Серия «ЖЗЛ»

13

Айзек Азимов. Семь шагов к Гранд-мастеру⁠⁠

Серия ЖЗЛ

Эссе Айзека Азимова «Seven Steps to Grand Master» впервые было опубликовано в антологии «Nebula Awards 22» (1988). Перевод на русский язык взят из журнала «НИИЧАВО» (по ссылке можно сказать его бесплатно).

Айзек Азимов у Дэвида Леттермана, 21 октября 1980 года

Шаг 1. Отправляюсь в путешествие за Океан

Я родился в России. Страна только что пережила Первую мировую войну, революцию и гражданскую войну с интервенцией. Навязываться народу в столь трудное время было довольно безжалостно с моей стороны, но я не считаю себя виноватым. Поступок, который привёл к моему появлению на свет, был поступком моих родителей.

В конце 1922 года мои родители решили, что было бы неплохо эмигрировать в Соединённые Штаты. Они хорошо жили; не скатываясь в крайнюю нищету; не страдая от чрезмерных проблем, от которых пыталась оправиться страна, но они подозревали, что в долгосрочной перспективе им будет лучше в Соединённых Штатах.

Одна из проблем, с которой им пришлось столкнуться, я полагаю, заключалась в том, брать ли меня с собой. Мне не было ещё и трёх лет, и из-за того, что я заболел двусторонней пневмонией, упал в соседский пруд и (после некоторого колебания) был вытащен моей матерью и доставил родителям другие радости подобного рода, я полагаю, они чувствовали, что в долгосрочной перспективе им будет лучше в Соединённых Штатах. Тем не менее, в основном потому, что (как я подозреваю) они не могли найти никого настолько глупого, кто бы забрал меня к себе, они вздохнули и положили меня в рюкзак, чтобы им, по крайней мере, не пришлось раскошеливаться на мой билет. Я пересёк океан, и мы прибыли в Бруклин в феврале 1923 года, вскоре после моего третьего дня рождения. То был мой первый шаг к Гранд-мастеру. Если бы я остался в СССР, осмелюсь предположить, что получил бы соответствующее образование, занялся бы литературой и даже начал бы писать научную фантастику, конечно, используя кириллицу, но я не думаю, что там у меня всё пошло бы так же хорошо, как здесь. В 1941 году нацисты вторглись в Советский Союз. В то время мне был двадцать один год, и я подозреваю, что принял бы участие в боевых действиях и вполне мог быть убит или, что ещё хуже, взят в плен. Или, если бы я выжил, у меня, возможно, возникли бы проблемы с режимом из-за моей склонности говорить, когда и что мне заблагорассудиться. (Если задуматься, то я часто попадал в неприятности в США, именно по этой причине).

И, наконец, я не знаю, есть ли у них, в Советском Союзе, награда Гранд-мастера, так что в целом поездка за океан была необходима.

Шаг 2. Настаиваю на собственной идентичности

Как только мы оказались в Соединённых Штатах, мои родители поняли, что они получили новый статус — статус «жёлторотиков». Окружающие стремились давать советы и направлять наши неуверенные шаги на пути к американскому гражданству, особенно старые переселенцы, те, что сошли с корабля пять лет назад. Одна соседка сказала моей матери в моём присутствии (мне тогда было четыре или пять лет, и я был очень маленьким для своего возраста, поэтому меня никто не замечал, так что на меня часто наступали): «Почему вы называете его Айзеком, миссис Азимова? С таким именем на нём всегда будет клеймо позора» (или «Все будут знать, что он еврей»).

— Так как же мне его звать, миссис Биндлер?

И миссис Биндлер (или как там её звали) сказала: «Зовите его Ирвингом». (Ирвинг это старинная аристократическая английская фамилия). Моя мать была очень впечатлена и, несомненно, приняла бы это предложение, но, как я уже сказал, я внимательно их слушал. Я понимал, что меня зовут Айзек и, что я не смогу быть самим собой, если меня станут звать иначе. (Или, как я однажды довольно аккуратно выразился: «Если, мы назывём что-то розой, вряд ли оно станет пахнуть столь же сладко»).

Я считал, что я Айзек, и если бы меня называли как-то иначе, я бы не был собой. После чего я поднял то, что мы в те дни называли «ором», категорически отказываясь, при любых условиях, позволять называть меня Ирвингом. Я был Айзеком, и я намеревался остаться Айзеком, и мне это удалось. Мать просто сникла под силой моего негодования. То был мой второй шаг к Гранд-мастеру. Если бы я согласился стать Ирвингом, то это имя оказалось бы таким же клеймом, как и Айзек, потому что множество еврейских матерей искали спасения для своих молодых надежд, поэтому Ирвинг стал таким же еврейским именем, как и Айзек, хотя и без библейского оттенка последнего. (Кроме того, Ньютона тоже звали Исаак (Айзек), и это даже лучшая реклама имени, нежели отсылка к Библии, так я считаю). Сбежав от Айзека, я бы, в конце концов, презирал Ирвинга и сменил бы имя на Иэн. Затем, поняв, что Иэн не подходит к Азимову, я сменил бы фамилию на Эшфорд, и как Иэн Эшфорд я писал бы свою научную фантастику. Теперь я твёрдо верю в ценность имён. Никто бы не заметил и не запомнил такого имени, как Иэн Эшфорд. Однако имя Айзека Азимова сразу привлекает внимание. Люди смеются и долго обсуждают, как это можно произнести. Когда появляется вторая история, подписанная тем же именем, они видят её снова, и вскоре с трудом могут дождаться ещё одной истории от меня. Даже если история не очень хороша, фамилия составляет потрясающую часть обсуждения автора. Я бы канул без следа, если бы у меня не хватило здравого смысла сохранить собственное имя.

Шаг 3. Жизнь на линии метро

Мне было восемнадцать лет, и у меня наконец-то появился рассказ, который я хотел представить Джону В. Кэмпбеллу-младшему, новому редактору «Поразительной научной фантастики». Беда в том, что я не знал, как это сделать.

Логично было отправить рассказ по почте, но история вместе с конвертом весила чуть больше трёх унций, значит, следовало наклеить четыре марки по три цента, итого двенадцать центов. Если я поеду на метро, это будет стоить пять центов в одну сторону или десять центов всего. Конечно, поездка на метро означала бы полчаса моего времени в каждую сторону, но в те дни моё время ничего не стоило. Взвесив относительные значения двенадцати и десяти центов, я пришёл к выводу, что два цента это ценный материал. Поэтому отправился на метро. Подойдя к секретарше в агонии от испуга, я попросился к мистеру Кэмпбеллу, ожидая, что меня вышвырнут вместе с рукописью, которая полетит вслед за мной, развалившись на четыре части. Кэмпбелл согласился встретиться со мной, и мы пообщались около часа. Он быстро прочёл рассказ и прислал отказ с очень любезным и полезным письмом. После этого я навещал его раз в месяц, катаясь на метро.

Как это случилось? Что стало решающим фактором? Полегче! Я жил в половине квартала от станции метро. Если бы я жил в Фарго, штат Северная Дакота, стоимость проезда по железной дороге составила бы больше двенадцати центов. Ради бога, если бы я жил на Стейтен-Айленде, паром прибавил бы десять центов к стоимости проезда туда и обратно, и, сравнив двенадцать и двадцать центов, я бы сунул конверт в почтовый ящик. Тогда я бы никогда не встретил Джона Кэмпбелла и не получил бы того заряда ободрения и харизмы, которые исходили от этого великого редактора.

Да здравствует, станция метро! Без подземки я бы никогда не стал Гранд-мастером.

Шаг 4. Я появился в нужный момент

Каждый раз, когда видел редактора, я пытался предложить Кэмпбеллу новую идею. Однако время от времени у Кэмпбелла появлялась собственная. В соревновании между идеей писателя и одной из идей Кэмпбелла всегда побеждал Кэмпбелл, по крайней мере, когда в нём участвовал я.

Однажды Кэмпбеллу пришла в голову потрясающая идея, и он страстно желал её осуществить, то есть навязать какому-нибудь писателю. Он никогда не рассказывал мне подробностей, но картина, которая осталась у меня в голове, это Кэмпбелл, сидящий в кабинете, как стервятник, ожидающий, когда невинный писатель войдёт в его логово (предполагаю, что у стервятников есть логова), любой невинный писатель. Должно быть, для него стало неприятным потрясением, когда я, в возрасте двадцати одного года и такой же невинный, как они, вошёл и сказал: «Здравствуйте, мистер Кэмпбелл». Это, несомненно, дань уважения тому, как эта идея захватила его, что после минутного содрогания он отверг мысль, которую я пытался выдать, и сказал: «Не парься, Азимов. Послушай лучше цитату из эссе Эмерсона».

Он прочёл её: что-то о том, что если бы люди могли видеть звёзды только раз в тысячу лет, они бы получили от этого огромное удовольствие.

— Они бы не получили удовольствия, — сказал Кэмпбелл. — Они сошли бы с ума. Я хочу, чтобы ты поехал домой и написал об этом рассказ. С глаз моих долой! Марш!

Дрожа от страха, я вернулся домой, сел за пишущую машинку и напечатал «Приход ночи». История появилась в сентябрьском номере журнала за 1941 год и попала на обложку. Это был мой первый хит, после почти трёх лет попыток. Роберту Хайнлайну удалось попасть на страницы журнала с первой попытки; А.Э. Ван Вогт сделал это со своим первым рассказом; Артур Ч. Кларк сделал это со своим первым рассказом, и я был почти так же хорош – попал в журнал со своим шестнадцатым рассказом.

«Приход ночи» ознаменовал поворотный момент. С момента этой продажи я никогда не упускал возможности продать очередное написанное мной художественное произведение (хотя в редких случаях для этого требовалось два или три представления в журналы).

Иногда я просыпаюсь посреди ночи с криком, потому что мне приснилось, что Теодор Старджон или Лестер дель Рей вошли в офис Кэмпбелла в тот день на полчаса раньше меня. Если бы они это сделали, бах, то очутились бы на моём Гранд-мастерком корабле.

Шаг 5. Упорство друга

Одной из историй, которую я не продал, поначалу, была повесть под названием «Состарься вместе со мной» [первая редакция романа «Камешек в небе»].

Я написал её для «Потрясающих историй» по просьбе редакции, и, в конце концов, они её отклонили. Дело было в 1947 году, через шесть лет после «Прихода ночи». Событие так потрясло меня, что я решил, что пик моей карьеры пройден, в конце концов, мне уже 27 лет, и я скатываюсь в пропасть, чтобы присоединиться к Эду Эрлу Риппу и Харлу Винсенту (двум идолам научной фантастики начала тридцатых годов).

Два года спустя издательство «Даблдей» решило выпускать серию научно-фантастических романов в твёрдой обложке. Для этого им нужны были романы. Я, конечно, с моей привычной способностью держать руку на пульсе издательства, ничего об этом не знал.

Но у меня был друг — Фред Пол. Он подошёл ко мне и сказал: "«Даблдей» ищет роман. Как насчёт той повести, которую ты написал для «Потрясающих историй»?".

Я ответил: «Фред, там всего лишь сорок тысяч слов. И она плохо пахнет».

Он задумал: «А что, если им она понравится, ты можешь удлинить её. И если ты не скажешь, что она плохо пахнет, они могут и не учуять».

Но я не хотел переживать ещё один отказ, поэтому заявил: «Я не хочу предлагать повесть».

«А я настаиваю», — сказал Фред.

У меня закончились аргументы против спокойной настойчивости Фреда, и я позволил ему взять историю. Он познакомил «Даблдей» с повестью. А издательство попросило меня расширить историю до семидесяти тысяч слов и приняло её для публикации. Книга появилась в январе 1950 года под названием «Камешек в небе», и с тех пор роман приносил мне деньги в каждом из семидесяти четырёх отчётов о продажах «Даблдей», которые я получил с тех пор.

Более того, у «Даблдей» вошло в приятную привычку принимать мои рукописи как нечто само собой разумеющееся. На сегодняшний день они опубликовали 102 мои книги и несколько ещё находятся в печати.

Я уверен, что был бы достаточно успешным писателем процветая на журнальных рассказах, но я был бы намного беднее, чем сейчас, если бы не писал романы, и я бы не стал известен. На самом деле, если бы Фред не настоял на том, чтобы представить издательству повесть в тот день в 1949 году, я сомневаюсь, что когда-либо смог бы претендовать на звание Гранд-мастера.

Шаг 6. Критик задаёт вопрос

В 1957 году я опубликовал роман «Обнажённое солнце», научно-фантастический детектив. Кроме того, в нём присутствовала довольно простенькая история любви с довольно трогательной финальной сценой.

Деймон Найт пролистал книгу, и на него ни в малейшей степени не произвели впечатления ни научная фантастика, ни детективные загадки. (Я полагаю, он имеет право на собственное мнение, но я не могу свыкнуться с этой мыслью). Как бы то ни было, ему понравилась история любви. «Если вы можете писать, как Азимов, — риторически заметил он в своей рецензии, — то зачем утруждаетесь написанием научной фантастики?».

На что я ответил в письме, которое появилось в журнале, в котором ранее напечатали рецензию: «Потому что я люблю научную фантастику. Что бы ни случилось, я никогда не перестану писать научную фантастику».

А потом, в 1958 году, на следующий же год, я внезапно устал от научной фантастики. Продолжение «Обнажённого солнца» скончалось, не достигнув типографии, и я понял, что мне не хочется писать художественную прозу. И всё же, как я мог остановиться? Я вспомнил ответ на вопрос Деймона, но я просто не мог вернуться к своему любимому жанру.

Именно в то время, когда я колебался, Роберт П. Миллс, тогдашний редактор журнала «Фэнтези и научной фантастики», попросил меня вести ежемесячную научную колонку. Я ухватился за неё, потому что это позволило бы мне писать научную литературу и при этом оставаться в области научной фантастики. Это было идеальное талмудическое решение. Первая научная колонка появилась в ноябрьском номере «Ф&НФ» за 1958 год, и колонка существует до сих пор, двадцать девять лет спустя. В течение двадцати лет после этой первой колонки я писал в основном научно-популярную литературу.

Имейте в виду, я не бросил научную фантастику полностью. За это время я написал два романа и десятки рассказов, но по сравнению с моими предыдущими творениями это казалось каплей в море. Если бы не колонка «Ф&НФ», которая, возможно, не появилась бы без вопроса Деймона и моего ответа, я, несомненно, был бы забыт поклонниками и стал бы очередным Дэвидом Х. Келлером. Колонка удерживала меня в фарватере фантастики вплоть до основания «Журнала научной фантастики Айзека Азимова» в 1977 году и настойчивого требования «Даблдей» в 1981 году обратиться к романам, так я вернулся в струю. Колонка, постоянно державшая меня на виду у публики в сухой период, позволила мне заслужить звание Гранд-мастера.

Айзек Азимов с наградой

Айзек Азимов с наградой

Шаг 7. Я ещё жив

Естественно, меня поджидали превратности судьбы. В 1972 году была проведена операция по удалению доли щитовидной железы, а в 1977 году случился лёгкий сердечный приступ. Я с лёгкостью пережил и то, и другое. А потом, осенью 1983 года, моя стенокардия внезапно стала такой сильной, что я едва мог преодолеть холл в своём многоквартирном доме.

14 декабря 1983 года мне сделали тройное шунтирование, и я пришел после него в прекрасную форму благодаря очень умелому хирургу. На следующее утро я сказал: «Медсестры заверили меня, что операция прошла очень хорошо». На что он ответил: «Что значит «очень хорошо»? Это было просто потрясающе!».

Похоже, на правду, и если бы операция не была бы проведена успешно, вряд ли сейчас мне вручили бы награду. Именно хирургу я обязан титулом Гранд-мастера.

Вывод? Простой. Я не имею к награде никакого отношения. Если бы мои родители не привезли меня сюда; если бы моя мать не решила оставить моё имя, если бы рядом с домом не было линии метро; если бы я не забрёл в офис Кэмпбелла в нужный момент; если бы Фред Пол не настоял, если бы Деймон Найт не задал вопрос; и если бы у хирурга дрогнула рука, я остался бы ни с чем. Как бы то ни было, я Гранд-мастер и мне это нравится, как будто я всё сделал сам.

перевод: Александр Речкин
источник: Журнал изучения и критики научной фантастики «НИИЧАВО». 2023, №1

Показать полностью 3
20

Кому посвящал книги Роберт Э. Хайнлайн?⁠⁠

Серия ЖЗЛ

Когда мы открываем книгу, то первые слова автора — это не обязательно название, часто первое предложение или два, составляют посвящение. Иногда посвящаемый хорошо известен, или связь с автором очевидна или объясняется в самом посвящении. Однако часто почётный получатель авторского почтения остаётся загадкой.

Роберт Хайнлайн написал много книг, и эти книги часто посвящались более чем одному человеку. Ниже приводится список книг и людей, которым знаменитый писатель-фантаст выражал признательность и почтение.

1. «Ракетный корабль «Галилей» был посвящён Колину, Мэтту и Бадди. Колин являлся Колином Хаббардом, сыном Кит Хаббард, сестры второй жены Роберта Хайнлайна — Леслин. Поскольку это была первая попытка Хайнлайна написать книгу для подростков, Роберт попросил Колина прочесть несколько глав книги, чтобы оценить его реакцию. Мэтт — это Мэтт Картмилл, сын Клива Картмилла (1908-1964) от первого брака, а Бадди — Бадди Хайнлайн, сын Ларри Хайнлайна, брата Роберта. Клив Картмилл был членом литературного общества «Mañana» (по-испански «завтра»), в состав которого входили сам Хайнлайн и несколько других авторов, получивших широкую известность в области фантастики.

2. «Там, за гранью» был посвящён Калу, Микки и обеим Джей. «Кал» — это Калеб Лэнинг, лучший друг Хайнлайна. Микки — жена Калеба, а две Джей — их дочери, Джиллиан (известная как Джилл) и Джудит (известная как Джуди).

3. «Космический кадет» посвящён Уильяму Ивару Бахусу. Он был сыном Луизы Хайнлайн/Бахус, одной из сестёр Хайнлайна. Уильям предоставил Хайнлайну информацию касающиеся работы разведки, которая прослеживается в нескольких историях Роберта того периода.

4. «Шестая колонна» Джону С. Арвина. Джон Арвин — однокурсник Хайнлайна из Военно-морской Академии в Аннаполисе, который был отчислен ещё до окончания обучения и занялся коммерческой деятельностью. Арвин, возможно, являлся прототипом персонажа Уайти Ардмора.

5. «Красная планета» была посвящена Тиш. Это Патриция Килпатрик, падчерица Рекса Хайнлайна, старшего брата Роберта.

6. «Фермер в небе» посвящён «Сэнди». Сэнди — это прозвище Эндрю Лермера, сына младшей сестры Хайнлайна, Мэри Джин. Здесь ещё одна связь между посвящённым и книгой, так как имя главного героя тоже Лермер.

7. Сборник рассказов «Человек, который продал Луну». Джинни, это первое из нескольких посвящений третьей жене Роберта Хайнлайна — Вирджинии Хайнлайн.

8. Сборник рассказов «Уолдо и Магия.Inc» посвящён Джону и Донье. Джон — Джон В. Кэмпбелл (1910-1971), Донья — его первая жена. Имя писателя и редактора Джона Кэмпбелла прочно связано с творчеством Роберта Хайнлайна, потому что именно в его журнале «Поразительная научная фантастика» Хайнлайн опубликовал свой первый рассказ «Линия жизни» в 1939 году. Их рабочие отношения породили некоторые из самых известных историй того, что было названо «золотым веком» научной фантастики.

9. Сборник «Зелёные холмы Земли» посвящён «моим родителям», то есть Бэм Лайл Хайнлайн и Рексу Ивару Хайнлайну.

10. «Между планетами»: Скотту и Кенту, посвящение относится к Скотту и Кенту Нельсонам, сыновьям адвоката Хайнлайна, Эла Нельсона.

11. Антология «Завтра звёзды» посвящена Дороти и Клэр. То есть младшему брату Роберту — Джею Клэр Хайнлайну и его жене Дороти.

12. «Кукловоды» посвящались Луртону Блассингейму. Мистер Блассингейм много лет был литературным агентом Хайнлайна.

13. «Космическое семейство Стоун» посвящены Лаки, Доку и Барбаре. Это посвящение Лаки и Доку Герцбергерам, соседям Хайнлайнов в Колорадо-Спрингс, и их дочери Барбаре, которую Вирджиния Хайнлайн "научила" читать книги.

14. Сборник «Предназначение: вечность» – Спрэгу и Кэтрин, посвящается Л. Спрэгу де Кампу и его жене Кэтрин. Де Камп был писателем-фантастом, давним другом Хайнлайна и сотрудником Военно-воздушной экспериментальной станции в Филадельфии во время Второй мировой войны. Кэтрин, урождённая Кэтрин Аделаида Крук, также работала писателем-фантастом в партнёрстве со своим мужем.

15. «Астронавт Джонс» – «моему другу Джиму Смиту». Смит был третьим сыном дочери Э. Дж. Кинга, который был командиром Хайнлайна на авианосце «Лексингтон» в 1930-х гг. Позже Кинг стал адмиралом, и возглавлял Тихоокеанский флот во время Второй мировой войны.

16. Сборник «Революция в 2100 году» «Стэну и Софии Маллен». Стэн Маллен (1911-1973) был писателем-фантастом, публиковавшимся в палп-журналах и автором трёх научно-фантастических книг. София Маллен – жена Стэна.

17. «Звёздный зверь» – Диане и Кларку. Диана и Кларк Расселы — дети соседей Хайнлайнов из Колорадо-Спрингс. Их отец, Джим Рассел, владел местной телевизионной станцией. Кларк Рассел, возможно, являлся прототипом персонажа Кларка Фриза в книге «Марсианка Подкейн».

18. «Туннель в небе» посвящён Джинни и слюнявчикам. Джинни и Вивиан («слюнявчики») Рубенс — дочери друзей Хайнлайнов.

19. «Время для звёзд» — Биллу и Робу Дэвис, это Уильям и Роберт Дэвисы, сыновья друзей Хайнлайнов — доктора Роберта Дэвиса и его жены Пег.

20. «Дверь в лето» посвящена Э.П. и Филлису, Мике и Аннет и всем кошатникам. «Э.П.» относится к Уильяму Энтони Паркеру Уайту (1911-1968), писателю-фантасту, который обычно работал под псевдонимом Энтони Бучер. Он был другом Хайнлайна и автором книги «Ракета в морг» под другим псевдонимом — Х. Х. Холмс. «Филлис» — это Филлис Уайт, жена Бучера. «Мик» – это Джесси Фрэнсис Маккомас (1911-1978), который позже стал редактором журнала «Фэнтези и научной фантастики» вместе с Бучером, а Аннет — это Аннет Маккомас, его жена.

21. «Двойная звезда» Генри и Кэтрин Каттнер. Генри (1914-1958) и его жена Кэтрин (1911-1987) были давними друзьями Хайнлайнов. Оба писали научную фантастику (Кэтрин под девичьей фамилией К. Л. Мур). Кэтрин была первой, кто использовал фразу «Зелёные холмы Земли» в качестве названия песни в своём классическом рассказе «Шамбло». Хайнлайн использовал название в собственной истории и, когда он понял его источник, то немедленно попросил и получил разрешение на его использование.

22. «Гражданин Галактики» посвящён Фрицу Лейберу. Фриц Лейбер (1910 – 1992) был епископальным священником, актёром «шекспировского» театра, редактором, преподавателем сценической речи и драмы, лауреатом премий в области научной фантастики и любителем кошек.

23. «Имею скафандр — готов путешествовать!» Гарри и Барбара Стайн. Джордж Гарри Стайн (1928-1997) был автором научной фантастики, который также публиковался под псевдонимом Ли Корри, а Барбара Стайн — его жена. Гарри Стайн жил в Колорадо-Спрингс, опубликовал в 1950-х годах несколько книг в жанре детской научной фантастики, выступал перед Конгрессом с докладами о необходимости будущих космических программ и читал лекции о космических войнах.

24. «Дети Мафусаила» — Эдварду Э. Смиту. Эдвард Э. «Док» Смит (1890-1965) был писателем научной фантастики и другом Хайнлайна. Роберт Хайнлайн написал «Больше чем жизнь: памяти доктора Эдварда Э. Смита», статья опубликована в книге «Расширенная Вселенная».

25. «Звёздный десант» — «Сержанту Артуру Джорджу Смиту, солдату, гражданину, учёному, и всем сержантам, когда-либо бравшим на себя труд воспитывать из мальчишек мужчин». Артур Смит — близкий друг Роберта Хайнлайна, они переписывались много лет.

26. «Угроза с Земли» — Герману Б. Дойчу. Дойч был обозревателем газеты «Нола Таймс-Пикайюн». Хайнлайны гостили у него или его брата всякий раз, когда приезжали в Новый Орлеан. Брат Германа — Эберхард, адвокат, упоминается в «Ворчании из могилы» как настаивающий на том, чтобы Хайнлайны остались в его пентхаусе в 1969 году, когда они посетили Новый Орлеан.

27. «Неприятная профессия Джонатана Хога» — Юджину Р. Гилду. Капитан Гилд основатель Боевого Братства в Гленвуд-Спрингс, штат Колорадо, был другом Хайнлайнов. Сын капитана Гилда погиб во время войны в Корее (1950-1953).

28. «Чужак в чужой стране» — Роберту Корногу, Фредерику Брауну, Филиппу Хосе Фармеру. Роберт Корног работал в Манхэттенском проекте по разработке атомной бомбы и стал главным инженером отдела боеприпасов. Он познакомился с Хайнлайном во время войны, и с тех пор они дружили. Фредерик Уильям Браун (1906–1972) писал детективные романы, а также научную фантастику. Филип Хосе Фармер являлся, пожалуй, первым автором, который открыто, использовал секс в жанре НФ. Поскольку Хайнлайн ждал возможности опубликовать материал для взрослых, он, возможно, чувствовал, что Фармер помог ему проложить путь к тому, чтобы написать книгу, подобную «Чужаку».

29. «Марсианка Подкейн» — Гейл и Астрид. Гейл — Гейл Ахрун, дочь адмирала Эндрю Ахруна, который работал в НОРАД (Командование воздушно-космической обороны Северной Америки), когда Роберт писал книгу. Архун окончил Военно-Морскую академию США ещё до Хайнлайна. Астрид — дочь Пола Андерсона, которая стала Астрид Андерсон Бир, выйдя замуж за Грега Бира, писателя-фантаста.

30. «Дорога доблести» — Джорджу Х. Скитерсу. Джордж Скитерс — активный поклонник научной фантастики, организатор съездов и писатель; инженер-электрик; армейский офицер. Он был редактором-основателем научно-фантастического журнала Айзека Азимова, за который дважды получал премию «Хьюго», в 1979 и 1981 годах. А также был почётным гостем фанатов Миллениума ФилКона. Однажды он послал Роберту открытку, в которой спрашивал: «Что будет после того, как герой завоюет руку принцессы и полцарства?». Книга «Дорога доблести» — ответ на поставленный вопрос.

31. «Свободное владение Фарнхэма» Алану Нурсу. Доктор Алан Нурс (1928 – 1992) был врачом и писателем-фантастом. Он также указан в качестве источника информации и помощника статьи Хайнлайна «У вас редкая группа крови?».

32. «Луна — суровая хозяйка» посвящена Питу и Джейн Сенсенбау. Пит Сенсенбау был инженером и другом Роберта в Колорадо-Спрингс. Он и его жена Джейн устроили Хайнлайнам ужин в последний вечер Роберта и Джинни в Колорадо-Спрингс. Сын Пита и Джейн — Джо брал интервью у Хайнлайна для журнала «Инженер Колорадо».

33. Сборник рассказов «От прошлого до будущего» посвящён Джинни, третьей жене Роберта Хайнлайна — Вирджинии.

34. «Не убоюсь я зла» — Рексу и Кэтлин, посвящение касается старшего брата Роберта Хайнлайна — Рекса и его жены Кэтлин.

35. «Достаточно времени для любви, или жизнь Лазаруса Лонга» — Биллу и Люси. Билл Корсон был другом четы Хайнлайнов. Люси — невеста Билла во время войны, с которой он познакомился в Нью-Йорке.

36. «Число зверя» — Марион и Уолтеру Минтону. Уолтер Минтон был президентом издательства «Патнэм и сыновья», которое издавало многие романы Хайнлайна. Мэрион Минтон — жена Уолтера.

37. «Расширенная Вселенная» посвящена Уильяму Таргу. Уильям Тарг — редактор издательства «Патнэм и сыновья».

38. «Фрайди» посвящена куче народа – Энн, Анне, Барби, Бетси, Бабблз, Кэролин, Кэтрин, Дайан, Диане, Элеоноре, Элинор, Гэй, Жанне, Джоан, Джуди-Линн, Карен, Кэтлин, Мэрилин, Нишель, Патриции, Пеппер, Полли, Роберте, Тамеа, Ребел, Урсуле, Верне, Вивиан, Вонде, Юмико и навсегда – semper toujours! – Джинни. Пугающе длинный список женских имён, вот расшифровка:

Энн – Энн Нурс, жена Алана Нурса (см. посвящение «Свободное владение Фарнхэма»).

Анна – Анна Пассовой, поклонница и исполнительница фолк-музыки.

Барби — Барбара Стайн (см. посвящение «Имею скафандр — готов путешествовать»).

Бетси — Бетси Кертис, медсестра Хайнлайна.

Бабблз — Милдред Броксон.

Кэролин — племянница Роберта Хайнлайна.

Кэтрин — Кэтрин Спрэг де Камп (см. посвящение «Предназначение: вечность»).

Дайан — Дайан Крейн, автор научной фантастики, она же Дайан Жирар.

Диана — Диана Рассел (см. посвящение «Звёздный зверь»).

Элеонора — Элеонора Вуд, литературный агент Хайнлайна.

Элинор — Элинор Басби, жена Ф. М. Басби, соредактора фэнзина «Крик безымянного» (см. также посвящение «Кот, проходящий сквозь стены»).

Гэй – Мэри Гэй Холдеман, жена писателя-фантаста Джо Холдемана.

Жанна — Жанна Робинсон, писатель-фантаст, жена писателя-фантаста Спайдера Робинсона.

Джоан — Джоан Д. Виндж, автор научной фантастики.

Джуди-Линн – Джуди-Линн Бенджамин дель Рей (1943-1986), жена Лестера дель Рея (1915-1993).

Карен — Карен Андерсон, жена Пола Андерсона.

Кэтлин — Кэтлин Хайнлайн, жена брата Роберта Хайнлайна — Рекса.

Мэрилин — Мэрилин Нивен, она же «розовый пушистик», жена писателя-фантаста Ларри Нивена.

Нишель – Нишель Николс, актриса сериала «Звёздный путь», возможная модель для персонажа президента в эссе «Светлое будущее», которое было опубликовано в книге «Расширенная Вселенная».

Патриция – Пэт Кадиган.

Пепер – Пепер Соррелл, подруга Роберта Хайнлайна.

Полли – Полли Фрейз, жена Фрэнка Келли Фрейза.

Роберта – Роберта Пурнелл, жена Джерри Пурнелла, писателя, журналиста и учёного.

Ребел — миссис Альберта Троттье, жена коммодора Троттье, военно-морского атташе США в Рио, с которым Хайнлайны познакомились на кинофестивале в Рио-де-Жанейро.

Тамеа — Тамеа Дула, адвокат, которая замужем за Артом Дулой, адвокатом Вирджинии Хайнлайн.

Урсула — Урсула Ле Гуин, автор научной фантастики.

Верна — Верна Трестрайл Смит, дочь Э. Э. «Дока» Смита (см. посвящение «Дети Мафусаила»).

Вивиан — Вивиан Маркхэм, жена Роберта Маркхэма. Они упоминаются в книге «Королевский вояж», поскольку были пассажирами на судне «Gulf Shipper» вместе с Хайнлайнами.

Вонда — Вонда Нил Макинтайр, американская писательница, автор нескольких научно-фантастических романов и рассказов.

Юмико — президент японского фан-клуба Хайнлайна, дочь Тетсу Яно, японского переводчика Хайнлайна и писателя-фантаста, который произнёс короткую, но трогательную речь на вручении Хайнлайну медали НАСА за выдающиеся государственные заслуги.

Джинни — Вирджиния Хайнлайн

39. «Иов, или Осмеяние справедливости» — Клиффорду Саймаку (1904-1988), знаменитому писателю фантасту.

40. «Кот, проходящий сквозь стены» — «Джерри, Ларри и Гарри, Дину, Дэну и Джиму, Полу, Базу и Сержанту (людям, которые стоят за вас) Р. Э. Х».

Джерри — Джерри Пурнелл

Ларри — Ларри Нивен

Гарри — Гарри Стайн

(все они авторы научной фантастики).

Дин — Дин Инг, доктор наук, профессор коммуникаций в Юджине, штат Орегон, и автор научной фантастики.

Дэн — генерал-лейтенант Дэниел О. Грэм, армия США, основатель и директор «High Frontier» (Высокая граница) и инициатор проекта SDI (Стратегическая оборонная инициатива – система ПРО, предназначенная для защиты Соединённых Штатов от нападения баллистических стратегических ядерных вооружений).

Джим — Джим Бэн, писатель-фантаст и редактор.

Пол — Пол Андерсон (1926 – 2001), писатель-фантаст.

Баз — Фрэнсис Марион Басби (1921–2005), автор научной фантастики и поклонник (его жене Элинор посвящена «Фрайди»).

И наконец, «Сержант» — Барри Воркман, друг Джерри Пурнелла.

41. «Уплыть за закат» — «маленьким девочкам, бабочкам и котятам. Сьюзен, Элеоноре, Крису и (всегда) Джинни. С любовью, Р.Э. Х». Элеонора Вуд – литературный агент Хайнлайна после Блассингейма. Сьюзен Эллисон на момент публикации книги была главным редактором «Ace Books», а в 1985 году стала вице-президентом. Крис Шиллинг — редактор, который работал над книгой в «Putnam/Ace».

42. «Ворчание из могилы» — «для детей Хайнлайна». Имеются в виду читатели и фанаты.

источник: авторская колонка Александра Речкина на сайте ФантЛаб

https://fantlab.ru/blogarticle67182

https://fantlab.ru/blogarticle67201

Показать полностью 15
8

Эссе Гарри Гаррисона «Жизнь писателя»⁠⁠

Серия ЖЗЛ

Произведения Гарри Гаррисона активно переводили на русский язык, однако, что касается его эссе и статей, тут имеется некоторая лакуна. Немного её заполним. Представленная ниже статья была впервые опубликована в 1994 году в качестве предисловия сборника рассказов «Galactic Dreams». Этот перевод сделан Александром Речкиным и опубликован в его авторской колонке на сайте ФантЛаб.

Антиутопия Зеленый сойлент (1973) Soylent Green | Режиссер Ричард Флейшер, по роману Гарри Гаррисона «Подвиньтесь! Подвиньтесь!»

Недавно я читал автобиографию Брайана У. Олдисса под названием «Похороните моё сердце в W.H.Smith's» (Smith's — крупнейшая сеть книжных магазинов Великобритании, а не специальное кладбище, и сердце, о котором идёт речь, является метафорическим). Книга течёт, как весёлый ручей по зелёным лугам и тёмным лесам, точно так же, как и жизнь писателя. Люди приходят в неё и покидают; бывают как хорошие, так и плохие времена. Но над физической жизнью автора витают бесплотные духи; книги и рассказы, вызванные к жизни этим очаровательным и талантливым писателем. Из жизни рождается искусство, — искусство становится жизнью.

Со стороны, жизнь писателя может показаться очень скучной. Встаёшь утром и отправляешься в кабинет. Затем с пером, карандашом, за пишущей машинкой или компьютером просиживаешь, как монах в келье многие часы. Единственное движение — мелькающие или размерено движущиеся пальцы.

Но это отнюдь не так. Всё дико захватывающе. Работа с текстом — это явь, опыт, знания, воображение, преображающиеся и превращающиеся в искусство. Да, именно «искусство», — от этого слова нельзя уклониться. Любой может напечатать «с нежным вздохом...» на листе бумаги. Но это перестаёт быть упражнением в печатании, когда якобы мудрые издатели навязывают деньги тому, кто просто пишет слова. Должно быть, это искусство, возможно, тёмное, заставляет их делать нечто подобное.

Я написал «с нежным вздохом...» в Мексике в 1956 году. Затем, в 1957 и 1958 годах, в Лондоне, Италии и на Лонг-Айленде в Нью-Йорке, я добавил к этим трём словам ещё шестьдесят четыре тысячи девятьсот девяносто шесть слов. И Джон В. Кэмпбелл купил их, заплатив за каждое по три цента, и опубликовал как сериал в своём журнале «Astounding Science Fiction».

Через год «Bantam Books» купила эти же слова и опубликовала их в мягкой обложке под названием «Мир смерти». Мой первый роман. Их было ещё много впереди.

Причины, по которым я написал книгу, достаточно ясны: научная фантастика всегда была моим увлечением и вдохновением. Но что, чёрт возьми, я делал в Мексике? Не говоря уже о Лондоне и Анакапри [Анакапри — город в Италии на острове Капри, здесь и далее примечания переводчика].

И тем самым начинается сказ. Жизнь становится искусством, — искусство становится жизнью. Одно формирует другое всегда, крепко и неизменно.

Мы жили в Нью-Йорке, в квартире с кондиционером. Моя жена, Джоан, была успешной танцовщицей и дизайнером одежды, прежде чем посвятила большую часть времени семье, и нашим детям — сыну Тодду и дочери Мойре. Я был успешным коммерческим художником, арт-директором, редактором, писателем.

Но я писал ради денег, а не ради удовольствия. И это то же самое, как работать тюремным надзирателем или лифтёром. Ты трудишься, чтобы жить, а не потому, что тебе это нравиться. Только художественная литература, особенно научная фантастика, приносила мне какое-то удовольствие и удовлетворение.

Но в те дни на пенни и два цента за слово нельзя было прожить, сочиняя научную фантастику. Вам приходилось писать и продавать, по крайней мере, два рассказа в неделю, чтобы заработать столько же, сколько продавец обуви. Это невозможно! Что же касается написания романа, то о том, чтобы вообще не зарабатывать денег в течение одного-двух лет просто не могло быть и речи. Многие писатели создавали романы в свободное время, находясь на постоянной работе. Я не мог этого сделать. Это не соответствовало ни моему темпераменту, ни моей работе. Мы с Джоан долго обсуждали эту проблему и пришли к тому, что казалось очевидным решением.

Я бы бросил работу, мы бы сдали квартиру, продали бы кондиционер, оставили бы все наши вещи на хранение и поехали в Мексику. Тодд, в возрасте одного года, похоже, не возражал против этой идеи.

Его бабушка и дедушка считали иначе. Как и все наши друзья. Такие слова, как «безумие» и «это невозможно», бормотали и иногда выкрикивали вслух. Возможно, они были правы.

Мы всё равно это сделали. Разместили на заднем сиденье нашего Форда Англия 10 [Ford Anglia — малолитражный легковой автомобиль британского филиала фирмы «Ford», выпускавшийся несколько поколений с 1939 по 1967 год] детский манеж, привязали кроватку к крыше, наполнили багажник вещами и отправились на юг.

Самое смешное, что это сработало. У нас было чуть больше 200 долларов, но эта царственная сумма прошла долгий путь в Мексике в 50-х гг. Мы ехали всё дальше на юг, пока асфальтированная дорога не закончилась, затем повернули назад и остановились в первом городе. Куаутла, Морелос. Мы арендовали там дом, научились говорить по-испански, пили текилу по 75 центов за литр и нанимали горничную на полный рабочий день за 4,53 доллара в месяц. Я писал на крошечном застеклённом балкончике, откуда открывался вид на банановые деревья, растущие прямо за окном. Мои журнальные статьи хорошо продавались в Нью-Йорке. Доход от одной продажи, на который можно было купить хорошую еду и ночь в театре в «Apple», поддерживал нас в Мексике в течение месяца. Как только я скопил достаточную сумму от проданных статей и некоторых коротких научно-фантастических рассказов, я глубоко вздохнул и принялся за роман.

В Мексике тепло, красиво и уютно. Но светской жизни просто не существовало, да и в тропиках невозможно растить ребёнка. Итак, после года жизни там, мы, обогащённые опытом, загаром и чуть-чуть разбогатевшие, вернулись в Нью-Йорк.

Чтобы продолжить путь в Англию.

Множество раз многие люди, подняв брови, спрашивали меня, почему я сделал то или иное. Например, отправился в Мексику с младенцем. Или поехал в Данию на месяц и остался там на семь лет. Мой ответ, довольно часто, заключается в том, что тогда это казалось хорошей идеей. Люди с постоянной работой, ипотекой, детьми в школе и пенсией, которая уже не за горами, часто приходят в ярость от подобного ответа.

Но это честный, а не голословный или уклончивый ответ. Мы были преданы внештатной жизни. И наслаждались ею в других местах. Для писателя это рай. Изучать новые языки, жить в новых культурах, реагировать на новые реалии, идеи, переживания. Я очень счастлив, что Джоан разделяет мой восторг.

На обложке немецкого издания одного из моих романов есть немецкое выражение. Оно величает меня Велтенбуммлером (Weltenbummler). Неужели меня называют мировым бродягой? Нехорошо. Профессор Т.А. Шиппи, учёный-лингвист и фантаст, поправил меня. «Нет, Гаррисон, не бродягой», хотя кто-то может считать иначе. Это древний и хороший немецкий термин, не слишком отличающийся от нашего слова «ученик».

Или точнее «подмастерье», как подмастерье в типографском ремесле. Новичок, работающий в квалифицированной торговле, будет переходить с одного рабочего места на другое, приобретая навыки и опыт.

Я думаю, что немцы правы насчёт меня. Действительно «Weltenbummler». Всё новое, необычное, интересное, познавательное становится частью жизни писателя. Всё для творческой мельницы. Во многих случаях связь очевидна: я написал «Пленённая Вселенная», пожив в Мексике, увидев быт в изолированных деревнях, открыв для себя, как эти люди понимали мир. В романе «Далет-эффект» в качестве декораций используется Дания: люди, их отношение к жизни, формируют структуру произведения.

Это самые очевидные примеры. Но в моём творчестве есть и более тонкие нити, часто такие, о которых я не знаю, и порой на них указывают критики или друзья. Или враги? Я не хочу оскорбить Пеорию [Пеория — город на севере США, является шестым по величине городом штата Иллинойс], родину замечательного писателя Филиппа Хосе Фармера, но я чувствую, что в мире есть нечто большее, чем Пеория. Я жил долгое время, месяцы и годы, в общей сложности, в шести странах. Я побывал ещё, по крайней мере, в шестидесяти. Я чувствую себя обогащённым этим опытом. Что более важно — я чувствую, что моё творчество обогатилось.

Обстоятельства и проживание за пределами моей родной страны в течение примерно тридцати с лишним лет, безусловно, изменили меня. То, как я думаю, то, как пишу. Я теперь интернационалист, чувствующий, что ни одна страна не лучше другой. Хотя, конечно, есть и такие, которые хуже. Я говорю на эсперанто, как на родном, или, как однажды выразился Деймон Найт: «Гарри говорит на самом ужасном английском и прекрасном эсперанто, который я когда-либо слышал».

Я путешествовал с этим международным языком и завёл друзей по всему земному шару.

Фрагменты из жизни путешественника: в Москве много лет назад читатель подарил мне одну из моих книг на русском языке. Не официальное издание, а самиздат. То есть набранную от руки и распространяемую в частном порядке. Чести достаточно, а честь, это почти всё, что автор может получить из России в обозримом будущем. Поскольку Советский Союз не подписал важного международного соглашения об авторских правах, то кража иностранных книг и их публикация не являются противозаконными. Недавно я обнаружил, что являюсь самым пиратским автором НФ в России. А значит, самым популярным иностранным автором. Подъем для эго; тяжёлый вздох для банковского счета.

Ещё фрагмент: Осака, Япония. Я был первым иностранным писателем-фантастом, который стал почётным гостем на японском национальном съезде Двадцатом ежегодном конвенте (возможно, потому, что я сам оплатил себе дорогу туда?). Много подписывал книг, подписывал на спине пиджака одного из поклонников, который, когда подумал, что я не смотрю, прижал его к сердцу и благодарно поднял глаза к небу. Вот вам и непостижимый Восток; вдумчивый взгляд на то, как читатели НФ ценят эту форму художественной литературы.

Рио-де-Жанейро: встреча с миллионером, фанатом НФ, который никогда не думал, что встретит автора некоторых из его любимых книг. Подписываю экземпляры книг в мягких обложках, переплетённых в кожу.

Подписание копии финского перевода моей книги в Хельсинки. И вдруг я понимаю, что никогда не подписывал контракт на издание этой книги.

То же самое происходит в Германии, уродливый перевод «Мира Смерти», переименованный по какой-то непонятной тевтонской причине в «Planet aus die falsch Zauberer», или «Планета фальшивых волшебников».

Галльский фрагмент: Жанна и я обедаем в Париже с Жаком Садулем и важными французскими писателями-фантастами. Жак, любитель фотоаппаратов, щёлкает, как всегда. Через месяц он прислал мне только что изданную французскую энциклопедию научной фантастики, которая уже много лет находилась в производстве. С нашей фотографией в ней — наполненной едой и вином. Книга была уже напечатана, но не переплетена, когда мы обедали. Он позаботился о том, чтобы наша встреча была увековечена в разделе глянцевых фотографий, который был уже переплетён.

Американский фрагмент: работа над сценарием в Голливуде, ужин в итальянском ресторане в одиночестве и чтение книги, составляющей мне компанию. Говорливый официант: «Вы любите читать, сэр?». Когда меня спросили, писатель ли я, очевидно, это единственные люди, которые умеют читать в Голливуде, я неохотно согласился. С горящими глазами он спросил, могу ли я раскрыть своё имя. Неохотное откровение. Но какой был ответ! «Только не Гарри Гаррисон — всемирно известный писатель-фантаст!».

Момент чистого блаженства для автора. Только слегка смягчённый откровением, что он был истинным поклонником НФ, посещал съезды и т.д.

Большинство авторов действительно неохотно рассказывают о своём занятии незнакомым людям. Не от застенчивости — никогда! — но из-за печального опыта. (Когда меня спрашивают, я обычно говорю, что «я занимаюсь издательским делом», что является правдой). Поклонники и читатели научной фантастики не задают вопросов, но все обыватели постоянно спрашивают. Есть два вопроса, которые всегда задаются. Я имею в виду:

1. Откуда вы черпаете идеи?

2. Под каким именем публикуетесь?

Второй вопрос — это окольный способ сказать: «я никогда о вас не слышал».

В приступе раздражения я однажды ответил: «Марк Твен».

Мой собеседник мудро кивнул и сказал, что да, он думает, что слышал обо мне.

Это воспоминания, которыми я дорожу. Не только из-за egoboo — фанатский термин НФ, сокращение от «завышенной самооценки», что, конечно, приятно. Но ещё больше за то, что я пишу не в башне из слоновой кости, что я пишу для интеллигентного читателя, который ценит мою работу, получает от неё удовлетворение — и не стыдится сказать мне об этом.

Да, я работаю за деньги, потому что я писатель, который любит поесть, не говоря уже о выпивке, и которому нравится заботиться о своей семье. Но как только ты пробиваешься мимо денег, ты должен смотреть на удовлетворение читателя. Фантастам невероятно везёт на своих читателях. Они организуют съезды и дают обратную связь и моральную помощь, когда это необходимо. Я не завидую Барбаре Картленд [Барбара Картленд (09.07.1901 — 21.05.2000) — английская писательница, одна из наиболее плодовитых авторов XX века. Стала знаменитой благодаря своим многочисленным любовным романам]. Она может писать книгу каждые четыре часа и получать столько же денег, как и покойный мистер Максвелл. Но у неё нет преданных поклонников, как у меня есть фанаты НФ.

Истории в этой книге были написаны на протяжении многих лет [Статья «Жизнь писателя» была опубликована в сборнике рассказов «Galactic Dreams»]. Они хорошо переиздавались – и стали даже лучше, когда я исправил все ошибки, которым печатники позволили пробраться в типографские рукописи. Я допускаю некоторую степень полировки: неухоженная фраза здесь, неумелое предложение там. Но ничего особенного: в первый раз они были написаны в меру моих способностей.

Мне нравится писать. Я буду продолжать делать это до тех пор, пока мои трепещущие пальцы могут шарить по клавиатуре.

Мне также нравятся награды, которые приходят с карьерой писателя. Несколько недель назад я был в Лондоне, в филиале книготорговцев W.H.Smith's.

Посмотрев на полки, я обнаружил, что был удостоен одной из самых значительных премий в области издательского дела — и никто мне об этом не сказал.

Моё имя вывешено на полке в разделе научной фантастики.

Это равнозначно тому, как если бы ваше имя было написано на звезде на тротуаре Голливудского бульвара. На полках НФ есть только десять имён. А это значит, что достаточно людей любили мои книги и покупали их, чтобы поместить меня в первую десятку.

Приз, который нельзя купить, но за который следует бороться. Его даёшь ты, любезный читатель. Большое спасибо.

ГАРРИ ГАРРИСОН
ДУБЛИН, ИРЛАНДИЯ

Переводчик Александр Речкин, 2020 год
источник
https://fantlab.ru/blogarticle67068

Показать полностью 11
13

Психопатия как содержание — 100 лет Клаусу Кински⁠⁠

Серия ЖЗЛ

Священное чудовище, злобный эльф, муза и немезида Вернера Херцога, бледный вампир и гнев божий — это всё о нем, о Клаусе Кински, которому 18 октября исполнилось сто лет.

Зеленая кобра (1987) Cobra Verde | Режиссер Вернер Херцог

На задворках фестивального бума 1960-х, когда новые волны и лидеры малых кинематографий спутали карты Голливуду, ютилась кинематография страны немалой и солидной, но разделенной — ФРГ. Она не была кинематографической провинцией Европы — это звание, всё ж, было по чину, скорее, тогдашней Испании с ее простодушными, зато нарядными, как кумушки на субботней марче, музыкальными мелодрамами. Западная Германия с ее хронически черно-белыми пыльными павильонами, чередовавшими дневные сцены в конторах с вечерними в злачных местах, была европейским тупиком, безрадостным переулком.

Блюдом выходного дня в кино ФРГ были фильмы по книжкам Эдгара Уоллеса, детективщика 1920-х, очарованного экзотикой опиумных курилен и фамильных склепов из старых образцов жанра, Диккенса и Конан Дойла, но не дожившего до того освоения механики изящной головоломки, какое предстоит Агате Кристи и Джону Диксону Карру. В немецких фильмах 1960-х действие книжек Уоллеса было перенесено в тогдашний Лондон, но Лондон небывалый. Вместо угловатой девчонки Риты Ташингем и модели-тростиночки Твигги в нем разгуливали дородные налаченные фрау. Вместо «Битлз» Ингрид Ван Берген, оперевшись на афишную тумбу, прокуренным голосом рифмовала под бандонеон «натур» и «культур». Вместо модных фотографов и редакторов здесь наводили шорох банды слепых («Мертвые глаза Лондона», 1961) и убийцы-водолазы («Трактир на Темзе», 1962). И в этом странном, невиданном, прискорбном, как те, что гнездятся за вашей газовой плитой, мире жил гоблин — Клаус Кински.

Кински сыграл в 17 фильмах по Уоллесу. Его лицо совенка, на котором так неуместно смотрелись полные, словно с рекламы татуажа, губы, и еще неуместнее — улыбка (сова с зубами?!), тщедушное тело, узкие плечи не оставляли кастинг-директорам выбора: скользкий тип. В фильмах с ним главный вопрос детектива «Кто убийца?» сменялся вопросом «На этот раз Кински — убийца или нет?»

Он старательно отыгрывал нюансы поведения своих растратчиков, игроков и должников. В «Тайне золотистых нарциссов» (1961) Кински появляется с патологической улыбкой человека, задержавшегося в допубертантном развитии, принимая, как собачонка, ласки хозяина, благосклонность своего покровителя, выудившего его с самого дна. Но уже три минуты спустя актер дает нам понять, что и сам знает, как со стороны выглядит этот спектакль, буквально из объятий «папаши» оборачиваясь с гитлеровским лаем на страхового инспектора (Йоахим Фуксбергер), наблюдающего эту неловкую сцену: «А ты на что пялишься?!» А спустя еще полчаса, когда тот же инспектор застанет его врасплох, Кински в ползучей, а всё же грации этого своего цветка зла обнаружит неожиданную мешковатость, с которой потом будут пыхтеть вокруг заглохших машин Бурвиль в «Разине» и Смоктуновский в «Берегись автомобиля». В «Мертвых глазах Лондона» снова паралич от неожиданного появления за спиной вездесущего агента-Фуксбергера обернется блатной бравадой — «Я освобожден условно!», — чтобы, когда шок пройдет, смениться опустошением хронического невезения куклы, у которой кончился завод, за столиком в казино. Пока сюжет и убийца водят зрителя за нос, Кински творит интригу внутри интриги: его персонаж становится отдельной загадкой. Зачастую более интересной, чем основная.

Создатели серии это учтут, и в 1967 году Альфред Форер уже откровенно поставит на Кински, дав ему в «Синей руке» роли братьев-близнецов, один из которых корчится в дурдоме, а другой респектабельничает в родовом замке. В этом фильме с заглавием из детской страшилки — убийства в нем и впрямь совершаются рукой в синей стальной перчатке, унаследованной от древнего предка братьев, — есть сцена в дурдоме, где психиатр-изувер запирает девушку в камере, выпускает в нее полчище крыс, а затем, из дыр в стенах, — удавов. По задумке, удавы начнут натягиваться на крыс, скользя по щиколоткам девицы, и она окончательно свихнется.

«Я вижу здесь лишь разврат, асфиксию и убийство», — скажет позже Вернер Херцог о джунглях, в которых ему дважды довелось снимать Кински. Херцог — один из режиссеров того немецкого молодого кино, что на рубеже 1960–70-х нанесет-таки ФРГ на фестивальную карту мира. Однако одним из признанных лидеров этого кино он станет, лишь когда затащит в свои истории Кински. Херцог не скрывал, что сама идея снимать фильмы пришла к нему после того, как в детстве он увидел Кински в сцене пробуждения в фильме «Дети, мать и генерал» (1955). Капрал, конвоирующий новобранцев на поля гитлеровских сражений, засыпает за столом в перевалочном пункте. Когда утром его тормошат, Кински отрывает лицо от столешницы — и мы видим сплюснутую по бокам голову существа, будто вытянутого щипцами из мира, куда отсюда ходу нет, где птеродактили и хвощи. Секунда, и привычка берет верх — капрал натягивает картуз и принимается командовать. Это действительно одна из выдающихся секунд актерской игры в кино.

Херцог не просто увлек Кински снимать их первый фильм, «Агирре, гнев божий» (1972), в джунгли Перу с удавами и крысами. Он увлек его вместе с сюжетом «Синей руки», по которому один из братьев истреблял свой род и приближенных ради единоличного распоряжения наследством. Подобным образом конкистадор Лопе де Агирре истребит не только индейцев, но и испанцев, и весь свой отряд, даже родную дочь, в погоне за золотом инков. Кински стал для Херцога той печатью, что он сорвал с подсознания европейского кинематографа — всех этих убогих «крими» по Уоллесу, фильмов секса и садизма Хесуса Франко, в которых Кински довелось побывать и маркизом де Садом, и Джеком-потрошителем. Херцог выпустил его на волю арт-хауса джинном и послом этого подсознания, прорубив его демонам дорогу в респектабельное кино.

В доспехах поверх солдатских рейтуз и с длинными белыми патлами Кински-Агирре выглядит, как одна из тогдашних звезд глэм-рока. Не случайно в другом фильме тандема Херцог-Кински, «Фицкарральдо» (1982), актер возьмет роль, соединившую двух ранее задуманных персонажей Херцога, одного из которых уже было начал играть Мик Джаггер. В «Носферату» (1978) Херцог даст Кински заглавную роль вампира, в коей Хесус Франко тому отказал, снимая своего «Графа Дракулу» (там Кински остался всего лишь его бессловесным зомби), а «Войцек» (1979) о безумном служаке будет представлять собой развернутый моноспектакль того самого капрала, чей момент пробуждения стал для Херцога моментом пробуждения в нем будущего режиссера.

Итак, с Кински подсознание кино вырвалось в его парадную: бюджеты, рекламные кампании и даже критические оценки иных фильмов ужасов, секса и садизма говорят сами за себя. Но уже в 1970-х змеиная ползучесть, которую демонстрировал за респектабельными манерами и безукоризненными костюмами Кински в «Синей руке», будет востребована в таком многозвездном французском политическом детективе как «Смерть негодяя» (1977). Кински в бутылочном вельвете и кепи, пригласив Алена Делона на охоту и для наглядности показывая, как «случайная» пуля подстрелила одного из его знакомых, держит себя с идолом французского кино почти ласково, подобно морю, которому нет нужды поднимать девятый вал, чтобы напомнить моряку, сколь легко и внезапно оно крошит корабли и бросает их экипажи на съедение подводным тварям. Рисунок роли, нащупанный Кински в «Синей руке» и развитый в еще одной ленте по Уоллесу, «Лицо во тьме» (1969), пересажен им на благополучную почву уважаемого в 1970-х жанра политического триллера уважаемой французской кинодержавы совершенно без изменений.

Перемену, которую Херцог совершил при помощи Кински в ценностной иерархии кинематографа, вряд ли можно счесть благотворной. Играя в ранних крими убийц-психопатов, актер создавал впечатляющие этюды в жестких рамках развлекательного жанра, а его герои были неизменно разоблачены и обречены видеть небо, как таким и полагается — в клеточку. С Херцогом неуправляемая энергия актера вырвалась наружу, сметая жанровый канон, а психопатия стала основным содержанием, да и стилем фильмов. Увы, благодаря тем фильмам сегодня мы не только вынуждены смотреть детективы, где пьянство и депрессия уже самих сыщиков преобладает над интригой, но и наслаждаться обществом, где заявления типа «у меня паническая атака» являются не только достойным поводом не выйти на работу, но и призваны вызвать у нас к заявителю оного чуть ли не почтение.

Однако справедливости ради, не Херцог первым начал этот переворот. Запальщиками выступили создатели спагетти-вестернов. Дело в том, что немецкая студия «Риальто-фильм», снимавшая цикл по Уоллесу, параллельно делала и другой цикл — вестернов про индейца Виннету по книгам немца Карла Мая, почти графоманским подражаниям Фенимору Куперу. Как и в американских вестернах, в них были ковбои и индейцы, были прерии и скалы, но снимались они в Доломитах, а общий румяный задор этих цветных широкоформатных картин напоминал по своему накалу скорее третий день Октоберфеста, нежели вольную, но и рискованную авантюру завоевания Дикого Запада.

В ленте «Виннету, сын Инчу-Чуна» (1964) Кински играл прихвостня главного злодея, так, что за его узкими плечами и злодей, и Виннету, и Доломиты скукожились до картонной декорации. На полторы головы ниже всех прочих исполнителей, включая девиц, Кински в своей кожаной бахроме демонстрировал опасную грацию грызуна, способного впиться в шею насмерть, стрелял в спину и вообще вел себя ровно как Таракан из стихотворной сказки Корнея Чуковского. Тараканьей же выживаемостью он был оснащен: «Индейцы усадили меня на лошадь и завязали мне глаза. Солнце жгло мне левое ухо, и я понял, что мы едем на юг. Я сосчитал 900 лошадиных шагов и понял, что там у них какое-то убежище». Цветное изображение и енотовая папаха, с которой его герой не расставался, подчеркнули странную красоту, которую сообщали его совиному лицу прозрачные голубые глаза.

В спагетти-вестерне Дамиано Дамиани «Золотая пуля» (1966) эти глаза совершают гипнотическое танго с парой других прозрачных глаз — только зеленых. Зеленые принадлежали Джану Мария Волонте, вместе с Кински они играли братьев. Дихотомия голубого и зеленого, наивности и ревности (шекспировское «чудовище с зелеными глазами), подарила голубоглазому Кински редкую в его фильмографии роль народного героя. Но и она была доведена до абсурда, на этот раз — плакатного. По сюжету, его персонаж — католический монах, который сражается за мексиканскую революцию. Когда в сутане, с четками он вскакивает на крепостную стену и, крикнув: «За все ваши прегрешения, во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!», бросает в солдат зажигательную смесь — это был тот еще рок-н-ролл. Спагетти-вестерн умыкнул Кински со школьного двора, где сопляки играли в Виннету, и водрузил на арену стадиона, где балдели солдаты сексуальной революции. Не замечая, что революционную романтику дамианиевского Кински Серджо Корбуччи в «Великом молчании» подменил на циничную опустошенность.

Тем временем Кински старел. Пока Херцог наслаждался, используя Кински для дестабилизации жанровых структур, актер явно страдал от утраты своей красоты, которую ему дал оплакать щедро загримированными глазами стареющего театрального актера Анджей Жулавский в ленте «Главное — любить» (1975). Фильм, сочувствующий тем кругам, в которых прежде, в лентах по Уоллесу, рождались отвратительные преступления, принес первую в истории премию «Сезар» Роми Шнайдер — за роль актрисы, подвизающейся в итальянских фильмах секса, садизма и ужасов, как раз тех, где была вотчина Кински. Сам Кински здесь, изображая своего героя-актера на сцене, получил возможность сыграть Ричарда III — в доспехах Агирре, который так же горбился.

Здесь же актер единственный раз нарушил неизменный пункт своего контракта — не сниматься обнаженным. Совершенно голый 60-летний Кински вылезает из-под двух храпящих размалеванных проституток и плачет у окна, содрогаясь обвисшим задом и слабыми ляжками старика. В отличие от дураков, аплодировавших Херцогу в Канне, Кински прекрасно понимал, как выглядит кино подсознания, будучи вытащенным под софиты авансцены. Как вампир на свету.

источник https://seance.ru/articles/kinski-100/

Показать полностью 10
11

«Рядовой Мел»: портрет пародиста в юности — Об автобиографии Мела Брукса⁠⁠

Серия ЖЗЛ

28 июня этого года выдающийся голливудский режиссер-комик Мел Брукс отметил столетний юбилей и сделал это не по ту сторону реальности, а на нашей грешной земле.

Молодой Франкенштейн (1974) Young Frankenstein | Режиссер Мэл Брукс

Это прекрасный повод прочесть избранные места из его автобиографии All About Me! My Remarkable Life in Show Business? Тем более что сам создатель «Молодого Франкенштейна» (1974) и «Космических яиц» (1987) совершенно не против, чтобы его мемуары распространяли все кому не лень. По просьбе «Горького» эту задачу взял на себя Глеб Колондо.

Мелвин Камински, более известный как Мел Брукс, родился 28 июня 1926 года. И вот за окном уже 2026 год, а он по-прежнему с нами. И даже, судя по недавнему документальному мини-сериалу «Мел Брукс: 99-летний человек» (2026), вполне бодр и деятелен, шутит, смешно надувает щеки и показывает язык. Дай Бог здоровья.

Брукс считает себя прежде всего писателем, несмотря на то, что свою первую книжку он написал, когда ему было уже за 90. До того были только драматургические тексты, которые принесли их автору множество наград, включая «Оскар» за сценарий фильма «Продюсеры» в 1969 году.

В 2020 году, скучая на самоизоляции, Брукс по совету сына, писателя Макса Брукса, взялся записывать истории из жизни — получилась книга All About Me! My Remarkable Life in Show Business. И хотя ее не издавали на русском языке, несложно отыскать текст в интернете и попытаться пересказать самостоятельно хотя бы отдельные заинтересовавшие части.

Поскольку творческую биографию Брукса можно изучать по доступным фильмам, сериалам и сценическим выступлениям, наибольший интерес представляет первая часть книги, в которой он пишет о детстве, юности, службе в армии и участии во Второй мировой войне. Давайте почитаем вместе. Не зря же маэстро призывает в предисловии:

«Выкладывайте все! Расскажите всем! Пусть все ваши знакомые услышат обо всех ужасных вещах, которые я совершил. Кричите об этом на каждом углу!»

Как скажете, мистер Брукс.

Страна хеппи-эндов

Мел Брукс вырос в Бруклине во времена Великой депрессии в небогатой еврейской семье: он сам, трое старших братьев и мать-одиночка Кейт. Ее мужа и отца семейства Макса Камински не стало, когда Мелу было два года. Позже с присущим ему черным юмором он комментировал это, придя в качестве гостя в одно из многочисленных вечерних телешоу.

«ВЕДУЩИЙ: Когда вам было два года, вы потеряли отца.

БРУКС: Это неправда. Я не терял отца.

Недоуменное молчание в студии.

БРУКС: Мой отец умер. Если бы он потерялся, мы бы просто отправили людей на его поиски.

Всеобщий нервный смех».

Помимо шуток, на которые Мел был горазд с пеленок, в детские годы его спасало кино. В автобиографии он пишет:

«Я с нетерпением ждал субботнего утра. Кинотеатры открывались в десять часов — в это время мы с ребятами уже были там. За одну маленькую десятицентовую монету можно было получить два полнометражных фильма, сериалы, гонки, кинохронику, мультфильм и анонсы будущих премьер. Это было волшебство. Мы сбегали из реального мира (в котором были ужасные вещи, например домашние задания) и попадали в страну хеппи-эндов, где мечты сбывались. Ничто не могло сравниться с кино».

Сегодня поход в кино стоит дороже, но отправиться в отпуск в страну хеппи-эндов, потешив тем самым уставшую от реальности психику, можно и дома, благо старых голливудских фильмов в интернете навалом. Если говорить о конкретных именах, Брукс в те годы предпочитал поднимать настроение картинами с Фредом Астером, комедиями братьев Маркс и короткометражками с участием «Трех балбесов».

Франкенштейн в Бруклине

А вот с ужасами следует быть поосторожнее. Знаменитого «Франкенштейна» (1931) Джеймса Уэйла с Борисом Карлоффом в главной роли маленький Мел Камински увидел, когда ему исполнилось пять. В тот же вечер, перед тем как пойти спать, мальчик потребовал закрыть в доме окна, потому что иначе монстр Франкенштейна «поднимется по пожарной лестнице, схватит меня за горло, убьет и съест!»

Стояло жаркое лето, держать окна закрытыми было невозможно, и Кейт стала успокаивать сына:

«Хорошо, Мел, предположим, что монстр действительно решил тебя съесть. Но ты подумай, сколько хлопот ему придется пережить, чтобы добраться из Европы до Бруклина. На поезд или в автобус его не пустят, автостоп тоже исключается — никто не посадит чудовище в свой автомобиль. Допустим, он нашел лодку и доплыл до Нью-Йорка. Но он ведь не знает, как работает метро, а если станет спрашивать людей, те просто убегут от него без оглядки! И даже если он в конце концов объявится на нашей улице, он будет так голоден с дороги, что, скорее всего, влезет в окно первого этажа и съест всех Ротштейнов из квартиры 1а. После этого у него не будет никаких причин забираться по лестнице на пятый этаж, чтобы есть еще и тебя».

Много лет спустя, работая над фильмом «Молодой Франкенштейн» (1974), Брукс проделал то же самое — деконструировал готический сюжет, переведя его на бытовые рельсы и обратив страх в смех. Вероятно, прямиком из маминого рассказа в сценарий перекочевал поезд, на котором ученый добирается из Америки до Румынии («Остановка Нью-Йорк, следующая остановка Трансильвания»). И маленькая девочка, которая после встречи с чудовищем не погибает, как это было у Уэйла, а оказывается прямо в своей кроватке, где спокойно засыпает.

Политика открытых окон

Когда Мелу было шесть, он захотел в туалет среди ночи. Казалось бы, ничего такого, но в большой семье это может привести к комическим казусам.

«Мой брат Берни был в ванной, поэтому я постучал в дверь и закричал: „Берни! Я хочу писать! Я хочу писать! Я хочу писать!“

Из-за двери донеслось: «Занято! Занято! Занято!»

Похоже, он там не писал, а делал кое-что посерьезнее — можно было не рассчитывать на то, чтобы попасть внутрь. Какие еще есть варианты? Раковина! Но я слишком мал, чтобы до нее дотянуться. И как назло рядом нет ни ведра, ни другой подходящей емкости. Я в отчаянии. Я больше не могу терпеть, мне кажется, что я сейчас лопну. Что же делать, что же делать…

А! Знаю!

Я вижу открытое окно. Быстро подбегаю и писаю прямо в него, выполняя идеальную дугу.

Я начинаю петь песню «Cheek to Cheek» Ирвина Берлина: Heaven, I’m in heaven… and my heart beats so that I can hardly speak».

Все шло прекрасно, пока мальчик не услышал взволнованный шум. Глянув вниз, он обнаружил под окном маму и всех соседей, которые уже успели немного промокнуть.

Брукс вспоминает, что в те времена в Бронксе действовала «политика открытых окон» — семьи заботились друг о друге и приглядывали за соседскими детьми. Но маленьким свободолюбивым шалунам такая политика иногда выходила боком.

Надо сказать, что эта история подозрительно напоминает эпизод из почти любой комедии Мела Брукса. Одно из двух: либо Брукс с детства жил по законам фарсовой драматургии, либо, работая над автобиографией, он предпочел не менять профессию, оставаясь комиком, а не историком. Ведь это логично: каждый должен заниматься своим делом.

Игрушечное ограбление

Став чуть старше, Мел как-то раз напал с оружием на магазин, в котором это же оружие предварительно украл.

Вместе с друзьями Мелвин Камински любил заглядывать в магазин Woolworth, где все стоило по пять и десять центов. Для бруклинских ребятишек 1930-х это были большие деньги, и чаще всего они предпочитали избегать неприятной процедуры оплаты. Это называлось не «украсть», а просто «взять». Пойдем, мол, возьмем что-нибудь — например, йо-йо, свисток или маленькую шоколадку.

Однажды в Woolworth выставили игрушечную копию револьвера киноковбоя Роя Роджерса. Такой под куртку не заныкаешь, и Мел, будучи не в силах совладать с желанием стать таким же крутым, как черно-белый парень с большого экрана, придумал сложнейшую преступную схему: снять свитер, бросить свитером в пистолет, поднять свитер с пистолетом, покинуть магазин.

Сперва все шло гладко, но на выходе из магазина «ковбой» был схвачен за шиворот. Слезные мольбы пощадить «безотцовщину» ни к чему не привели — актерский талант Брукса в то время еще не был достаточно прокачан. И тогда будущий автор пародийного вестерна «Сверкающие седла» (1974) решился на отчаянный шаг:

«Я полез в свитер, вытащил игрушечный пистолет и крикнул: „Отойди, или я тебе голову прострелю!“ Продавец увидел пистолет и отскочил назад. Я побежал что есть духу и выскочил из магазина. Я больше туда не возвращался и надеялся, что он не запомнил моего лица. Скорее всего, продавец жил не в нашем районе, а приехал на работу из Квинса или откуда-то еще».

На этом с криминальной карьерой было покончено. А вот свитер еще доставил своему владельцу хлопот: однажды во время игры в стикбол Мел снял его и, чтобы не стащили, спрятал под большим крылом припаркованного неподалеку «Шевроле» 1936 года. Кто ж знал, что пока идет игра, «Шевроле» заведется и уедет вместе со свитером. Пришлось Мелу потом бегать за автомобилем по всему Бруклину — насилу удалось отловить. Если мы чему и можем научиться из автобиографии Брукса, так это тому, что нам следует быть очень осторожными со свитерами.

Храбрые ребята

В 1944 году Мелвина Камински призвали в армию США, где доверили уже настоящее оружие. Но результат почему-то все равно получился смешной.

«Однажды я был в патруле со своим взводом, и мы нашли ящик с немецкими винтовками возле старого железнодорожного пути. И конечно же, рядом с ними лежал ящик с патронами. Поэтому мы устроили соревнование. На телефонных столбах были развешаны белые керамические изоляторы, и каждый, кто сбивал один из них, получал по доллару от каждого. У меня это неплохо получалось. Я заработал около двадцати одного доллара, когда вдруг по радио прозвучал приказ: „Немедленно возвращайтесь на базу!“»

Вернувшись, Мел и его взвод обнаружили, что база стоит на ушах. Командир роты сообщил, что армейская связь прервана — «вероятно, нацисты повредили провода». Похоже, стрельба по телефонным столбам оказалась плохой идеей.

Выход из положения был очевиден: рядовой Камински и его товарищи тут же вызвались отправиться на поиски вражеских снайперов. Командир проводил их, смахивая от гордости скупую слезу, — отрадно сознавать, что под твоим началом служат такие храбрые ребята.

Разрушение четвертой стены

В другой раз повезло меньше — веселому вояке поручили управление грузовиком, не объяснив, как на такой машине нужно правильно поворачивать:

«Оказывается, когда едешь на грузовике и собираешься повернуть, нужно немного сместиться в сторону, чтобы задние колеса следовали за передними, оставляя достаточно места для завершения поворота. И вот я подъезжаю к повороту рядом со штаб-квартирой лагеря. Не задумываясь, резко поворачиваю руль. Слышу грохот, чувствую толчок и поворачиваюсь. Вижу капрала, который сидит за своим столом в штабе, любуясь внезапно открывшимся видом на голубое небо и гадая, куда это подевалась его четвертая стена — та стена, в которую врезалась задняя часть грузовика».

«— Ну и как, нравится вам в армии? — спросил капрал.

— А что?

— Надеюсь, что нравится, потому что вы будете служить в ней всю оставшуюся жизнь, возмещая причиненный ущерб. При зарплате рядового вы сможете окупить его примерно за сто лет».

Угрозу капрал не сдержал, но Брукс так впечатлился, что отмахал озвученный вековой срок и как будто останавливаться не собирается, — вот что значит дисциплина. Правда, аккуратнее он при этом не стал: редкий фильм Мела Брукса обходится без разрушения четвертой стены.

Пережить День Победы

Солдаты — народ такой: воевать так воевать, праздновать так праздновать. В обоих случаях лучше быть начеку. Накануне Дня Победы Мел Камински получил предложение от сослуживца отметить завершение войны нестандартным, но, как оказалось, разумным способом.

«В начале мая 1945 года моя часть дислоцировалась в небольшом немецком городке Баумхольдер на юго-западе Германии. Мы занимали небольшую немецкую школу. Со мной был сослуживец по имени Ричард Голдман, который позже стал известным налоговым юристом. Ричард был очень умным. Намного умнее меня. Потому что в День Победы, в тот славный день, когда война в Европе закончилась, он отвел меня в подвал школы и показал мне несколько сухих пайков и бутылку вина, которые он раздобыл для нас.

— Это еще зачем?

Голдман объяснил:

— Кажется, что стрельбе конец и можно отложить оружие. Но завтра, когда официально объявят о Дне Победы, все сойдут с ума и на радостях начнут палить в воздух. В состоянии эйфории они забудут о том, что все, что поднимается вверх, по закону тяготения должно падать обратно, и пули просыплются сверху градом на всех, кто внизу. Поэтому мы проведем следующие двадцать четыре часа в этом подвале, променяв радость победы на банальную возможность выжить».

Брукс подытоживает: «Благодаря проницательности Ричарда Голдмана я все еще здесь».

Песни из плена

Все четверо сыновей Кейт Камински участвовали во Второй мировой — и все вернулись живыми. Правда, один из них, Ленни, попал в плен, где находился девятнадцать месяцев. Оттуда Ленни умудрился передать родным пластинку с записью песни в своем исполнении.

«Красный Крест отправился к военнопленным и сделал замечательный поступок: они записали их голоса и отправили эти записи их близким домой. Ленни очень любил петь, поэтому он записал песню под названием „Скучаю по тебе“. Моя мама каждый вечер включала эту маленькую картонную пластинку и плакала. Каждый вечер! Наконец я сказал: „Мама, все-таки Ленни жив, так что, может быть, иногда можно просто подержать пластинку в руках? Может, необязательно включать ее так часто? Я уже не могу слышать, как он поет!“

Мы очень любили Ленни, но, если честно, он немного фальшивил».

Желтые уши

В 1966 году Мел Брукс проходил медосмотр. Медсестра, заглянув во все необходимые места и наконец добравшись до ушей, воскликнула:

— Мистер Брукс, я встречала много ушей, но никогда не видела, чтобы они были такими желтыми внутри! У вас была желтуха или какое-нибудь другое заболевание в детстве?

— Нет-нет, это не болезнь. Это сигареты Camel.

«В начале службы нам пришлось пройти базовый инструктаж по работе в артиллерийском расчете. Две недели мне предстояло терпеть невероятно громкие взрывы гаубиц. Но мне повезло: один из младших командиров дал мне отличный совет.

Он сказал: „Слушай, дружище, беруши, которые вам выдали, никуда не годятся. Тебе просто нужно разломить сигарету пополам, туго свернуть концы и засунуть их в уши. Это лучшее средство от громкого звука“.

И он был прав! Я пережил эти две недели, не повредив барабанную перепонку.

Меня демобилизовали в 1946 году. Двадцать лет спустя мои уши все еще были ярко-желтыми от сигарет Camel. Что ж, наверное, это небольшая цена за то, что я не потерял слух».

Считать эту историю продакт-плейсментом или антирекламой Camel — решайте сами.

Хеппи-энд

Февраль 1945 года. Рядовой Камински в Нормандии. Его с товарищами разместили в фермерском доме с радушными хозяевами, супружеской парой и их сыном Анри.

«Фермер и его семья были очень любезны. По двору на трехколесном велосипеде катался маленький мальчик по имени Анри; он подружился со мной и всюду меня искал. Наверное, потому что я угощал его жевательной резинкой и шоколадом. Он все время звал меня по имени: „Рядовой Мел, рядовой Мел!”»

Тридцать пять лет спустя Брукс, работавший в то время в качестве продюсера над фильмом «Человек-слон» (1980) Дэвида Линча, волею случая вновь оказался в Нормандии и вздумал навестить тот самый фермерский домик.

«Фермерский дом был перекрашен, кое-что изменилось, но в целом он был таким же, как в те дни, когда я носил военную форму. Я постучал в дверь. Она открылась, и в дверном проеме предстал огромный мужчина с большой черной бородой. Я сказал на ломаном французском: „Я был солдатом в сорок пятом, служил здесь, жил в спальне наверху“. Его глаза расширились, он тяжело сглотнул и крикнул: „Боже мой! Рядовой Мел?“

А я ответил: «Малыш Анри?» Он порывисто обнял меня и чуть не раздавил своими огромными, медвежьими ручищами. За время моего отсутствия малыш Анри успел немного подрасти.

Это был один из лучших дней в моей жизни. Анри показал нам окрестности. Он угостил нас всевозможными мясными деликатесами, сыром и поднял тост, разлив по бокалам великолепный французский яблочный бренди, которым славится Нормандия, — кальвадос».

Прекрасный финал для фильма о юных годах Мела Брукса, который, возможно, однажды кто-нибудь захочет снять. По настроению он будет немного похож на фильм Владимира Мотыля «Женя, Женечка и „катюша“» (1967), только со счастливым слезливым концом.

Если, конечно, не считать послесловия.

Послесловие

Завершая воспоминания о войне, Брукс замечает, что армия способна научить твердо стоять на собственных ногах. Правда, добавляет при этом: «Конечно, если удастся остаться в живых».

источник https://gorky.media/reviews/ryadovoi-mel-portret-parodista-v-yunosti

Показать полностью 5
11

Иной способ существования — о жизни и творчестве Резо Габриадзе⁠⁠

Серия ЖЗЛ

29 июня исполнилось 90 лет со дня рождения Резо Габриадзе, грузинского драматурга, режиссера, скульптора, художника, писателя, а лучше сказать просто – замечательного выдумщика.

Мультфильм-биография Знаешь, мама, где я был? (2017) по рассказам Резо Габриадзе | Режиссер Леван Габриадзе

Он был сценаристом фильмов «Не горюй!», «Мимино» и «Кин-дза-дза!» Георгия Данелии и автором популярных в советское время короткометражек о дорожных рабочих Бесо, Гигле и Авессаломе. Габриадзе – один из отцов феномена грузинского кино, славного своим теплым юмором. А еще он создал Тбилисский театр марионеток, подарил Петербургу памятники Чижику-Пыжику и гоголевскому Носу майора Ковалёва. Габриадзе не просто украшал мир своим творчеством, он показывал современным людям, задыхающимся в тревожной беготне, что жизнь может быть совсем другой: неспешной, доброй, красивой.

Сын Колхиды

Габриадзе сам по себе был украшением этого мира, персонажем сказки: напоминавший очень застенчивого медвежонка, он негромким и всегда немного грустным голосом рассказывал свои необычные истории. На всё он смотрел с какого-то особенного, неповторимого ракурса.

То, что известно о жизни Габриадзе, напоминает случаи из его фильмов, мультфильмов и спектаклей. В них каждая маленькая деталь имеет вес, совершенно заурядные, казалось бы, события обретают космический масштаб, а печальное не отличить от смешного. Это не потому, что Габриадзе придумал свою жизнь, а наоборот – потому что материал для сценариев и пьес он брал из собственной жизни и того, что замечал вокруг.

Он родился в Кутаиси, который считал не просто грузинским городом, а наследником древней Колхиды, местом легендарным. Полное его имя Реваз, а Резо – уменьшительная форма, но в Грузии уменьшительная форма не считается умаляющей достоинство человека, она скорее способ снизить градус официозности.

О своем детстве Габриадзе, будучи уже стариком, рассказал в полнометражном мультфильме «Знаешь, мама, где я был?» (2018), который снял его сын Леван (широкой публике он известен как исполнитель роли Гедевана Александровича в «Кин-дза-дзе!»).

Герой этого мультфильма, нарисованного самим Габриадзе, – тщедушный мальчик Резо, с испугом и восхищением муравья глядящий на огромный и суровый мир, где каждый на улице норовит пнуть его сапогом – просто так, из непонятной злости. Но эта злость, как и война и разруха, не делает мир для Габриадзе плохим. Мир всё равно захватывающе интересен, просто маленькому человеку надо научиться в нем жить, уворачиваясь от пинков и стараясь противопоставить этому что-то хорошее.

Письмо для разбойника

Габриадзе обладал даром видеть прекрасное там, где прочие замечают только горести. Например, он говорил: «Что такое детство? Самое прекрасное в нем – температура от 38 до 40, и вы не идете в школу, и мать стряхнула крошки с простыни, и холодная простыня, и вы спешите, прижимаете книгу к груди, ложитесь и уходите куда-то... Божественный грипп моего детства! Сколько ты мне дал!»

Габриадзе возвращает нам это детское восприятие жизни, когда человек еще не успел усвоить взрослое «как надо» и «как не надо» и открыт любому опыту.

Убежищем Резо-подростка стала городская библиотека, куда мальчишки вообще-то боялись заходить, опасаясь прослыть среди хулиганистых сверстников «ботаниками». Но тяга Резо к литературе была сильнее страха – и он ходил в библиотеку тайком, чтобы читать Жюля Верна, Эдгара По, Марка Твена, Гоголя.

Однажды на пороге этого культурного заведения возникла устрашающая фигура местного бандита Адрахнии. Единственный посетитель, крошечный Резо, вжался в стол, когда бандит направился прямо к нему. Но Адрахния появился, чтобы попросить мальчика сочинить романтическое письмо его возлюбленной. Представитель мира криминала здраво рассудил, что в библиотеке он наверняка найдет достаточно грамотного человека для такого ответственного задания.

Резо написал письмо – и это был не только его первый писательский опыт, но и опыт познания силы творчества. Ему, физически слабому и беззащитному существу, удалось сделать то, что было не под силу грозному разбойнику, грозе Кутаиси. В его маленькой руке было всё счастье этого страшного человека.

Правнук Родена

Другим большим впечатлением детства Габриадзе был театр. Дом, где жила его семья, населяли актеры кутаисского театра, и они брали малыша с собой на спектакли. Правда, Резо вскоре проявил склонность смеяться очень заразительным смехом в самых неподходящих местах представления. После того как он сорвал таким образом пару спектаклей, в театре ему были уже не очень рады.

Увидев, что их сын любит рисовать и лепить, родители отвели Резо учиться в мастерскую местного скульптора Валериана Мизандари. Эта фамилия хорошо знакома всем, кто любит «Мимино», но еще больше деталей из жизни своего учителя Габриадзе перенес в фильм «Необыкновенная выставка» (1968), который Эльдар Шенгелая снял по его сценарию.

Лирическая комедия Необыкновенная выставка (1968) Режиссер Эльдар Шенгелая

Как и главный герой «Выставки», Мизандари был талантливым скульптором, всю жизнь мечтавшим о подлинном творчестве, но по факту делавшим только могильные памятники. И так же, как у главного героя, в его мастерской всю жизнь пролежал огромный кусок мрамора, из которого он мечтал однажды высечь великую скульптуру, да так и оставил его нетронутым.

Габриадзе говорил, что учитель скульптора Мизандари учился у великого Родена, поэтому себя он в шутку называл правнуком Родена. Конечно, подготовка у Мизандари очень пригодилась Резо, когда он стал собственноручно делать куклы для своего театра.

«Самостоятельная речь»

После окончания школы Резо продолжил работать с камнем, но не так, как можно было подумать: пошел на стройку. И был рабочим не один год, в частности месил бетон на строительстве Ингурской ГЭС. Параллельно поступал то в один, то в другой институт. По словам Габриадзе, целью такой хаотической учебы было избежать призыва в армию. В конце концов один вуз он все-таки окончил – Тбилисский государственный университет по специальности «журналистика». К тому времени Габриадзе было уже почти 30 лет.

Репортер, писатель и фотограф Юрий Рост познакомился с Габриадзе именно в его газетный период. «Я его увидел, когда работал в "Комсомольской правде": он пришел как молодой журналист и очень странно разговаривал. У него была какая-то самостоятельная речь. Знаете, никаких привычных, записных образов. Он все истории рассказывал, как сказку, и позже все они воплотились в фильмах и текстах», – вспоминал Рост.

Хотя Резо не был похож на типичного журналиста, вряд ли кто-нибудь мог предположить, что пройдет всего несколько лет, и он станет соавтором фильма «Не горюй!», который, среди прочих, всем сердцем полюбит Федерико Феллини.

Можно сказать, что в кино Габриадзе попал почти случайно. Как рассказывал сам Резо, он шел за пивом, когда его окликнула одна знакомая, знавшая его как талантливого рассказчика, и за руку отвела в Министерство культуры Грузинской ССР. Чиновники в министерстве были в панике из-за того, что не выполнили спущенный из центра указ направить от своей республики в Москву кого-нибудь для учебы на Высших курсах сценаристов и режиссеров. Поэтому Резо они приняли с распростертыми объятиями.

На курсах преподавали Герасимов, Тарковский, Каплер. От Ленинграда туда направили учиться писателя Андрея Битова, и Битов с Габриадзе очень подружились и всю жизнь что-то делали вместе. У них несколько проектов, связанных с Пушкиным, например фантастический «Пушкин за границей» – мечта о том, как бы поэт мог путешествовать по Европе, если бы царь его туда отпустил. Габриадзе как график оформил несколько битовских книг. Об их замечательном сотворчестве режиссер Ася Гусева сняла в 2021 году документальный фильм «Пушкин. Битов. Габриадзе. Побег».

«Я увидел Резо впервые на улице Руставели, что в Москве. Под одной мышкой у него был "Дон Кихот", под другой – "Письма Ван Гога". Он с ними не расставался. Он знал, что это хорошо», – вспоминал Битов. О «Дон Кихоте» Габриазде говорил, что, упомянув эту книгу перед Богом, человек сможет оправдаться за бесцельно прожитую жизнь: по крайней мере, он читал Сервантеса.

От пива к шампанскому

Вернувшись в Тбилиси с дипломом сценариста, Габриадзе снова попал в счастливое стечение обстоятельств. На студии «Грузия-фильм» сменилось руководство, и новый директор благоволил всевозможным экспериментам. Так появились первые фильмы Отара Иоселиани и уже упомянутая «Необыкновенная выставка» Шенгелаи. С этих картин началась новая волна грузинского кино, его золотой период.

Затем еще один счастливый случай. Москвич Георгий Данелия, прославившийся фильмом «Я шагаю по Москве», задумал делать картину по мотивам романа французского писателя Клода Тилье «Мой дядя Бенжамен», но на грузинском материале. И отправился в Тбилиси искать походящего сценариста.

Друг посоветовал ему навестить студию «Тбилиси-фильм» в тот день, когда туда привезут свежее пиво – по такому случаю все творческие работники точно будут в сборе.

Данелия так и сделал, а первым за пивом явился Габриадзе. Они легко нашли общий язык, более того, оказались братьями по разуму. Вместе с композитором Гией Канчели, писавшим музыку ко многим фильмам Габриадзе и Данелии, они составили бесподобное творческое и дружеское трио. У них было нечто общее: три грустных грузина, сочиняющих светлые гимны жизни.

«Фантазия Резо Габриадзе подобна шампанскому. Она постоянно бурлит, пенится и рождает новые идеи с такой же легкостью, как вино выбивает пробки из бутылок. Причем вереница "бутылок" нескончаема, будто на конвейере, а пробки неизменно вылетают с оглушительным хлопком и с каждым разом все выше», – говорил Канчели.

«У Резо особый взгляд на мир. Когда он после перестройки приехал в Москву и его спросили, изменилась ли столица, он сказал, что да, очень. Стало намного меньше воробьев и намного больше генералов», – вспоминал Данелия.

В «Не горюй!» как нельзя лучше проявилась формула, выведенная Габриадзе: «Грузин может положить цветок на могильную плиту, под которой погребена его мечта, а затем улыбнуться продолжающейся жизни». Современник Резо философ Мераб Мамардашвили называл это свойство «веселым трагизмом».

Побег из кино

Габриадзе не стал постоянным соавтором Данелии, вместе они сделали всего четыре картины, зато какие. Режиссер обращался к другу только в особых случаях. Следующий после «Не горюй!» особый случай настал почти через 10 лет – это была история о летчике Мимино, в которой снова проявился дар Резо передавать забавные и трогательные несуразности жизни.

В период между этими двумя картинами Габриадзе писал сценарии для фильмов, ставших золотой классикой грузинского кино: «Кувшин» (1971) Ираклия Квирикадзе, «Чудаки» (1973) Эльдара Шенгелаи, «Странствующие рыцари» (1975) Темура Палавандишвили. А с 1974 года «Грузия-фильм» начала выпускать серию комедийных короткометражек о приключениях трех строителей дороги: «Пари», «Термометр», «Бабочка», «Три рубля», «Три жениха» и другие. Габриадзе был человеком, придумавшим все эти приключения, а две киноновеллы – «Покорители гор» и «Лимонный торт» (обе 1977 года) – поставил сам.

Сотрудничая с разными режиссерами, Габриадзе, по словам Андрея Битова, создал особый тип кино, в котором первенствует сценарист, а не режиссер, как обычно. Габриадзе как автор – а он написал сценарии к трем десяткам фильмов – «не поглощен режиссером, а лишь, с большим или меньшим успехом, воплощен».

Но несмотря на признание, творческие успехи и приличный заработок, Габриадзе к концу 1970-х начал тяготиться кинематографом. Сам он объяснял уход из кино тем, что любит свободу, и когда даже приятное дело превращается в обязанность, он вынужден бежать. В другой раз говорил, что ему было сложно работать из-за того, что каждый сценарий нужно было согласовывать с «40 редакторами сначала в Грузии, а потом с 40 редакторами в Москве».

Мир кино многолюден и суетлив. Но театр в этом смысле немногим лучше. Сменить одно на другое всё равно что шило на мыло: «театр – шумное место, не менее страстное и общественное, там такие же конфликтные люди, как и я».

И тогда возникла идея театра марионеток. Если верить одной из разнообразных историй ее появления, однажды Габриадзе, будучи в Ленинграде, спрятался от дождя в помещении, которое оказалось фойе самого старого марионеточного театра в стране – имени Евгения Деммени. Его вдохновило то, что он там увидел. Прочитав эссе о марионетках немецкого романтика Генриха фон Клейста, Резо решил действовать.

На поводу у марионеток

При помощи друга и художника Тенгиза Мирзашвили Резо сделал свои первые куклы. Кукольная труппа зарождалась в его квартире, а в 1980 году тбилисские власти выделили Габриадзе половину старого полуразрушенного дома, которую он превратил в небольшой театр.

Театр сразу стал местом притяжения – потому что его основателем был не кто-нибудь, а Габриадзе, к тому времени уже легендарный драматург.

«Драматургия привела меня в такое место, где живому актеру уже делать нечего, – говорил Резо. – Хотя, если вы думаете, что деревянная кукла будет делать всё, что вы захотите, это не так. Скорее, это марионетка тянет вас за нитку, чем вы ее. Это очень серьезные актеры. И они очень много эмоций таят в себе».

Кукольный театр для Габриадзе стал аналогом мультипликации – жанра, позволяющего легко творить самые фантастические вещи. Сам он называл свои спектакли визуальной поэзией.

«Резо – великой фантазии человек. Он может доверять собственному воображению, оно точно. За ним все ангелы стоят. Надо сказать, что слова "фантазия" и "воображение" были как-то унижены за время советского примитивного материализма, а это очень точные вещи. Это то, что реально, в отличие от кондового реализма, который уродует действительность», – писал Битов.

Первыми спектаклями Габриадзе были «Альфред и Виолетта» и «Осень моей весны». Каждый выезд театра в большие города становился событием – в Театр на Таганке, МХАТ, БДТ было не пробиться.

Каждая новая постановка удивляла еще больше – начав со вполне традиционной истории большой любви в «Альфреде и Виолетте», Габриадзе всё дальше уходил от привычных форм и персонажей. Героем «Осени» стала находчивая птичка Боря Гадай, которая, чтобы помочь своей одинокой хозяйке, придумывает красть купюры из банка. «Рамона» рассказывает о любви двух паровозов. Персонажи «Сталинграда» не только люди, но и лошади, и муравьи.

Птичья свадьба

Кино не сразу отпустило Габриадзе: в середине 1980-х Данелия снова призвал его, чтобы сделать фантастический фильм «Кин-дза-дза!». Сценарий создавался тяжело. Когда он был сдан, Резо взвесил папки с бумагами, на которых были записаны не вошедшие в окончательный вариант сцены – они потянули на семь килограмм.

Спустя несколько лет он снова не смог отказать другу и помог Данелии сделать фильм «Паспорт» (1990), пророческую историю о тоскливой жизни на чужбине, но на этом Габриадзе поставил точку и больше в кино не возвращался.

Да и кино к тому времени уже не стало, точнее, большого советского кино с государственными бюджетами и хорошими гонорарами. И не только кино: в начале 1990-х после прихода к власти в Грузии Гамсахурдии Габриадзе, почувствовав себя лишним в родной стране, раздираемой свирепыми политическими страстями, закрыл свой театр и перевез его реквизит в Ленинград, ставший Петербургом.

У Габриадзе не было разделения между «работой» и «жизнью», и каждые гастроли его театра превращались в праздник, который не заканчивался с финалом спектакля. Поэтому, когда в 1980-х театр пустили за границу, в каждой стране возникал радостный культ театра Габриадзе.

Подыгрывая поклонникам, Резо превращал прощание с каждым городом в церемонию свадьбы, где самая восторженная поклонница спектакля «Осень моей весны» получала возможность выйти замуж за его персонажа – отважную деревянную птичку Борю. Говорят, в Испании такая свадьба закончилась курьезно: «невеста» всерьез разрыдалась, узнав, что ее «жених» – фактически многоженец.

Муравьи и паровозы

В трудные годы начала 1990-х Габриадзе позвали работать в Европе, причем не с куклами, а с «человеческими актерами». В Швейцарии он поставил спектакль «Какая грусть – конец аллеи», в Париже – «Кутаиси».

Но европейское благополучие, поначалу казавшееся столь привлекательным после постсоветской разрухи, вскоре стало тяготить художника: творить в комфорте, но вдали от друзей, оказалось очень тоскливо.

Он приехал в Россию, откуда поступило вроде бы заманчивое предложение возглавить Московский театр кукол, придя на смену скончавшемуся в 1992 году Сергею Образцову. Но Габриадзе был таким несистемным человеком, что его соприкосновение со столь солидной институцией не привело ни к чему хорошему и продлилось недолго.

Габриадзе возвращался из-за границы с большой идеей – поставить спектакль о Сталинградской битве. Желание сделать что-то подобное возникло, когда на День Победы в одном из французских городков Резо увидел поднятыми все флаги союзников, кроме одного – советского.

Так появилась постановка «Песня о Волге», которая позже стала называться «Сталинград». Мать-муравьиха, оплакивающая свою дочь, раздавленную солдатским сапогом, конь Алёша, влюбленный в цирковую кобылу, люди, попавшие в жернова страшной битвы, – Габриадзе, как всегда, предлагал посмотреть на знакомые события с совершенно новой точки зрения, при этом не выдумывая ничего сверхъестественного. Казалось бы – кукольный театр, сплошная условность, а зрители на этом спектакле рыдали.

На Фонтанке водку пил

Премьера «Песни» состоялась в 1996 году в петербургском Театре сатиры на Васильевском острове. К этому времени добрый волшебник Габриадзе подарил Петербургу несколько достопримечательностей. В 1994-м на набережной Фонтанки появился созданный им маленький памятник Чижику-Пыжику, известному персонажу городского фольклора. Идею Чижика подсказал друг Битов.

В следующем году – уже вещь покрупнее: мраморный памятник Носу майора Ковалёва, герою гоголевской повести. Доску с носом установили на Вознесенском проспекте, поскольку именно там в повести его впервые обнаружил в своем хлебе цирюльник.

С обеими скульптурами случились приключения, совершенно в духе Габриадзе. Чижика многократно воровали – спиливали около 10 раз. Каждый раз приходилось отливать новую птичку. Чтобы неповадно было красть, позже установили еще одного Чижика на глухой стене дома на Васильевском острове, высоко от земли. Добраться до него грабителям уже непросто, но и его крали.

Носов майора тоже получилось два. После того как первый, провисев год, таинственно исчез, на фасаде Музея городской скульптуры поместили его уменьшенную копию. А затем в одной из городских парадных нашли и похищенный оригинал – и вернули на место. Итак, два Чижика и два Носа. Носы Габриадзе, кстати, не следует путать с третьим памятником гоголевскому персонажу – Носу майора работы скульптора Тимура Юсуфова, – установленному во дворе филфака СПбУ в 2009 году.

Не обошел вниманием Габриадзе и одесский городской фольклор, сделав при содействии Михаила Жванецкого памятник герою анекдотов Рабиновичу. В Одессе Резо также курировал самодеятельный театр при больнице для детей с ДЦП: делал для него декорации, помогал с постановкой спектаклей.

Друг Пушкин

Во второй половине 1990-х Габриадзе вернулся на родину, где хаос начал сменяться порядком и снова возникла потребность в такой, казалось бы, необязательной, но на самом деле важной для полноценной человеческой жизни вещи, как Театр марионеток Габриадзе.

К возрожденному театру пристроили кафе «Не горюй» и сказочную, нарочито кривую башню с часами, ставшую одной из главных достопримечательностей Тбилиси. Всё делалось по эскизам и чертежам Резо; все изразцы, украшающие здание он изготовил собственноручно, как и каждую деталь кафе.

Габриадзе был из тех поколений грузин, для которых русская культура была столь же знакомой и почти такой же родной, как и грузинская. Из тех, кто строит между народами мосты, а не заборы. Как говорил знаменитый актер Георгий Харабадзе, когда в грузинских школах отменили изучение русского языка: «Дети не смогут читать Пушкина и Гоголя в оригинале. Кому от этого хуже – Гоголю, Пушкину?»

Габриадзе был увлечен Пушкиным – не только сочинениями, но и самой фигурой поэта. Кроме всего прочего, он считал Пушкина любимым художником, и в своей чернильной графике Резо подражал почеркушкам на полях рукописей русского гения.

Знаком особой любви Габриадзе к Пушкину стало и то, что он покинул этот мир в день рождения поэта – 6 июня, в 2021 году.

Последние два десятилетия жизни, пришедшиеся на новый век, Габриадзе регулярно бывал в России со спектаклями, выставками (он был не только графиком и скульптором, но и замечательным живописцем). К нему спешили журналисты как к человеку, знающему какой-то секретный рецепт доброй, нежной, сказочной жизни.

В космосе и на Земле

Юрий Рост охарактеризовал творчество Габриадзе «мечтами об ином способе существования». Иной способ – без привычных в нашем мире грубости, агрессии, жадности. Резо создавал пространство, в котором цвели красота, благородство, доброта.

Великой добродетелью человека он считал закомплексованность – то, с чем все так упорно борются. «Мне не милы незакомплексованные, мне они неинтересны ни по пластике, ни по выражению лица, ни по каким-либо другим признакам. В комплексах я вижу проявления души», – писал Резо.

Скромность и застенчивость – одни из главных черт героев мира Габриадзе. Они не отменяют смелости, героизма, подвигов, будь то решительные поступки Бенжамена из «Не горюй!» или дерзость и смекалка птички Бори из «Осени нашей весны».

Все рецепты подлинной жизни Габриадзе рассказал в своих произведениях. «Есть у меня одна фраза – можно сказать, заветная: я начинаю ею почти каждый свой сценарий. А фраза такая: "Эта история произошла давным-давно в маленьком черепичном городке…" В другой раз я ее немножко меняю: "В маленьком черепичном кособоком городке..."»

«Маленький», «черепичный», «кособокий» – очень важные для понимания философии Габриадзе слова. Не в гигантских, пафосных, дорогих хоромах хранится тайна его гармонии, а в скромном, желательно старинном, домишке, согретом душевным теплом.

«Я сторонник того, чтобы человек тихо-тихо прошел по жизни и ушел беззаботно. Так лучше. Хотя я уже изрядно наследил – своими фильмами, спектаклями, – сетовал Габриадзе. – Говорят, что всё сделанное и сказанное людьми улетает в космос и остается там навечно. Я не хотел бы встретить в космосе свои сочинения».

Может быть, в космосе есть вещи и поинтереснее, но здесь, на Земле, то, что оставил после себя Резо, будет согревать еще не одно поколение людей. Теперь Театр Габриадзе называется Театром имени Габриадзе, а руководит им сын нашего героя, актер и режиссер Леван.

источник https://profile.ru/culture/inoj-sposob-sushhestvovaniya-90-let-so-dnya-rozhdeniya-rezo-gabriadze-1875073/

Показать полностью 5 1
11

«Горек хлеб чужбины» — изгнанники, которыми гордится мировая культура⁠⁠

Серия ЖЗЛ

Среди тех, кто вынужденно переселяется в чужие края, всегда есть и люди искусства. Большинство бежит от глобальных потрясений – войн, революций, экономических и политических проблем, но среди множества похожих друг на друга печальных историй изгнания есть и очень неожиданные.

Марлен Дитрих в фильме Марокко (1930) Morocco | Режиссер Джозеф фон Штернберг

За «белых»

Одним из первых изгнанников от искусства был Данте Алигьери, автор «Божественной комедии», основоположник итальянской литературы, избравший для своего творчества родной язык вместо господствовавшей в Средние века латыни.

Данте родился в 1265 году во Флоренции – столице независимой Флорентийской республики. Италия в ту пору представляла собой не единое государство, а собрание разрозненных политических образований: самостоятельные города-коммуны вроде Флоренции, Венеции и Милана на севере, Неаполитанское королевство на юге, а в центре – владения Ватикана. Поскольку Ватикан хотел подчинить себе и другие земли, между римскими папами и независимыми республиками нередко возникали конфликты. Один из таких конфликтов и сделал Данте вечным беженцем.

Поэт и гражданин, он принимал активное участие в политической жизни Флоренции, где в конце XIII века шла борьба между так называемой партией "белых", сторонников флорентийского самоуправления, и партией "черных", сторонников папы римского. Автор «Божественной комедии» был в рядах "белых"; в 35 лет его избрали приором, то есть членом городского совета.

В качестве представителя власти республики в 1301 году Данте отправился в Рим на переговоры с папой Бонифацием VIII. Вернуться на родину поэту не довелось: пока он был в пути, власть во Флоренции захватили "черные" и объявили его вне закона – Данте был приговорен к огромному штрафу по сфабрикованному обвинению в коррупции. Инициаторы дела понимали, что гордый и принципиальный Алигьери не признает приговор. Так и вышло, и тогда под страхом смертной казни ему запретили появляться во Флоренции. В городе осталась его жена Джемма – Данте попросил ее не следовать за ним, поскольку знал, что жизнь в скитаниях предстоит нелегкая.

Лишившись родины, Данте жил в Равенне, Вероне, Болонье, Париже. До изгнания он был известен как автор «Новой жизни», стихотворно-прозаической книги, посвященной любви его молодости Беатриче. Все прочие большие произведения были созданы, уже когда он стал беженцем. Многие исследователи полагают, что именно изгнание сделало Данте одним из главных мировых поэтов, обнажив перед ним трагическую сторону бытия, часто не столь беспокоящую тех, кто живет в благополучии. Сам он выразил боль вынужденного изгнанника в строках «Божественной комедии»:

«Узнаешь ты, озлоблен и уныл,
Как горек хлеб, чужими поднесенный,
Как путь тяжел по лестницам чужим».

Гениальный забияка

Великий художник эпохи барокко Караваджо прославился не только своими работами, но и буйным нравом: задира, бретер и мастер фехтования, он не пропускал ни одной потасовки. Его покровителям, а среди них были и католические кардиналы, приходилось регулярно вызволять художника из тюрьмы, куда тот попадал за драки, оскорбления и рукоприкладство, которыми Караваджо частенько заканчивал жаркие споры об искусстве.

Настоящим именем живописца было Микеланджело Меризи, а свое прозвище он получил в честь родного городка, находящегося недалеко от Милана. Когда художник перебрался в Рим и добился успеха, у него появилось немало завистников. В предшествовавшую барокко эпоху Ренессанса гуманизм в искусстве сочетался с не слишком гуманным отношением художников друг к другу – соперников, случалось, травили ядом. Например, Тициану молва приписывала физическое устранение творческого конкурента – земляка-венецианца Антонио Порденоне. Характерно, что во время поездки в Венецию немец Альбрехт Дюрер избегал званых пиров, узнав, что подсыпать отраву в пищу талантливым выскочкам для итальянцев – дело привычное.

Но в случае Караваджо яд не потребовался. Он был из тех, кто сам подкидывает недоброжелателям поводы для гонений. Когда в 1606 году игра в мяч с участием Караваджо закончилась дракой, в которой один человек был убит, покровители художника помочь уже не смогли. Хотя Караваджо, возможно, и не был убийцей, совокупность его прежних проступков помогла недоброжелателям (а их он успел нажить немало) сделать его главным обвиняемым. После этого папа Павел V объявил Караваджо вне закона – любой поймавший и даже убивший его получал вознаграждение.

К радости конкурентов художник бежал в Неаполь, затем на Мальту и Сицилию. Он продолжал работать и одновременно добивался пересмотра своего дела. Однако норов Караваджо давал о себе знать и в изгнании: в жестокой драке в Неаполе ему изуродовали лицо, едва не убив при этом. На Мальте он угодил в тюрьму, откуда, впрочем, сумел бежать.

Учитывая, что Караваджо был не только свиреп, но и гениален, ему всюду удавалось найти влиятельных покровителей. Они организовали кампанию по помилованию художника, и тот, уверенный в ее успехе, собрался в Рим, но умер по дороге при загадочных обстоятельствах. Караваджо было 38 лет. Одновременно с новостью о его смерти вышел указ о помиловании.

Язык до Лондона доведет

Немало выдающихся беженцев знает и французская культура. Поэту, писателю и философу Франсуа-Мари Аруэ, прославившемуся под именем Вольтер, полжизни пришлось провести в изгнании по большей части из-за не в меру острого языка.

Сын нотариуса, то есть человек не очень-то знатного происхождения, Вольтер благодаря таланту и живому уму проник в аристократические круги Франции. Он умело щекотал нервы дворян своими вольными сочинениями, но порой шутки заходили слишком далеко: в 22 года Вольтер угодил в Бастилию за сатирические выпады в адрес регента Франции герцога Филиппа Орлеанского и его дочери.

Через девять лет Вольтер снова оказался в бастильских застенках. К этому привел конфликт с одним дворянином, не оценившим дерзостей Вольтера в общении. Философ был сначала крепко избит наемниками, а потом по обвинению в насмешках над религией – благо соответствующего компромата на него хватало – отправлен в тюрьму. Но в то время Вольтер был уже знаменит, и под давлением общественного мнения французские власти освободили его с одним условием – покинуть страну.

Вольтер решил пожить в Англии, где, как ему казалось, с гражданскими свободами всё было в порядке. Понаблюдав, он убедился, что это не совсем так. Вдобавок в Англии в то время была особенно сильна франкофобия, и однажды лишь грубая лесть спасла философа от расправы. Поняв, что толпа разгоряченных англичан собирается «вздернуть француза», Вольтер находчиво воскликнул: «Зачем вы наказываете меня, когда я уже наказан тем, что не родился в Англии?» Погромщики умилились и пустили патриотическую слезу.

Через три года Вольтер вернулся на родину, но вскоре ему снова пришлось бежать: за публикацию книги «Философские письма» издатель Вольтера был арестован; не дожидаясь нового приглашения в Бастилию, наш герой укрылся в Лотарингии у маркизы дю Шатле, но и там его вольнодумство пришлось не ко двору, и он перебрался в Нидерланды. Очередная попытка вернуться во Францию через несколько лет закончилась бегством в Берлин, но и там поначалу благоволивший к нему король Фридрих II вскоре осерчал на неуживчивого философа, в частности, из-за того, что последний пустился в финансовые махинации. Вольтер переехал в Швейцарию. В Париже он был объявлен persona non grata, но всё же на закате своей долгой жизни смог вернуться в любимый город, когда Людовика XV на престоле сменил Людовик XVI. В столице Франции Вольтер и скончался.

Остров отверженных

Почти 20 лет провел в изгнании и другой великий французский классик – Виктор Гюго. Он рано прославился: его юношеские поэмы получали престижные премии, а после публикации первого сборника стихов король Людовик XVIII пожаловал Виктору особую стипендию. Затем Гюго перешел к прозе – так появились «Собор Парижской Богоматери» и другие его ставшие классикой книги.

На пятом десятке лет писатель занялся политикой. Получив от короля Луи-Филиппа I звание пэра, Гюго вошел в верхнюю палату парламента. После революции 1848 года он стал членом Национального учредительного собрания. Но когда после переворота 1851 года к власти пришел Луи Наполеон, Гюго, как его яростному противнику, пришлось спасаться за границей.

Несколько лет он с семьей прожил на находящемся под покровительством Великобритании острове Джерси в проливе Ла-Манш, традиционном пристанище беженцев из Франции (например гугенотов). Однако, когда королева Виктория начала налаживать отношения с Луи Наполеоном, а издававшаяся на острове газета французских эмигрантов раскритиковала это сближение, Гюго, причастного к этой публикации, попросили покинуть Джерси. Он переместился на остров Гернси, где прожил 15 лет и среди прочего написал свой самый знаменитый роман «Отверженные».

Писатель вернулся на родину в 1870 году, после падения Наполеона III и провозглашения Третьей республики. Во Франции его встречали как национального героя.

А вот отцу французского реализма, художнику Гюставу Курбе, не довелось умереть на родине. Он был сторонником левых идей и во время Парижской коммуны 1871 года стал комиссаром по культуре. Среди прочего руководил и низвержением установленной при Наполеоне Вандомской колонны как символа милитаризма и «памятника грубому варварству». Коммуна продержалась недолго, и вскоре Курбе посадили в тюрьму, обязав оплатить восстановление монумента. Всё его имущество арестовали и, кроме того, требовали вносить в казну каждый год крупную сумму.

Курбе счел за благо бежать в Швейцарию, где и умер пять лет спустя. Через 40 лет его прах перезахоронили на родине.

Поэт и толпа

У Великобритании тоже есть свой великий беженец – лорд Байрон. Он был мастером доводить внешне чопорных и невозмутимых соотечественников до белого каления. Еще в юности, учась в Кембридже, Джордж Байрон шокировал окружающих, выгуливая на поводке медведя так, словно это была декоративная собачка.

Получив вместе с титулом лорда кресло в парламенте, он сразу же пошел против течения, вступившись за луддитов, которых парламентарии собирались жестоко наказать.

Предметом пересудов в обществе стали как стихи Байрона, так и его личная жизнь: неудачная женитьба, многочисленные романы со светскими дамами, вообще свободный образ жизни, выглядевший как пощечина британскому истеблишменту. И истеблишмент начал планомерно сживать беспокойного романтика со свету, распуская про него сплетни, демонизируя его образ и превращая поэта в изгоя. Во Франции, где нравы были более вольными, такой номер вряд ли бы прошел, но для англичан, истово блюдущих нормы приличия, было достаточно объявить человека нарушителем этих норм, чтобы вокруг него возникла зона отчуждения.

Байрон увидел, что оказался в полной социальной изоляции, и покинул Англию навсегда. Он жил в Швейцарии, Италии и погиб, сражаясь за независимость Греции. Из всех упоминаемых в этой статье изгнанников он был, наверное, самым последовательным: Байрон не желал возвращаться на родину даже в виде праха, о чем указал в завещании. Но его волей пренебрегли.

Залечь на дно в Гондурасе

Многие знают, что классик юмористической литературы американец О. Генри сидел в тюрьме за банковскую растрату, а некоторые даже считают, что благодаря заключению он и состоялся как писатель. На самом деле фармацевт, чертежник и банковский служащий – в общем, на все руки мастер Уильям Сидни Портер – писал рассказы и до того, как оказался за решеткой, но именно в узилище он придумал себе псевдоним О. Генри, под которым вскоре прославился.

Куда менее известно, что водворению в тюрьму предшествовал побег О. Генри в Гондурас. И это история не про одного, а сразу про двух знаменитых беженцев.

В Центральную Америку писатель попал почти случайно. Вообще-то он ехал на заседание суда по своему скорбному делу, но при пересадке на одной из железнодорожных станций на него вдруг нашло вдохновение, и он рванул в Новый Орлеан, а потом далее на юг, пока не очутился в Гондурасе, который не имел с США договора об экстрадиции.

Ожидая прибытия жены Атоль и дочери Маргарет, писатель коротал дни, сочиняя повесть «Короли и капуста». Это самое объемное произведение О. Генри, более известного короткими рассказами, и своим размером оно, похоже, обязано тому неограниченному досугу, которым располагал в Гондурасе беглец-американец.

Жизнь писателя на чужбине подробно описана в книге Эла Дженнингса «Сквозь тьму с О. Генри». Из ряда вон выходящей эту работу делает то обстоятельство, что ее автором был знаменитый грабитель поездов, так же, как и О. Генри, скрывавшийся от правосудия в Гондурасе. Два беглеца крепко сдружились и продолжали общаться и по возвращении в Америку. Рассказ О. Генри «Ограбление поезда» – это история, записанная со слов Дженнингса.

Как стать звездой

Дженнингс не был обычным уголовником. Начинал он как адвокат и прокурор Канадского округа в штате Оклахома, но семейная трагедия заставила его разочароваться в американском правосудии. Родные братья Эла тоже занимались юридической практикой в Оклахоме, и один из них был застрелен, а другой тяжело ранен неким адвокатом Хьюстоном, который таким образом решил избавиться от конкурентов.

Когда же Хьюстон в довершение ко всему был оправдан, Эл Дженнингс бросил юриспруденцию и присоединился к шайке грабителей, вскоре став ее лидером. Она так и называлась – «банда Дженнингса». Грабили в основном поезда, но не брезговали и почтовыми отделениями, и аптеками. У Эла был свой кодекс чести: он не нападал на женщин и священнослужителей, никого не убивал. Его похождения стали столь знамениты, что ему начали приписывать преступления, которых он не совершал, о чем Дженнингс рассказал позже в автобиографии.

С О. Генри он познакомился на излете своей криминальной карьеры: вскоре после возвращения из Гондураса в конце 1897 года Дженнингса арестовали и приговорили к пожизненному заключению, но благодаря юридическому таланту его брата Джона (того самого, что выжил после нападения Хьюстона) срок сократили до пяти лет.

Выйдя на свободу, Дженнингс выпустил автобиографический роман «Ответный удар» (1913), который сразу же был экранизирован. Честный и увлекательный рассказ о своем прошлом принес экс-грабителю такую популярность, что он едва не выиграл выборы губернатора Оклахомы.

Успех экранизации мемуаров побудил Дженнингса заняться кино, и вскоре он сделался звездой немых фильмов, главным образом вестернов: «Леди из "Земляники"» (1918), «Жизнь беглеца» (1919) и других. После этого Дженнингс стал странствующим проповедником и умер, не дожив пары лет до ста.

Что касается его коллеги по писательскому ремеслу, то О. Генри пришлось вернуться из Гондураса через полгода: у его нежно любимой жены обострился туберкулез, от которого она вскоре скончалась. А писатель отправился за решетку, а после нее – к мировой славе.

Ангел с отравленной булавкой

После прихода нацистов к власти в 1933 году из Германии, а затем и из завоеванных ею стран началась массовая утечка мозгов и талантов, сопоставимая разве что с волной эмиграции из России, начавшейся после революции. От Томаса Манна и Бертольта Брехта до Альберта Эйнштейна: писатели, художники, ученые и кинематографисты покидали родину, либо опасаясь за свою жизнь, либо не желая иметь ничего общего с новой властью.

На фоне многих драматических историй бегства эмиграция двух людей выглядела особенно символично, поскольку нацисты готовы были дорого заплатить, чтобы те остались и работали на них. Речь о кинорежиссере Фрице Ланге и актрисе Марлен Дитрих.

Обоих уговаривал лично Геббельс. Ланг, как один из столпов немецкого экспрессионизма и автор масштабных картин «Метрополис» и «Нибелунги», казался ему лучшей кандидатурой для создания прославляющих Третий рейх киноэпосов. Министра пропаганды не смущало, что разговор с Лангом происходил вскоре после запрета цензурой его фильма «Завещание доктора Мабузе». Геббельс сулил режиссеру статус руководителя всей германской киноиндустрии.

Фриц Ланг не соблазнился посулами рейхсминистра и поспешил удалиться в Париж, а оттуда в США, где снял «Ярость», «Жизнь дается один раз» и еще почти два десятка картин. И всё же в историю кино он вошел прежде всего своими немецкими фильмами: «Метрополис», «М», «Доктор Мабузе, игрок».

На соблазнение Дитрих, к тому времени прославившейся ролями в фильмах «Голубой ангел» и «Шанхайский экспресс», было потрачено еще больше сил и времени, ведь эта холодная красотка могла бы стать лицом геббельсовской пропаганды, воплощая образ идеальной арийки. Ей предлагали огромные гонорары и возможность самой выбирать тему и режиссера фильма. У многих актрис от таких перспектив закружилась бы голова, но Дитрих спокойно отклоняла предложения, а в 1937-м подала документы на американское гражданство. В Германии ее объявили предательницей родины.

В Голливуде она не только снималась в кино. Дитрих взяла на себя обязанность опекать бежавших в Америку из Европы кинематографистов, как правило, не говоривших по-английски и не знакомых с местными реалиями. Владея несколькими языками и обладая обширными связями, Дитрих стала ангелом-хранителем для многих эмигрантов.

А согласно воспоминаниям бывшего одно время ее любовником Дугласа Фэрбенкса-младшего, сына легендарного актера, Дитрих даже всерьез планировала покушение на Гитлера. Актриса собиралась вернуться в Германию, изобразив раскаяние, и добиться встречи с фюрером, который, как она считала, был в нее влюблен, чтобы вонзить в него отравленную булавку.

Резина и железо

Среди тысяч русских эмигрантов от искусства, покинувших родину после революции, а также на второй и третьей волнах эмиграции, особое место занимает скульптор и поэт Олег Соханевич, но не столько благодаря своему творчеству, сколько из-за того, как именно он сбежал из Советского Союза.

В 1960-х Соханевич учился в Ленинградском институте живописи имени Репина и пришел к печальному убеждению: в СССР состояться как художник он не сможет. «Я понимал уже, что мое место не здесь. Мне нужна среда, нужна конкуренция, мне нужна свобода. Поехать бы за границу, повидать мир, набраться впечатлений! Я с детства мечтал о путешествиях», – вспоминал он позже.

Не располагая легальными возможностями выехать за границу, Соханевич решил бежать, положившись на недюжинную физическую силу и выносливость. В 1966 году он попытался добраться вплавь до Турции, стартовав ночью с пляжа в Батуми, но через полтора часа вернулся, поняв, что переоценил свои способности.

Однако следующая попытка, предпринятая через год, оказалась удачной. На этот раз Соханевич двигался не один, а с приятелем Геннадием Гавриловым и не вплавь, а на резиновой надувной лодке, которую они тайком пронесли на борт лайнера «Россия», ходившего между Новороссийском и Ялтой. Под покровом ночи беглецы бросились в море, надули лодку и через девять дней полуживыми очутились у турецких берегов.

Соханевич осел в Америке, где занялся тем, что называл напряженной скульптурой (stress sculpture). Это были внушительные конструкции из согнутых металлических листов, вполне выражавшие мощь и необузданность автора. Писал Соханевич и стихи. Но по иронии судьбы самым известным на Западе его произведением стал тот самый побег на резиновой лодке – своего рода перформанс. А в России его знают в основном благодаря шутливой песне, которую сочинили поэты Алексей Хвостенко и Анри Волохонский. Она называется «Прославление Олега Соханевича»:

«Как библейский пророк Иона,
Под корабль нырнул Олег,
Соханевич таким порядком
Начал доблестный свой побег.
Девять дней и ночей
Был он вовсе ничей,
А кругом никаких стукачей,
На соленой воде,
Ограничен в еде,
Словно грешник на Страшном суде».

Дочь сепаратиста

Миллионам жителей планеты пришлось стать вынужденными переселенцами из-за этнических конфликтов. Британская певица и художница MIA (Маханги Арулпрагасам, или просто Майя) – особый случай. Она и ее семья, перебравшаяся со Шри-Ланки сначала в Индию, а потом в Британию, – не рядовые жертвы конфликта, каким был, например, Фаррух Булсара, он же лидер группы Queen Фредди Меркьюри, бежавший в детстве из Занзибара, где началась кровавая революция. Отец Майи Арул Прагасам был лидером Революционной организации студентов Илама, одной из группировок тамильского освободительного движения на Шри-Ланке. Со временем сепаратистские настроения тамилов привели к гражданской войне, длившейся четверть века и закончившейся только в 2009 году.

«Я уважаю его решение – то, что он посвятил свою жизнь борьбе, революции. Но я не понимаю, зачем ради этого превращать в кромешный ад жизнь жены и троих детей», – говорила певица в интервью.

Шри-ланкийские силовики охотились за тамильскими активистами, поэтому детство Майи напоминало квест на выживание. Дети Арула хорошо выучили, что делать, если их дом или школу начинают обстреливать: прятаться под стол, а лучше бежать в соседнюю школу для англичан, которую власти не трогали.

Семья смогла перебраться в Индию, но там вместо пуль нашла новые напасти. «Мы переболели самыми жуткими болезнями, и это была такая бедность – я ничего подобного в жизни не видела. Мы продали всё, что у нас было, чтобы на лекарства денег собрать. Пепельницу продали, представляете? Я год ходила лысая. У сестры был тиф, ну и я вся струпьями покрылась».

Певица рассказывает, что, когда в 11 лет она приехала в Англию, хотя и столкнулась там с расизмом, чувствовала себя едва ли не как в санатории. «По сравнению с тем, что я пережила, всё выглядело такой ерундой. Там в тебя стреляют каждый день, и это не кажется чем-то из ряда вон – такая обыденность, мелочи жизни», – объясняла она.

Свой дебютный альбом, наделавший много шума в 2005 году, Майя назвала именем отца, которого не видела много лет, – Arular. Сам Прагасам к тому времени отказался от вооруженной борьбы и стал посредником между тамильскими сепаратистами и властями страны.

В своем творчестве MIA не раз касалась темы беженцев, выступая как человек, который, в отличие от многих других активистов, на своей шкуре испытал все лишения. Тем удивительнее, что недавно Майя попала в связанный с беженцами скандал: была выброшена из совместного тура с американским рэпером Kid Cudi за, казалось бы, вполне невинные высказывания со сцены.

Представляя свою песню Illegirl («Девушка-нелегал»), Майя пошутила, что среди публики наверняка есть нелегальные мигранты. Учитывая, что в свое время Майя высказывалась комплиментарно о Трампе, известном борце с «понаехавшими», публика приняла слова певицы за издевательство и освистала ее, а Kid Cudi поспешил отчислить ее из тура.

Этот случай показывает, насколько тема мигрантов и беженцев болезненна сегодня и в Европе, где мигрантские погромы сменяются антимигрантскими, и в Америке, где работа службы ICE (иммигрантской и таможенной полиции) вызывает яростную реакцию либеральной публики.

источник https://profile.ru/culture/gorek-hleb-chuzhbiny-izgnanniki-kotorymi-gorditsya-mirovaya-kultura-1872831/

Показать полностью 17
36

Ключ свободы, или Эротический головорез — Об автобиографической книге Тинто Брасса⁠⁠

Серия ЖЗЛ

«Жажда свободы» — автобиография режиссера Тинто Брасса, написанная им вместе с женой Катериной Варци. Эдуард Лукоянов прочитал мемуары итальянского кинохулигана и рассказывает, почему они, вопреки воле автора, позволяют увидеть создателя легкомысленных эротических комедий с неожиданной стороны.

Первый фильм Тинто Брасса — социальная драма На вершине мира (1963) Chi lavora è perduto (In capo al mondo)

В августе 1979 года на экраны вышел амбициозный долгострой под названием «Калигула». У этого фильма было все для того, чтобы произвести небольшую революцию в жанровом кино.

Сценарий написал живой классик Гор Видал. Главные роли исполнял замечательный актерский состав: Малколм Макдауэлл («Заводной апельсин»), Питер О’Тул («Лоуренс Аравийский»), Хелен Миррен («О, счастливчик!»), Паоло Боначелли («Сало, или 120 дней Содома») и так далее. Финансовые вопросы взяла на себя медиаимперия Ларри Флинта «Пентхаус» — в разгар эпохи порношика в такой коллаборации не было ничего предосудительного, напротив, она скорее свидетельствовала об интеллектуальной и эстетической раскрепощенности создателей ленты.

Место в режиссерском кресле занял Тинто Брасс — на тот момент еще достаточно молодой и по-прежнему многообещающий представитель, скажем так, антибуржуазной волны итальянского кинематографа. Недавно отшумел его «Салон Китти» — то ли бесстыдный наци-эксплотейшен, то ли отважный антифашистский манифест времен «свинцовых семидесятых», а вероятнее всего, и то и другое сразу.

Но все, что могло пойти не так, пошло не так. Пока зрители получали сомнительное удовольствие от претенциозного аттракциона секса и жестокости, его авторы не вылезали из судов. Сценарист снял свое имя с титров и подал иск против режиссера. (Предание гласит, что Гор Видал в последний момент отказался от своего эксперимента, поскольку решил строить карьеру в большой политике, однако в действительности он просто оскорбился тем, как Тинто Брасс вышвырнул его со съемочной площадки.)

Режиссер, в свою очередь, вел тяжбу с продюсерами «Пентхауса», которые на полпути устали от высокого искусства, отстранили Тинто Брасса от съемок и монтажа, а заодно добавили от себя чистейшего хардкорного порно. Кончилось все тем, что он отказался от прав на фильм и предпочел забыть о масштабном проекте, в котором хотел дать собственную интерпретацию одновременно «Гелиогабала» Антонена Арто и шекспировского «Гамлета».

С тех пор Тинто Брасс зарекся участвовать в амбициозных проектах, проклял «большое искусство» и остаток карьеры посвятил тому, что и принесло ему пусть сомнительную, но все же мировую известность — фривольным комедиям, чьи невысокие художественные достоинства компенсируются какой-то удивительной витальной силой. Провалившись как мастер, который мог встать в один ряд с Пазолини, Феллини, Висконти и Антониони, он признал за собой право хотя бы остаться самим собой — свободолюбивым эротоманом, просто получающим удовольствие от элементарных радостей нашей так богатой на несчастья жизни.

Новый этап творческой биографии Тинто Брасс начинает фильмом «Ключ» (1983). Чтобы вернуть доверие разочаровавшихся продюсеров, он пошел на не самый безобидный подлог: убедил всех вокруг, что лента снята по одноименному роману нобелевского лауреата Дзюнъитиро Танидзаки. Хитрость сработала: то, что «Ключ» Тинто Брасса не имеет практически ничего общего с эстетской вещью респектабельного нобелиата, выяснилось, когда отснятый материал уже лежал на монтажном столе и было поздно сворачивать проект.

Однако этот литературный источник все же проходит лейтмотивом через всю жизнь и творчество Тинто Брасса (сам он предпочитает ставить между ними знак равенства). Сюжет книги Дзюнъитиро Танидзаки заключается в следующем. Пожилой мужчина ведет дневник, в котором делится своими самыми неприемлемыми для общественной морали фантазиями. Записки свои он хранит в ящике, ключ от которого оставляет на самом видном месте — чтобы его сочинения могла якобы тайно читать жена.

Роман Дзюнъитиро Танидзаки — печальная повесть об одиночестве человека, который не может быть откровенным даже с самыми близкими. Вину за это одиночество Тинто Брасс уверенно переносит с личности на диктатуру общества с его институтами семьи, брака и конвенциональной морали. А вот от чувства персональной вины режиссер на страницах книги «Жажда свободы» предлагает решительно отказаться — раз и навсегда.

Собственно, в этих мемуарах Тинто Брасс решает на собственном примере показать, как легко и приятно избавиться от угрызений совести. Неспроста он назначает в соавторы свою супругу Катерину Варци: пусть он такой же старик, как персонаж из книги Дзюнъитиро Танидзаки, от своей жены он ничего скрывать не будет — более того, она должна быть полноценной соучастницей мужниных откровений.

В «Жажде свободы» Тинто Брасс совершенно не стыдится того, что общественная мораль назвала бы пороком, а то и распущенностью. В детских подглядываниях за матерью, домогательствах к горничной, в маниакальной одержимости эротикой он не видит ничего предосудительного — к тому же все эти поступки и качества он находит своими самыми главными достоинствами, заслуживающими всяческого одобрения. А в идеале — повсеместного подражания. (При этом решительно невозможно понять, где Тинто Брасс радикально правдив, а где разыгрывает читателя карикатурными подтверждениями всевозможных слухов и стереотипов.)

Наверное, Тинто Брасс пришел бы в ярость, если кто-нибудь указал, что самое интересное в его книге кроется не в многочисленных описаниях его сексуальных переживаний, а в том, как он сам видит свой профессиональный путь исключительно в стенах киностудий. Но это чистая правда.

Зрителю, знакомому только с поздним, полуанекдотическим Тинто Брассом, может показаться удивительным то, что режиссер «Паприки», «Подглядывающего», «Шалуньи» и тому подобного начинал с политически заряженных полуэкспериментальных и абсолютно экспериментальных картин. Так, его режиссерским дебютом стала короткометражка «Пространственная динамика» (Spatiodynamisme, 1958) — посвящение художнику Николя Шефферу, удивительно напоминающее послевоенный американский киноавангард в его лучших проявлениях.

Совершенно забыты сейчас и такие вещи Тинто Брасса, как левацкая нововолновая драма «Кто работает, тот пропал» (Chi lavora è perduto, 1963) или, например, «Вопль» (L’urlo, 1970) — шестидесятническая ультрапсиходелия, идеологически и эстетически близкая к паническому театру Фернандо Аррабаля. Эта же судьба, увы, постигла «Отпуск» (La vacanza, 1971) — единственную ленту, принесшую Тинто Брассу признание со стороны мейнстрима в виде приза критиков на Венецианском кинофестивале.

И вот что любопытно: все эти замечательные произведения «высокого» киноискусства оказались не нужны в первую очередь самому режиссеру. На протяжении всей автобиографической книги он настаивает: все фильмы Тинто Брасса посвящены одному и тому — протесту против угнетения человека человеком (революции 1968 года он, в отличие от того же Пазолини, встретил с восторгом). Просто так вышло, что политиков, чиновников, поборников общественной морали и других агентов власти больше шокируют женские ягодицы, чем войны и бедность. Эталонный шестидесятник, он, разумеется, агентов власти видит во всем, что не соответствует его пафосу тотального раскрепощения. Это и телевидение, и парламентарии, и «консервативные» феминистки, требующие запретить эротику и порнографию (себя Тинто Брасс считает «настоящим» феминистом, который борется за освобождение женщин от гнета морали).

Демонстрируя замечательную начитанность, Тинто Брасс, однако, из всех писателей и мыслителей — опять же в гротескных традициях шестидесятничества — отдает должное двум: Карлу Густаву Юнгу и Вильгельму Райху. Первый дал мистико-психоаналитическое описание феномена тотальной власти, второй же предложил бороться с этой самой тотальностью государства средствами столь же тотальной сексуальной эмансипации.

Здесь почему-то вспоминается одна легенда из области политического экстремизма. Говорят, участники немецкой террористической группировки «Фракция Красной армии» (RAF) однажды проходили обучение в лагере палестинских боевиков. В какой-то момент женская часть RAF решила отдохнуть, позагорав на солнце, — при этом сняв с себя всю вообще одежду. Молодые парни с Ближнего Востока, многие из которых впервые увидели обнаженных женщин, подняли бунт.

К лидеру рафовцев Андреасу Баадеру отправился переговорщик, потребовавший прекратить бесстыдство. На это Баадер якобы невозмутимо ответил: «Секс — это тоже оружие».

Вообще, новейшая история научила нас тому, что главное сходство секса и оружия заключается в их выдающейся способности превращаться в товар. Пожалуй, то, что Тинто Брасс называет по-настоящему свободным, независимым с такой же легкостью можно объявить коммерческим, сугубо развлекательным. Однако режиссер, которому исполнилось девяносто три года, ничуть по этому поводу не переживает:

«Я никогда не страдал из-за того, что меня не понимают или пытаются изолировать от мира, с этим приходится сталкиваться, если говоришь вещи, от понимания которых Власть хочет оградить людей».

И так далее и тому подобное.

источник https://gorky.media/reviews/klyuch-svobody-ili-eroticheskij-golovorez/

Показать полностью 6
Отличная работа, все прочитано!

Темы

Политика

Теги

Популярные авторы

Сообщества

18+

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Игры

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Юмор

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Отношения

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Здоровье

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Путешествия

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Спорт

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Хобби

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Сервис

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Природа

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Бизнес

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Транспорт

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Общение

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Юриспруденция

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Наука

Теги

Популярные авторы

Сообщества

IT

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Животные

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Кино и сериалы

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Экономика

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Кулинария

Теги

Популярные авторы

Сообщества

История

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Недвижимость и ремонт

Теги

Популярные авторы

Сообщества