со двора. Проводив последних гостей, Лилька вернулась к руинам поминального стола. За столом её уже ждали.

Во главе был папка, но не такой, как в последние годы, а тот, каким вернулся с фронта, большой, красивый, с щелками смеющихся глаз. Слева льнула к нему юная мама, держала под руку, склонив голову на мужнино плечо. Справа, прямая как палка, сидела сурового вида старуха, виденная Лилькой лишь на пожелтевшей фотографии в альбоме, бабка. На старом скрипучем диване устроились Марья с Адой, на вид как ровесницы, а подле них два незнакомых смуглых мужика. Напротив, на лавку присел Славик с двумя младенчиками на руках, из-за руки Славика выглядывала кучерявая головка Наташи, прожившей, из Лилькиных детей, дольше всех. Был здесь и Юрка, Зинин сын, и сама Зинка, удавившаяся в сарае, и ещё много знакомых и незнакомых Лильке лиц. Не было лишь одного лица, единственного, кого Лильке хотелось бы увидеть в этот свой последний час. "Как хорошо, — улыбнулась она, — значит, живой", и как наяву услышала отголосок: "Мой воробушек".

Никто не сказал и слова, лишь молча буравили собравшиеса глазами худенькую, полностью, в свои пятьдесят два, поседевшую Лильку, сгорбившуюся в инвалидном кресле под этими взглядами. Мертвецы смотрели и ждали. И Лилька решилась.

В последние годы часто случались перебои с электричеством, и в сенях стоял запас керосина в бутылках для лампы. Не торопясь, и стараясь не смотреть в сторону покойницкого застолья, Лилька откупоривала бутыль за бутылью и поливала керосином мебель в доме. Последнюю плеснула себе на грудь. Долго искала запропастившиеся спички, нашла их на подоконнике, видимо, кто-то курил у форточки. Первая спичка полетела на стол, и вспыхнувшее пламя озарило лица покойников, голодными красными отблесками заплясало в мёртвых глазах. От второй занялись занавески, пламя жадно лизнуло корешки зачитанных, подаренных дядей Костей книг. Руку с третьей зажжённой спичкой, Лилька просто опустила на колени.

Дом, сложенный из бревен, загорелся быстро. Собравшаяся толпа смотрела на гудящий огненный столб. В безветрии ночи пламя уходило вверх, к самой россыпи звезд. На улице было светло как днем. Ждали пожарных, понимая, что спасать там уже некого. Вдруг из пекла донесся душераздирающий женский крик и сразу смолк.

—Поволокли черти нашу Лильку в ад. — начал было кто-то, но на него зашикали и он примолк.

Не смотря на все усилия приехавших пожарных, огонь бушевал всю ночь, и стих сам, когда дом выгорел до пепла.

Конец