Валера сидел в баре, как всегда. У стойки, с бокалом виски — сегодня ему удалось выпросить у Сани хороший, не самый дешёвый. Саня наливал ему тайно, но без злости. Уже без злости. Посетители привыкли: приходят — а Валера тут. Рассказывает истории, смеётся, иногда ворует коньяк, иногда залезает на сцену и поёт что-то невнятное. Саня гоняет его, но без злости.
А потом Валера полез в подсобку.
Не просто так. Он знал, что Саня прячет запас хорошего алкоголя за старым шкафом. Валера знал это потому, что сам однажды подсмотрел. И потому, что Саня плохо прятал. И потому, что Валера был Валера.
Он отодвинул шкаф. Тот скрипнул, но поддался. За ним была стена. Обычная бетонная стена. И на ней — схема.
Не надпись. Не рисунок. Схема. Большая, нарисованная прямо на стене, чем-то тёмным, похожим на старый маркер. Звёздное небо. Точки, линии, кружки. И пометки. Много пометок.
Валера замер. Потом достал телефон. Потом убрал телефон. Потом сел на пол, поставил бокал рядом и просто смотрел.
Схема была старой. Очень старой. Краска въелась в бетон, линии потрескались. Но читалась. Валера, который знал район как карту, вдруг понял: это не просто звёздное небо. Это карта района. Только вместо улиц — звёзды. Вместо домов — точки. И пометки. Много пометок.
Он присмотрелся. Одна пометка была на месте стены гаражей. Другая — на трансформаторной будке. Третья — на старом дворе-колодце. Четвёртая — на двери гаража отца. Пятая — на отливе, где Толик оставил последнюю надпись. Все места, где Толик оставлял следы. Все до одного.
Валера посчитал. Двадцать три пометки. Двадцать три места. И все — в этом районе. Кроме одной.
Одна пометка была не в районе. Она была над районом. Высоко. Очень высоко. Выше крыш, выше деревьев, выше всего. Она была там, где на схеме было нарисовано небо.
Валера смотрел на неё долго. Потом отхлебнул виски и сказал вслух:
— Толик. Ты чё, серьёзно?
— Саня, — сказал Валера, выйдя из подсобки с бокалом в руке. — А ты знал, что у тебя там стена?
— Там схема. Звёздное небо. С пометками. Все места, где Толик писал. И одна пометка — не здесь. Она высоко. Очень высоко.
Саня побледнел. Не сильно, но заметно.
— Ты что, лазил в подсобку? Я же говорил: не лазить.
— Я за коньяком. Но не в этом дело. Саня, там схема. Старая. Как будто её давно нарисовали. И пометки. Много. Все — Толик. Все — здесь. Кроме одной.
— Валера, — Саня говорил тихо. — Ты ничего не видел. Понял? Ничего.
Но Валера уже не слушал. Он думал.
— Саня. А ты знал, что эта схема там?
— А что я должен был сказать? «Толик, у тебя в подсобке схема звёздного неба»? Я думал, это просто рисунок. На стене. Мало ли кто рисовал. Я снял здание — оно уже было с этим. Я не трогал.
— Потому что... — Саня замолчал. Потом сказал: — Потому что я не хотел, чтобы он знал. Он же... он же думает, что это просто следы. Просто надписи. А тут — схема. Пометки. Это же... это же не просто так. Это что-то значит. А я не знаю что. И он не знает. И я не хотел, чтобы он узнал. Потому что тогда он... он бы ушёл. Туда. Вверх. А я бы остался. С баром. Один.
Валера посмотрел на него. Потом на бокал в руке. Потом снова на Саню.
Валера вернулся в подсобку. С фонариком и с бокалом. И стал считать.
Двадцать три пометки. Двадцать три места. Он знал каждое. Стена гаражей. Трансформаторная будка. Двор-колодец. Дверь гаража. Отлив. Мост. Забор. Арка. Лавочка. Каждый угол, каждая дырка в заборе, каждая стена, где Толик оставлял след. Валера знал их все. Потому что он был картой этого района. Живой, говорящей картой.
А двадцать четвёртая пометка была не в районе. Она была высоко. На схеме она была нарисована там, где не было ни улиц, ни домов. Только звёзды.
Валера посмотрел на неё. Потом на потолок. Потом отхлебнул из бокала.
— Саня, — сказал он, выйдя из подсобки. — А ты знаешь, что он не просто следы оставлял? Он метил.
— Он метил. Каждую надпись. Каждое место. Он ставил метки. А кто-то их видел. И ждал. И теперь — двадцать три метки. А двадцать четвёртая — не здесь. Она там. Высоко.
Саня смотрел на него. Молчал.
— И что теперь? — спросил он наконец.
— А теперь, — сказал Валера, допив виски, — надо сказать Толику.
— Он и так ушёл. Он в другом районе. Он не знает. А если не скажем — он никогда не узнает. И останется здесь. С нами. С баром. Но он же не для этого писал. Он для того, чтобы туда. Вверх. Ты же сам видишь.
Саня молчал. Долго. Потом налил себе. Выпил. Потом налил Валере — коньяку, хорошего. Тоже выпил.
— Ладно, — сказал он. — Звони.
Валера позвонил мне вечером. Я был дома, пил чай, смотрел телевизор. Он сказал:
— Толик. Приезжай. В бар. Срочно.
— Немного. Коньяк хороший. Но не в этом дело. Приезжай. Тут такое... Ты должен увидеть.
Я приехал. В бар. Саня стоял за стойкой, бледный. Валера сидел на полу в подсобке, с фонариком и бокалом, и смотрел на стену.
— Смотри, — сказал он. — Только не падай.
Я посмотрел. И увидел схему. Звёздное небо. Пометки. Двадцать три. И двадцать четвёртая — высоко. Очень высоко.
Я сел на пол рядом с Валерой. И сказал:
— Это же... это же та схема. Из детства. Из жестяной коробки. Я её видел. Но не придал значения. Думал, совпадение.
— А она вот. На стене. В баре. В твоём районе. И все пометки — твои. Все двадцать три. Все места, где ты писал.
— А двадцать четвёртая, — сказал Валера, отхлебнув коньяку, — не здесь. Она там. Высоко. На Луне.
Я посмотрел на схему. Потом на Валеру. Потом на Саню. Потом снова на схему.
— Значит, я не просто следы оставлял.
— Нет, — сказал Валера. — Ты ставил метки. Для кого-то. Кто-то их видел. И ждал. И теперь — ждёт двадцать четвёртую.
Он помолчал. Потом добавил:
— И я думаю, Толик, тебе туда надо. Вверх. На Луну. Потому что ты — не просто Толик. Ты — носитель. А я — хранитель. А Саня — владелец бара. И у нас есть схема. И двадцать три метки. И одна — впереди.
Валера вернулся в подсобку. С гвоздём. Обычным, ржавым, который нашёл в ящике у Сани. Тем самым, каким он царапал что-то на стене в семь лет, когда Толик не дал ему маркер.
Он подошёл к стене. К схеме. К двадцати трём пометкам. И написал в самом низу, коряво, как умел только ребёнок:
«И Валера. Я тут главный по аркам и по меткам».
Посмотрел. Улыбнулся. И добавил:
«И Саня. Он не хотел, но он с нами».
Саня, стоявший в дверях с бутылкой коньяка, вздохнул. Но не стал стирать. И даже налил ещё.
А схема — светилась. Слабо, но светилась. Как все надписи Толика. Как все его метки. Только теперь среди них была и Валеры. Корявая, гвоздём, но своя.
Здесь был Толик. И ты здесь будь. Но недолго — дальше интереснее.
