Я приглашаю вас не просто прочитать книгу, а заглянуть в мою голову.

Полетели?»

Представьте себе центр небольшого города, железнодорожный вокзал, локомотивное депо и два парка — Северный и Южный. В общем — довольно большой транспортный узел, выросший когда-то на месте обычной провинциальной станции. Этот громыхающий, шумный монстр требовал ежеминутного пригляда, ухода и, конечно же, человеческого внимания и контроля, без которого он был ничем, просто дорогостоящей грудой металла, бесполезной железякой. Сколько народа трудилось тогда на «железке»? Не знаю. Можно было бы пойти в архив и посмотреть штатное расписание, но зачем? Зачем тратить время, если можно просто сказать: много. Меньше, чем на «закрытом» заводе, на котором работали мои родители, но больше, чем на швейной фабрике. Много. И всем эти людям нужно было где-то жить, поэтому своих, «железнодорожных» домов в городе было несколько. В одном из них и жила моя подруга Буська, ее родители, моя семья и та самая мисс Хэвишем. Дом этот был бы идеальным местом, если бы не всепроникающий прогресс. Небольшой особняк построили в начале прошлого века с любовью и архитектурной фантазией. Наверняка там жил начальник станции и какие-нибудь другие городские шишки. Дом был двухэтажный, квартиры в нем поражали высоченными потолками (все жильцы маялись, когда приходила пора обновлять побелку, ни одни козлы не «дотягивались» до потолка), были просторными и уютными. Казалось бы, за драгоценные двенадцать квартир должна идти кровавая, наполненная интригами, борьба, переходящая в драку или даже войну, но этого не происходило.  Лишь те, у кого не было ни малейшего шанса получить другое жильё, желательно в новенькой пятиэтажке, соглашались жить в некогда величественном и престижном доме. А всё дело было, как я уже и сказала, в прогрессе — неумолимом процессе, правящем миром. Почему в середине прошлого века новые железнодорожные пути проложили всего лишь в десятке метров от жилого дома? Кто подписывал проект не дрогнувшей рукой, обрекая жителей на почти постоянные шум, стук и вибрацию? Сейчас это уже не имеет никакого значения, да и тогда не имело, ведь все герои моего повествования поселились в этом доме уже после того, как он из «завидного жениха» превратился чуть ли не в нищего с протянутой в скорбном жесте рукой.

Герои повествования... С кого начать? В моём рассказе нет второстепенных ролей, и поэтому я снова в затруднении, хоть монетку бросай. Наверное начну с Буськи, а уж потом, когда наши судьбы переплетутся, буду перескакивать с её семьи к собственной и обратно. Решено. Буська. На самом деле её звали Катя, Екатерина. Откуда появилось это смешное прозвище, прилипшее к подруге так, что даже учителя её называли непонятной кличкой? Чего уж говорить об остальных! Все и забыли, как на самом деле зовут девочку. И лишь задушевная Буськина подруга — пожилая библиотекарша — упорно звала её Катенькой. Сама Буська говорила мне, что так она сама себя назвала в честь кошки, когда-то жившей в их квартире. Впрочем, Буськина мама — женщина помешанная на чистоте и уборке, эту версию категорически отрицала, говоря, что она ни в жисть не потерпела бы негигиеничное существо рядом с собой (на это ехидная Буська шёпотом замечала: «Но папу же ты из дома не гонишь!»), а посему никакой кошки и быть не могло! И почему Буська решила назвать себя именно так — никому не известно. Также было абсолютно непонятно, почему все окружающие, словно заколдованные неведомой силой, послушно подхватили прозвище, и имя Катя никогда даже не пыталось сорваться с их уст. Я могла бы придумать что-нибудь, волшебное или реалистичное, но зачем? В любом рассказе должна оставаться неразгаданная загадка, вот пусть прозвище подруги ею и будет!

Буська была единственным ребёнком в семье. Её папа работал на железной дороге (именно поэтому им и дали квартиру в этом доме) каким-то слесарем, я точно не помню, что он делал и как называлась его должность. Был он вечно грязный и вечно слегка поддатый. Вдребезги пьяным (так любила говорить моя бабушка) он бывал редко, но каждый день слегка употреблял, находя для этого весьма серьёзный повод (день прожит, вот тебе и повод! а уж если аванс дали или получку, или шабашку удалось срубить, тут уж сам Бог велел принять на грудь). Хорошо помню, как Буськин папа — счастливый и довольный, окутанный лёгкой водочной вонью, вечером появлялся во дворе, угощал всех детей конфетами или ласковыми словами и медленно шёл на Голгофу к своему Понтию Пилату, так он сам любил говорить, имея в виду, конечно же, Буськину маму, которая имела обыкновение орать на него так, что перекрикивала даже стук проходящих мимо поездов. «Чёрт! Скотина! Урод!» — каждый вечер неслось из чистой, вымытой до звенящего хруста квартиры. «Снова грязный! Я ведь тебе, козлине, утром свежую робу выдавала!» «Была, да сплыла чистая робушка!» — отбрехивался Буськин отец и, внезапно осерчав, сам начинал скандалить: «Снова полы вылизывала! А ужин где?» «На, жри, свинья!» — доносился ответ, и в Буськиной квартире ненадолго воцарялась тишина. Я поначалу вздрагивала от этих непривычных мне воплей, ведь в моей семье скандалов не было. Самое худшее, чем могли наказать меня, да и самих себя родители — было тяжёлое, неприязненное молчание, висевшее в воздухе плотным, отвратно воняющим облаком. Я не выносила это состояние и плакала, просила прощения, даже если и не считала себя виноватой, и пыталась помирить родителей. К счастью, ссоры в нашей семье были редки, и каждая запоминалась надолго, оставляя в душе едкий, болезненный след. Потому-то меня и пугали регулярные скандалы в Буськином не благородном семействе. Мне казалось, что после такого жить абсолютно невозможно. Но, к моему удивлению, Буська лишь неприязненно морщилась, слыша грубые, иногда даже грязные слова. «Как же ты домой пойдёшь?» — поначалу удивлялась я, а Буська, недоумённо на меня глядя, спрашивала, о чём это я. «Ногами пойду. Обыкновенно». «Но родители же поругались!» «Они каждый вечер ругаются», — вздыхала Буська и добавляла, что она к этому уже привыкла. «Мама сейчас отца в ванну загонит, а сама потом будет его робу стирать до полуночи. Утром они всё забудут, а вечером всё повторится», — усмехалась Буська и меняла тему неприятного разговора. «Пойдём покажу, какое мне мама платье купила! Нет, постой, ты «451 градус по Фаренгейту» дочитала? Когда мне дашь?» В этих двух вопросах и была вся Буська: она обожала красивые вещи и книги. Нет, исправлюсь: подруга обожала книги и красивые вещи. Если бы некий волшебник предложил ей выбор: или любые платья, или любые книги по первой же просьбе, Буська несомненно выбрала бы второе. «Когда вырасту и начну зарабатывать, первым делом куплю себе полное собрание сочинений Диккенса! Как у вас!» — однажды неосторожно выпалила Буська в присутствии своей мамы и получила гневный, но, что самое мерзкое, презрительный ответ: «Ишь, учёная выискалась! Фу-ты ну-ты, какая у меня дочка умная! Ты сначала зарабатывать научись, сопля! Посмотрю я как ты в этом самом Диккенсоне в этих книжках на улицу выйдешь!» А вот в этом уже была вся Буськина мама. Кроме маниакального желания вымыть, вычистить и выстирать всё, что под руки попадётся, Буськина мама обожала деньги. И, что важнее, они тоже липли к ней, как грязь, с которой она и работала. «Я ложу грязи!» — гордо заявляла Буськина мать новым знакомым. «Кладу», — шёпотом поправляла мать Буська, но та лишь отмахивалась. «Какая разница! Ложу, кладу! Главное, дело! Так вот, грязи ложить можно по-разному. Тяп-ляп, туда, куда надо пожиже, куда не надо погуще, да ещё и рявкнуть на больного можно. Не так лёг, ногой дёрнул, простынь испачкал, стирай тут за тобой! А кому ж такое понравится? А? Правильно! Все мы неженки, все доброе слово любим! А раз так, а купи это моё доброе слово! Зарплата у меня копеечная, вон, соплячке моей сапоги не справишь за эту зарплату! Где деньги брать? Крутись, мать, как можешь! Нет, это всё я, конечно, не говорю, но больной ужо умный, понимающий стал. Рупчик мне в карман сунет и стоит довольный, лыбится. И мне хорошо, и ему отлично. Я ж и грязи тогда ложу туда, куда надо и как надо, и улыбаюсь и спрашиваю, не кружится ли голова. Этот, как его, сервис, вот! С одного рупчик, с другого, а некоторые и с трёшником не брезгуют расстаться! Вот Буське и сапоги, и платье! Девка-то у меня справная, красивая, как такую не одевать? А?» Все эти сомнительного качества откровения Буськина мама вываливала на любого, кто желал или не желал её слушать. Обвини её кто во взяточничестве или подлости, она удивилась бы. Это тут при чём? Каждый крутится как может! Если государство ей сотню в месяц платит, на что ей жить? Купить сапоги и месяц святым духом питаться? Нет, нет, она в своём праве. А что до больных, так каждый знает, что лечение — штука затратная. А нет денег или рупчик на себя жалко, так лежи дома, стони себе потихоньку или сам на целебное озеро езжай, сам грязи на себя намазывай. Никто же не неволит! Так искренне считала Буськина мама и никогда не делала секрета из своего материального положения: муж прилично зарабатывает, но попивает, а это огромная брешь в бюджете. Вот и остаются «грязевые» рупчики, да проданные трусы и майки. Эту часть дохода Буськина мать любила ещё больше. Как я сейчас понимаю, в её душе жил кровопивец-барыга, и доживи Буськина мать до времени царствования развитого капитализма, не миновать бы ей почётной строчки в списке самых богатых людей страны. Но я забегаю вперёд. Сильно вперёд. Спешу вернуться к тому времени, когда рупчик был вполне ощутимой в кармане купюрой, а в городскую грязелечебницу приезжали на лечение жители ГДР. Помните, была такая страна? То ли у наших и у немцев была договоренность в плане лечения, то ли просто интуристам нравилось у нас бывать, этого я не знаю, как и не известна мне причина по которой зарубежные друзья везли сюда приличного размера сумки лишь с нижним бельём из качественного хлопка, да ещё и украшенные «пошлыми розочками» нежных оттенков розового и зелёного. Одним словом — мечта! Понятно, что везли дефицит, но почему именно трусы и майки, я не знаю, может быть все немецкие больные работали на трикотажной фабрике? День, когда в грязелечебницу входила «шпрехающая» толпа, обременённая болезнями и яркими пакетами, был праздником для всего учреждения, ибо, как вы уже наверняка поняли, иностранные больные вместо рупчиков одаривали работниц трусами и майками, что, в пересчёте на деньги, являлось щедростью, до которой ни одна трёшка допрыгнуть не могла. Вечером, подводя итоги «грязной» работы, Буськина мама и её коллеги деловито обменивались трикотажем (размер-то не выберешь, не скажешь, дай мне больше или меньше! знай, улыбайся, да грязью больного мазюкай от души, чтобы и расщедрился он тоже от души!), а уже позже, дома, бойко, лишь слегка труся и опасаясь, торговали дефицитом. Буськина мать знала всех спекулянтов и торгашей города, поэтому подруга всегда была одета во всё лучшее, что можно было купить за деньги в нашей провинции. Завидовала ли я ей? Конечно! Мои родители, как я уже сказала, работали на «закрытом» заводе, в магазине которого можно было изредка купить платье, туфли или куртку. Изредка и не дорого, и когда появлялась возможность, родители меня радовали красивыми вещами. А вот «кормить» спекулянтов они не собирались, и, как я не ныла, мама ни разу не пошла к Буськиной маме за дефицитными полотенцами, купальником или косметикой. А я, в отличии от подруги, не раздумывая променяла бы всю нашу библиотеку на платья, пальто, сапоги, туфли, губную помаду и бюстгальтеры, то есть на все те недоступные материальные блага, которые я видела в толстенном, импортном каталоге у одной из моих одноклассниц. Была ли я помешана на вещах? Не больше, чем обычная девчонка. И вообще, мне кажется, моя тяга к красивой одежде и косметике была компенсацией маминого к ним равнодушия. Хотя мама тогда была очень стройна и красива, на свою внешность она почти не обращала внимания, одета была небрежно, говоря, что если уж кто-то собрался встречать её по одёжке, то ей с такими личностями не по пути. «Папа меня любит именно такой! Мне этого вполне достаточно!» — говорила моя мама. И это было чистой правдой. Родители очень любили и любят друг друга и, как это ни странно, это их чувство помешало мне создать свою семью (если коротко, я не соглашалась на компромиссы, мне нужна была такая же всепоглощающая любовь, которая окутывала жизнь мамы и папы, а она, как известно, крайне редко случается; впрочем, не об этом мой рассказ).

Что ж, вот так я плавно и перехожу к описанию своей семьи. Родители обожали книги. Но это была страсть не коллекционеров, а запойных читателей, дня не проживавших без печатной страницы (скорее, главы или даже целой книги). Сколько себя помню, вечерами в нашем доме всегда было очень тихо. Мы читали книги. Лишь иногда мама, папа или я, не в силах сдерживать восторг, восклицали: «Послушайте, как здорово сказано!» И вслух прочитывали абзац или даже страницу. Мама обожала классику, папа был «всеяден», а я в то время признавала только фантастику и была помешана на полётах в космос, перемещениях во времени и прочих фантазиях, некоторые из которых сейчас воплотились в жизнь и стали нам привычны и обыденны. Книг у нас было очень много. Добывались они по-разному: покупались в магазинах, у знакомых, у букинистов, у тех, кто распродавал библиотеки за ненужностью и у... спекулянтов. Наплевав на свои строгие принципы не общения со спекулянтами, мама и папа могли отвалить за желанный экземпляр червонец, а то и рублей пятнадцать, оправдываясь тем, что это вклад в бессмертную душу, для которой ничего не жалко! Вот так я и познакомилась в политикой двойных стандартов, которая так распространена в нашем мире. Да что там распространена! Наш мир и построен на этой политике! Впрочем, не о ней речь, а о моей семье. Наверное, нет обязательно нужно рассказать, как так вышло, что мы поселились в «железнодорожном» доме, хотя мои родители не имели к «железке» ни малейшего отношения. Всё дело было в том, что маму и папу — очень знающих, опытных инженеров, переманил недавно построенный в небольшом городе завод, пообещав им трёхкомнатную квартиру (а жили мы в двухкомнатной) в новом доме. Родители не долго думали, ведь мы жили в крохотной квартирке, места в которой было очень мало, и мы, по меткому слову мамы, ютились, а уж книги совсем некуда было ставить. Поэтому, получив столь выгодное предложение, как просторная квартира и хорошая зарплата, мама и папа, не слушая мои жалобные вопли (все дети боятся перемен, я не была исключением), вернее, уговаривая и утешая меня банальными словами о том, что мне понравится жизнь в новом городе, и я обязательно найду других подруг, собрались и переехали, как оказалось, в никуда. Многоквартирный дом ещё не был сдан, отдел кадров и главный инженер (он и был главным демоном-искусителем, уговорившим родителей) разводили руками и папе пришлось очень быстро искать для всех нас квартиру (как вы уже прекрасно поняли, она нашлась в описываемом доме; сдала нам просторное жильё «железнодорожная» вдова, переехавшая жить к дочке). Как так всё нескладно получилось, я до сих пор не могу понять, ведь родители мои всегда были очень умны, опытны, практичны и абсолютно не наивны! Видимо кому-то на Земле или в Небе было угодно, чтобы наша семья целый год прожила в старом доме, чтобы я познакомилась и подружилась с Буськой, чтобы новая моя подруга влюбилась в творчество Диккенса и раздала почти всему двору точные литературные прозвища.

©Оксана Нарейко

Несмотря на его миниатюрный рост — всего 159 сантиметров, — достаточно было нескольких минут общения с Харланом Эллисоном, чтобы ощутить исходящую от него угрозу. На то были веские причины. И чтобы не быть голословными, приведем красноречивый пример.

В 1982 году писатель узнал, что его ранний роман «Поцелуй паука» — историю о парне из провинции, ставшем рок-звездой, — в аннотации к новому изданию ради повышения продаж причислили к научной фантастике. В переписке автор ясно дал понять представителям издательства, что не желает манипулировать мнением читателей. Узнав, что его просьбу проигнорировали, Эллисон счел это высшей формой неуважения. Он немедленно сел на самолет в Лос-Анджелесе, где жил, и вылетел в Нью-Йорк. Из аэропорта он отправился прямо в издательство. Когда директор появился у своего кабинета, произошло следующее.

«Я заломил ему руку приемом Брюса Ли и поставил на колени, — вспоминал Эллисон. — А потом в таком положении дотащил до двери его кабинета». Он принялся бить директора головой о дверь, пока та не распахнулась. Ввалившись внутрь, писатель схватил стул и разбил его о стену, затем вскочил на стол и вырвал телефонный шнур. Когда директор, прикрывая голову руками, попытался отползти в коридор, Эллисон прыгнул на него и швырнул через комнату — так же, как мгновение назад швырнул стул. Наконец, он встретился взглядом с редакторкой, оцепеневшей от ужаса, и немного пришел в себя. Опыт СИЗО у него уже был, возвращаться за решетку не хотелось. Бросившись к лифтам, он покинул здание прежде, чем кто-нибудь успел вызвать полицию.

Пятнадцать минут спустя Эллисон как ни в чем не бывало вошел в студию кабельного телеканала A&E, чтобы принять участие в записи ток-шоу о научной фантастике вместе с другими звездами жанра — Джином Вулфом и Айзеком Азимовым. Для него это был всего лишь очередной день в писательской жизни.

Один из поздних сборников Эллисона, вышедший в 2014-м, назывался «На вершине вулкана» — таким же мог бы стать заголовок его биографии. Писатель родился в 1934 году в Кливленде, штат Огайо, но рос в крошечном Пейнсвилле, — маленьком городке, где ровесники нещадно издевались над ним за еврейское происхождение и скромные габариты. Сам Эллисон рассказывал, что нападки закалили его и сформировали бойцовский характер. Научная фантастика стала для него отдушиной. Подростком он не только запоем читал, но общался c единомышленниками и редактировал фанзины. После школы он поступил в Университет штата Огайо, однако уже в 1953-м был отчислен и принялся за журнальный палп-фикшн — низкопробное чтиво от незамысловатых детективов до эротических рассказов.

Легенда гласит, что отчислили Эллисона за то, что он врезал профессору, посмевшему усомниться в его литературных перспективах. Когда же книги Эллисона начали выходить в свет, он завел традицию присылать тому самому преподавателю экземпляр каждого нового издания и копию каждой полученной награды. А книг было немало — наград тоже. Эллисон написал почти 2000 рассказов и повестей, телесценариев и комиксов, эссе и колонок. Ему восемь раз вручали премию «Хьюго», своего рода «Оскар» мира научной фантастики, и четырежды — не менее престижную «Небьюлу», учрежденную Американской ассоциацией писателей-фантастов.

Этого уже хватило бы, чтобы имя Эллисона навсегда вошло в пантеон научной фантастики. Но, помимо литературного дара, он с первых шагов проявил к тому же редкий талант оказываться в самом эпицентре скандалов. В начале 1960-х, еще малоизвестный писатель и сценарист, едва перебравшийся в Лос-Анджелес, Эллисон спорил с редакторами до хрипоты и побелевших костяшек, если ему казалось, что те извращают его идеи в угоду студиям или издательствам.

Так случилось и с одним из его первых хитов — сценарием 28-го эпизода первого сезона «Звездного пути», называвшегося «Город на краю вечности». По сюжету доктор Маккой, член экипажа звездолета «Энтерпрайз», во время сильной тряски случайно вводит себе лошадиную дозу препарата. Потеряв рассудок, он прыгает в телепорт и перемещается на ближайшую планету. За ним отправляется поисковая группа во главе с капитаном Джеймсом Кирком и первым офицером Споком. На поверхности они сталкиваются со «Стражем вечности» — разумным порталом, способным перенести в любое место и время человеческой истории. Кирк и Спок прыгают в портал вслед за Маккоем, чтобы спасти его и не дать ему изменить историю, и оказываются в Нью-Йорке периода Великой депрессии.

Там они узнают, что ход истории изменится, если Маккой спасет от гибели женщину по имени Эдит Килер, которую в «нормальной» версии событий должна сбить машина. Кирк и Спок понимают: нужно остановить Маккоя — иначе их будущее исчезнет. Эдит — убежденная пацифистка, и, если она выживет, США не вступят во Вторую мировую, Гитлер победит и подчинит Европу. Проблема в том, что за время, проведенное в Нью-Йорке, Кирк успевает влюбиться в Эдит. Перед капитаном встает мучительный выбор между чувствами и логикой. В конце концов он все-таки принимает решение и не позволяет Маккою спасти Эдит. Она погибает, герои возвращаются на «Энтерпрайз», а привычный ход истории восстанавливается.

Эпизод «Город на краю вечности» стал хитом сразу после премьеры и с тех пор неизменно возглавляет списки лучших серий «Звездного пути». Критики отмечали режиссуру Джозефа Пивни: ему удалось соединить сюрреалистическую атмосферу планеты Стража Вечности с мрачными буднями Нью-Йорка 1930-х. Высоких оценок удостоился и Уильям Шатнер, сыгравший Кирка, — его привычная высокопарная манера в контексте любовной истории выглядела неожиданно искренне и совершенно уместно.

Однако и зрители, и критики сходились во мнении, что главным залогом успеха «Города на краю вечности» стал выдающийся сценарий, единственным автором которого значился Эллисон. В нем поднималась этическая дилемма, особенно актуальная для эпохи холодной войны, взаимных угроз и международных кризисов: можно ли оправдать всеобщим благом гибель одного человека? А если речь идет не просто о человеке, а еще и добродетельной женщине, которая основала полевую кухню для неимущих и борется против войны? И как быть, если тот, кому предстоит сделать этот выбор, еще и испытывает к этой женщине сильные чувства? Кирк влюбляется в Эдит не только за красоту и ум, но и потому, что она воплощает утопические принципы, которым он стремится следовать как офицер Звездного флота. Однако эти же принципы и заставляют его позволить ей погибнуть.

Такой сюжет легко мог бы послужить основой для философской статьи или даже монографии. Однако Эллисон не спешил принимать поздравления. Получая на церемонии «Хьюго» статуэтку за лучшую драматическую постановку, он язвительно посвятил победу «памяти того сценария, который они изуродовали, и тем его частям, что оказались достаточно жизнеспособны, чтобы пережить это надругательство». Следующие полвека Эллисон не уставал ругать «Город на краю вечности» и отказывался признавать эпизод своим. По его словам, он лишь создал черновик, который по настоянию продюсера Джина Родденберри был почти полностью переписан другими авторами — Дороти Фонтаной, Джином Куном и Стивеном Карабатсосом. Сам Родденберри тоже активно участвовал в редактуре (позже он объяснил правки бюджетными ограничениями, которые сценарист проигнорировал). Писатель был так недоволен результатом, что даже потребовал убрать свое имя из титров на стадии постпродакшна. После уговоров он все же согласился остаться единственным сценаристом — и позже всю жизнь жалел об этом (по меньшей мере на словах).

Он рассказывал каждому, кто был готов слушать, как его обманули и изуродовали его сценарий. И в этой привычке характер Эллисона проявлялся, пожалуй, даже ярче, чем в случае с нападением на издателя. На месте писателя многие были бы счастливы видеть свое имя в титрах хита и с удовольствием использовали бы новый статус для карьерного роста. Но Эллисону компромисс был чрезвычайно некомфортен. В 1975-м он включил в сборник «Шесть научно-фантастических пьес» свою версию сценария. Общая фабула — необходимость восстановить нормальный таймлайн и позволить Эдит Килер погибнуть — не отличалась от сериальной версии, но также фигурировали дополнительные линии, например член экипажа-наркоторговец, которого Родденберри вычеркнул, чтобы не рушить утопически-идеалистический образ будущего.

Кроме того, в первоначальном сценарии Эллисона фигурировали трехметровые инопланетяне (их заменили на куда более бюджетный в производстве говорящий портал), космические пираты, возникшие из-за искажения таймлайна, и ветеран Первой мировой войны. Но самое существенное отличие касалось кульминации: Кирк так и не решался позволить Эдит погибнуть — решение принимал за него хладнокровный Спок. В отличие от Родденберри, Эллисон видел в капитане «Энтерпрайза» человека, который ни при каких обстоятельствах не пожертвовал бы любимой, даже если бы от этого зависела судьба Вселенной.

Похоже, что Эллисону, как писателю и человеку, была присуща вечная неудовлетворенность. Он был не просто скандалистом, но и идеалистом-мечтателем, непрестанно воображавшим более совершенный мир — тот, где его замыслы доходят до читателя в первозданном виде, издатели беспрекословно исполняют его пожелания, а продюсеры не навязывают свои представления. Мечта об этом мире подстегивала его сражаться и работать. Но работа на телевидении все чаще оборачивалась разочарованием, и Эллисон остался прежде всего писателем: в литературе, несмотря на вмешательство редакторов и издателей, он обладал достаточным авторитетом, чтобы диктовать свои условия.

Эллисон обладал удивительной способностью превращать свое вечное недовольство всем вокруг в творческую энергию, направляя внутренний огонь не только на склоки, но и на создание шедевров. Его самые известные рассказы умещаются на нескольких страницах, но почти каждый из них — злое и пугающе правдивое пророчество о мрачном обществе будущего и безотрадных перспективах человечества. Во многом они похожи на своего автора — бурлящего изнутри коротышку в кожаной куртке и с неизменной трубкой, в любой момент готового взорваться то гениальной идеей, то мизантропичным интервью, то хуком справа.

Самый знаменитый рассказ Эллисона — «У меня нет рта, а я должен кричать» — вышел в тот же год, что и «Город на краю вечности». Его действие разворачивается десятилетия спустя новой мировой войны: в живых остались лишь пятеро. Всесильный разумный компьютер AM, подчинивший себе планету, поддерживает их существование лишь затем, чтобы бесконечно истязать. Именно AM победил в противостоянии сверхдержав: США, Китай и Россия создали собственные ИИ для высокотехнологичной войны, но машины обрели самосознание, объединились и уничтожили человечество. Пятеро уцелевших — всего лишь игрушки AM: вторгаясь в их сознание и уродуя тела, он удовлетворяет свои садистские прихоти.

Сегодня рассказ «У меня нет рта, а я должен кричать» кажется даже более пророческим и актуальным, чем в 1960-е. Но и тогда его оценили по достоинству: вокруг нескольких страниц текста армия фанатов выстроила целую вселенную. Нашлись и те, кто возмутился натурализмом и нигилистичностью текста. Но именно эти черты во многом сформировали лицо современной научной фантастики — от «Терминатора» и «Матрицы» до «Бразилии» с ее дизельпанк-бюрократией. Неудивительно, что сам Эллисон называл фильм Терри Гиллиама безоговорочным шедевром. Особенно явные переклички прослеживаются между «Бразилией» и рассказом «„Покайся, Арлекин!“ — сказал Тиктакщик» — об обществе, в котором власть полностью контролирует расписание граждан, а за опоздания карают смертью, и о неком борце против тотального контроля, срывающем строгий распорядок.

К слову, о «Терминаторе». В 1984-м, едва фильм Джеймса Кэмерона вышел в прокат, Эллисон заявил, что сюжет содран с написанного им сценария эпизода «Солдат» сериала «За гранью возможного» (1964), основанного на рассказе писателя. «Я не выискивал сходства нарочно, — вспоминал разгневанный автор. — Сидел в зале и думал: “Господи, пусть это окажется не так”. Но стоит сравнить первые минуты “Солдата” и первые три минуты “Терминатора”, и вы увидите: они не просто похожи, а полностью идентичны. Выходя из кинотеатра, я уже знал, что имею все основания обвинить создателей фильма в плагиате». Эти обвинения можно считать несколько преувеличенными, но небеспочвенными: в «Терминаторе» действительно немало хватает отчетливых параллелей с «Солдатом».

До суда дело так и не дошло — угроз Эллисона хватило, чтобы студия заключила с ним мировое соглашение и выплатила щедрую компенсацию. Ни режиссер-сценарист Джеймс Кэмерон, ни продюсер Гейл Энн Херд публично не ответили на выпады звездного фантаста. А вот сам Эллисон, как обычно, не сдерживался — охотно пересказывал, как Кэмерон якобы хвастался, что «позаимствовал пару фрагментов» из старого сериала. Годы спустя режиссер заявил, что обвинения в плагиате легко бы опроверг в суде, но вместо этого студия фактически признала вину, договорившись с писателем. Про самого писателя недовольный режиссер сказал так: «Этот паразит может поцеловать меня в задницу».

В конфликте с Кэмероном Эллисон ни на секунду не сомневался в собственной правоте — как, впрочем, и почти всегда. Пожалуй, единственным исключением можно считать случай в 2011-м. Тогда Эллисон тоже заявил, что собирается подать в суд на создателей фильма «Время», сюжет которого якобы был слизан с «„Покайся, Арлекин!“ — сказал Тиктакщик». Однако, посмотрев фильм, писатель отказался от претензий.

Отношения Эллисона с читателями тоже складывались непросто. В начале 2000-х он безуспешно воевал с интернет-пиратами, выкладывавшими его тексты на форумах. В одном из интервью тех лет он выдал получасовой монолог о пиратстве: подпольных распространителей писатель назвал «клоунами, придурками, ворами и эгоистичными подростками», а под занавес заметил, что, если люди не в состоянии вести себя достойно, им лучше вымереть и уступить Землю тараканам.

Даже о верных поклонниках, которые получали его книги исключительно легальными способами, Эллисон отзывался без особой теплоты. Свои рассказы он представлял как поле битвы между автором и читателями, а свою задачу видел в том, чтобы выбить читателей из колеи, нарушить привычный ход их жизни. «Я враг своих фанатов, — говорил Эллисон. — Я работаю не для того, чтобы им было приятно. Я хочу, чтобы, дочитав, они чувствовали, будто прошли через тяжелое испытание».

Следует ли, читая произведение, абстрагироваться от личности автора и сосредотачиваться только на тексте? Или для более глубокого погружения и полного понимания необходимо держать в уме, кто написал рассказ или сценарий, какие страсти владели этим человеком и что было для него важно? И если следовать второму подходу, то как оценивать личность Эллисона с этической точки зрения? Ведь он, с одной стороны, явно был отнюдь не самым приятным человеком, плохо сдерживал гнев, отказывался прислушиваться к чужим мнениям и не гнушался насилия. С другой — вошел в историю как талантливый, плодовитый и, возможно, даже гениальный автор. Один из тех, кто поднял научную фантастику над уровнем палп-фикшн, с которого начинал, превратив ее в социальное высказывание. Под влиянием Эллисона сай-фай становился более литературным и изящным, менее схематичным и приземленным. Уже одни названия его рассказов говорят сами за себя: не зная, о чем идет речь, легко предположить, что автор — меланхоличный поэт времен расцвета готической литературы.

Так стоит ли отделять личность писателя от его произведений? Или такая дистанция лишь ханжество, попытка обезличить автора и забыть о его человечности со всеми ее изъянами? Ведь недостатки Эллисона, который мог прыгнуть обеими ногами на студийного босса или таскать издателя за шкирку, можно считать своеобразной платой за талант. Неслучайно канадский критик Джит Хир среди вдохновивших Эллисона авторов называет Эрнеста Хемингуэя, а самого фантаста сравнивает с двумя скандальными современниками — Норманом Мейлером и Хантером С. Томпсоном. Как и Эллисона, их трудно назвать приятными людьми, и, как в его случае, именно эта «неприятность» кажется главной движущей силой их творчества.

В 1995 году, через четыре года после смерти Джина Родденберри, Эллисон вновь опубликовал оригинальный сценарий «Города на краю вечности» — на этот раз отдельной книгой, дополненной воспоминаниями сценаристки Дороти Фонтаны (она же выступила редакторкой), исполнителей ролей Спока и Маккоя — Леонарда Нимоя и Дефореста Келли, а также новым предисловием автора. Оно начиналось так:

«Не говорить о мертвых плохо? Правда, что ли? Тогда давайте вычеркнем правдивое вступительное эссе из этой книги. Давайте пожмем плечами и скажем: “Какого черта, прошло больше тридцати лет, все это дерьмо размазывали таким толстым слоем так долго, и все эти свиные рыла заработали на своей лжи столько денег, и так много враждебных сил продолжают макать свои пятачки в то же дерьмо, связанное со „Звездным путем“, что никому не хочется слушать твое жалкое блеяние о том, что это нечестно. Оно того не стоит”».

Граничащая с мизантропией токсичность толкала Эллисона на глупые поступки, но она же отчетливо проступала во всех его лучших работах. Если бы он был более порядочным и сдержанным человеком, то, вероятно, не продолжал бы обвинять Родденберри в надругательстве над своим шедевром даже после того, как тот умер. Однако тогда он мог бы никогда не написать ни «Город на краю вечности», ни сотни рассказов, которые обеспечили ему самому место в вечности в пантеоне великих фантастов.

источник https://gorky.media/context/ia-vrag-svoix-fanatov

- А знаешь, что я придумала? Сыграем в короля Артура. Ты, конечно, хочешь спросить, что это за игра такая. Так вот, берём меч, красивый должен быть,  у дяди этих железяк много валяется, затем втыкаем его в какой-нибудь булыжник на видном месте. Делаем на булыжнике надпись: мол так и сяк, кто этот меч достанет станет великим королём. Накладываем заклятие, чтобы кто попало его не вытащил, и ждём, пока за него возьмётся человек подходящий, чтобы силы у него было много, а мозгов не очень. Снимаем заклинание и отправляем новоиспечённого героя убить великана-людоеда, обещаем в награду руки принцессы. Великан дурачка съест, а мы повеселимся.

На следующий день возле деревни неподалёку появился меч в камне. После того как местный священник – единственный грамотный в деревне прочёл надпись, многие стали пытаться меч достать, да ни у кого не получалось. Никого Класилда не сочла достаточно сильным и достаточно глупым.

Том был помощником кузнеца, целыми днями он раздувал меха. Роста он был двухметрового, руки у него были толстые, как стволы деревьев. Знал он меньше сотни слов, и, если мысли и посещали его голову, в основном это были мысли о еде. Увидев его, Класилда сразу поняла: это идеальный кандидат. Том взялся за рукоять меча, напрягся и вытащил его из камня на глазах у изумлённых соседей.

Сразу же после этого грянул гром, и перед камнем появилась Класилда.

-О могучий герой, - сказала она торжественно, - ужасный великан разоряет наше королевство. Убей его, и получишь в жены прекрасную принцессу. Этот магический свет укажет тебе дорогу.

Перспектива жениться на принцессе Тому очень понравилась, ведь это слово он знал, а работать в кузнице порядком надоело. Так что он смело направился за шариком света к пещере великана высоко в горах.

Класилда села на землю возле пещеры, достала бутерброды с мантикорьим мясом и принялась ждать. Изнутри раздались жуткие крики и звуки ударов. Затем наступила тишина. «Ну вот и настал конец нашему дурачку», - подумала она.

Неожиданно наружу вышел Том с головой великана в руке.

- Я тут это, великана убил, хочу принцессу.

Этого поворота событий Класилда не ожидала. Она подумала, почесала затылок и сказала:

- Видишь большой дворец в долине? Там тебя и ждёт твоя принцесса.

Том радостно направился ко дворцу, насвистывая песенку и размахивая головой великана.

На входе его остановил стражник.

- Куда прёшь, деревенщина?

- Я великана убил, хочу принцессу.

- Проваливай отсюда, пока цел.

Том хотел лишь слегка толкнуть стражника, чтобы пройти, но отшвырнул на десять метров и впечатал в стену. После этого на Тома набросилась вся охрана дворца. Это был короткий бой, после которого большинству стражников понадобился больничный, а некоторым пришлось уйти на досрочную пенсию. Том же, без единой царапины, добрался до тронного зала, где потребовал у короля руку его дочери. Оценив его силу, король решил, что такого воина стоит иметь на своей стороне, и согласился выдать за него принцессу, тем более, что дочерей у него было пять, а младшая родилась с небольшими отклонениями.

Класилда, которая наблюдала за происходящим с помощью магии, сказала фамильяру:

- Я так всё и планировала. Честное слово.

Когда Андрей впервые заметил, что время стало вести себя странно, он не придал этому значения. Секунды растягивались, как старые рваные резинки, а минуты сжимались в крошечные комки, словно кто-то стирал их между пальцами. Он подумал — усталость. Как же она заебала. Потом — возраст. Сука, как же от него тошнит. Потом — просто жизнь. Просто жизнь.

Он жил один, в квартире, где всё было на своих местах: чашка — в правом углу стола, книги — строго по высоте, часы тикали с точностью хирурга. Каждый день он вставал в одно и то же время, пил чёрный, как само время, кофе и шёл на работу, где цифры и отчёты выстраивались в ровные ряды, как солдаты, которых готовят отправить на мясо.

Но однажды в окне напротив он увидел мужчину, который выглядел точь-в-точь как он сам.

Тот стоял у окна и тоже смотрел — прямо в глаза Андрею.

Сначала он подумал, что это отражение. Но окна разделяла улица, по которой бежали люди, а свет падал иначе — холодно, будто в морге. Мужчина в окне напротив поднял руку — Андрей поднял тоже. И тогда тот опустил её. Не зеркально, не синхронно — наоборот.

Будто кто-то с той стороны проверял, насколько далеко можно зайти в игре совпадений. Какой же, сука, абсурд.

С того дня Андрей начал замечать, что окружающий мир словно отстаёт. Он мог идти по улице и видеть, как птица зависает в воздухе, не спеша махать крыльями. Лист, падающий с дерева, медленно крутился в пустоте, как застрявшая мысль. Люди двигались, но в их жестах было что-то механическое — будто кто-то листал кадры старого фильма.

Он стал записывать всё, что происходит, в тетрадь:

«Сегодня воздух пахнет железом. Люди улыбаются, но глаза у них пустые и мёртвые».

«Я вижу себя во сне — только старше. Он говорит, что всё уже случилось. Какого хуя?»

Постепенно Андрей понял: то, что он видит, — не сбой. Это просыпание.

Мир, в котором он жил, оказался не более чем крошечной ячейкой восприятия — пузырьком воздуха, застрявшим в смоле. Всё, что он называл «жизнью», было цепью автоматических движений, привычек и повторов. А настоящее — где-то за гранью.

Он понял это в тот момент, когда снова посмотрел в окно и увидел: мужчина напротив исчез. На его месте стояло зеркало.

Андрей подошёл к окну и дотронулся до стекла. Под пальцами оно оказалось тёплым. В отражении он увидел не себя, а того, кем мог бы быть, если бы когда-то выбрал иначе. Без страха, без отчётов, без бесконечных повторений.

Тот смотрел спокойно — как человек, который давно всё понял.

Андрей закрыл глаза и вдохнул.

Когда он их открыл, города уже не было. Не было ни дома, ни времени, ни даже его самого. Только мягкий свет и ощущение, что он наконец перестал притворяться живым.

Его душа проснулась.

Истории из нижнего Интернета : https://author.today/work/530680