Корни события уходят в глубь XII века, в жестокую междоусобицу, раздиравшую Рязанское княжество после смерти князя Глеба Ростиславовича. Глеб Ростиславович - рязанский князь, который был пленен владимирским князем Всеволодом Юрьевичем (по прозвищу «Большое Гнездо») во время битвы на реке Колокше. 30 июня 1177 года Глеб Ростиславович умер в заточении во Владимире. С его смертью Рязанское княжество стало вассалом Владимиро-Суздальского княжества. Пятеро сыновей Глеба Ростиславовича не смогли сохранить единство, а сюзерен рязанцев в лице Владимиро-Суздальского княжества умело стравливал их между собой. В 1207 году владимирский князь Всеволод Юрьевич, воспользовавшись доносом Глеба Владимировича (внука Глеба Ростиславовича) о мнимой измене рязанских князей, захватил Рязань, сжёг город и увел в плен почти весь княжеский дом, включая главного наследника Романа Глебовича и его племянников Игоревичей.

Конфликт рязанских князей

Глеб Владимирович, рассчитывая стать главным союзником Всеволода, был обойден властью - рязанский престол занял сын Всеволода Ярослав. Ярослав прибыл в Рязань с владимирской дружиной, но его правление вызвало сопротивление местной знати. Рязанцы, не желавшие подчиняться «чужим» князьям, в 1208 году подняли восстание. В 1212 году владимирский князь Юрий Всеволодович отпустил рязанских пленников- это действие погрузило Рязань в хаос. Старшие князья (Роман Игоревич, Ингварь) боролись за престол с младшими Владимировичами (Глебом, Константином), а раскол усугубила война между владимирскими князьями Юрием и Константином, где рязанцы также разделились на враждующие лагеря.

Кровавый пир

20 июля 1217 года, под предлогом примирения и раздела земель, Глеб Владимирович с братом Константином пригласили родственников на съезд в село Исады, в стратегическую пристань на Оке в 8 км от Старой Рязани. Выбор места был символичен: Исады служили «воротами» княжества, где решались важные дела. Съезд назначили на Ильин день - праздник, предполагавший перемирие.

Шестеро князей прибыли с почётной дружиной и боярами. Среди них были: Изяслав Владимирович (родной брат Глеба и Константина), Кир-Михаил Всеволодович (князь Пронска), Ростислав и Святослав Святославичи (двоюродные братья), Глеб Ярославич, Роман Игоревич (старший из Игоревичей, претендент на рязанский стол).

Во время пира, когда гости ослабили бдительность, из скрытых шатров вырвались наемные половцы и дружинники Глеба. В считанные минуты все приглашенные князья и их свита были перебиты. Летописцы особо отмечают кощунство: убийство в праздник, под «крестоцелование» о мире («крестоцелование» - особый обряд целования креста, который рассматривался как знак особого почитания и примирения. Его использовали на Руси для скрепления различных соглашений и обязательств). Чудом избежал гибели Ингварь Игоревич, опоздавший к пиру.

Последствия

Убийство в Исадах потрясло Русь. Современники сравнивали его с грехами Святополка Окаянного, а масштаб (шесть князей за раз) был беспрецедентным. Но торжество Глеба оказалось кратким. Ингварь Игоревич, все же ставший новым князем Рязани, собрал войско и в 1219 году разгромил Глеба и его половецких союзников. Поражение довершила владимирская помощь: великий князь Юрий, хоть и воевал с братом Константином, не поддержал клятвопреступника Глеба Владимировича.

Глеб бежал в степи, где по легендам сошёл с ума и бесславно умер. Константин скитался как изгой, а его сын Евстафий позже служил наёмником в Литве. Ингварь же укрепил княжество, но ненадолго: в 1237 году Рязанское княжество приняло первый удар от монголов Батыя. Рязань была разграблена и сожжена дотла, жители перебиты или уведены в плен. При штурме погибли князь Юрий Игоревич (брат Ингваря), его жена, родственники и многие боярские семьи.

P.S Подписывайтесь, чтобы всегда быть в курсе интересных обзоров и событий. Ваша поддержка очень важна! С большим количеством обзоров и историй вы можете ознакомиться на дзене и в телеграм-канале. Спасибо!

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПИР НАВИГАЦИИ И «ОГНЕННЫЙ СЛЕД»

**23 мая 1555 года, Ревель**

**1**

Майское солнце едва прогрело ледяную воду Финского залива. Ревельская гавань оживала: лёд сошёл, начинался судоходный период — время огромных денег и глухого страха перед штормами и пиратами. Но прежде чем первый когг поднимет паруса, Братство Черноголовых справляло свой главный праздник в зале на улице Пикк 26 (Длинная 26)

У дубовых дверей стояли два дюжих стражника. Каждый гость, будь он хоть сыном бургомистра, обязан был выложить на специальный стол своё оружие — кинжал-рондель или бытовой резак. В зал входили «голыми». Черноголовые — парни молодые, горячие, а пиво лилось рекой. Без ножей максимум, что грозило забиякам в случае ссоры, — разбитые в кровь носы. Мясо приходилось рвать руками и зубами либо полагаться на общих резчиков.

На столах громоздились огромные кабаньи окорока, запечённые с можжевеловыми ягодами, солёная сельдь в бочках, серая гороховая каша со шкварками и — для чистого форса — лебеди, запечённые целиком и поданные прямо в перьях. И, конечно, шиффунты плотного, тёмного ревельского пива.

Старейшина поднял огромную серебряную чашу Святого Маврикия. Она пошла строго по часовой стрелке — задавая внутренний ритм и закон. Пролить хотя бы каплю на дубовый пол — штраф в кассу Братства. Посреди стола на глубоком железном блюде с морским песком жгли кусок старой корабельной пакли — гадали по дыму на успех навигации.

Один из молодых черноголовых тайком выплеснул часть пива под стол — не хотел напиться , завтра важная сделка. Старейшина это заметил, но лишь понимающе прищурился и не стал штрафовать парня.

**2**

За столом сидели двое молодых купцов. Их зритель различил бы сразу.

Иоганн фон Гален — резкий, с глубоким шрамом на брови после старой дуэли.

Дитрих Розен — пришлый немецкий приказчик, в ухе которого поблёскивала серебряная моряцкая серьга. (реальные персонажи из хроники, между ними произошла дуэль).

Они уже изрядно выпили и были взвинчены слухами. В воздухе пахло скорой войной с Москвой, перемирие шло на исход. Они шумно спорили, кто больше пакостит Ливонии — шведы, литовцы или московиты.

— Да кому нужен наш порт, кроме царя Ивана? — рявкнул фон Гален, стукнув кружкой. — Ты слышал, что в Дерпте делается? Русские купцы уже поговаривают о заставах.

— Московиты — лесные люди, у них кораблей нет, — отмахнулся Розен. — А вот шведский король свой флот показал в устье. Это его почерк — поджечь склады, чтобы чужие когги стояли без товара.

— Ты просто шведов не видел, пришелец. А я в Стокгольме торговал — они смолу уважают, но жечь не дураки.

Спор набирал хмельную злость, когда снаружи раздался шум. К воротам дома Черноголовых кто-то швырнул записку. Служка внёс её в зал — на плотном листе виднелись следы уличной грязи. Свидетель на входе шепнул старейшине, что видел лишь быструю тень в тёмном суконном плаще без опознавательных знаков.

Фон Гален выхватил письмо из рук служки, хмуро пробежал глазами — его лицо побледнело. Он наклонился к Розену и быстро прошептал текст. Весь зал затих, глядя только на их ошарашенные лица.

В записке было: *«Ревель сгорит с четырёх концов, как только утихнет портовый шум»*.

**3**

Пока зал начинал паниковать, из-за дальнего конца стола поднялся дежурный писарь Братства — Ганс Корд.

Он сидел абсолютно трезвым посреди пьяного хаоса и записывал ход пирушки. Над ним посмеивались, но Ганс был завязавшим пьяницей. Год назад он по пьяни профукал учёт целого судна с товаром, едва не пошёл под суд, и теперь для него эта трезвость и точный счёт были единственным способом выжить и остаться при деле.

Ганс забрал «огненное письмо», поднёс бумагу к свече, разглядел наклон букв и понюхал чернила. Он не торопился. Весь зал молча смотрел на писаря — того самого, которого обычно не замечали за бочками.

— Это не нищий бродяга писал ради выкупа, — холодно сказал Ганс. — Чернила дорогие, привозные. А наклон букв — чистый «рижский курсив». Так пишут те, кто заканчивал соборную школу при Домском соборе в Риге. Писал наш, ливонец. Кто-то из своих. Кто продался…

Фон Гален недоверчиво хмыкнул:

— Ты откуда знаешь про их курсив, Ганс? Ты ж тут только пустые бочки считаешь.

Ганс Корд посмотрел на него ледяным взглядом:

— А я три года в Риге готовился стать королевским писцом, пока меня не выгнали за драку. Я почерки и людей различаю так же хорошо, как вы, господин фон Гален, сорт пива в своей кружке.

В тот же самый час, пока в ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПИР НАВИГАЦИИ И «ОГНЕННЫЙ СЛЕД»

**23 мая 1555 года, Ревель**

**1**

Майское солнце едва прогрело ледяную воду Финского залива. Ревельская гавань оживала: лёд сошёл, начинался судоходный период — время огромных денег и глухого страха перед штормами и пиратами. Но прежде чем первый когг поднимет паруса, Братство Черноголовых справляло свой главный праздник в зале на улице Пикк 26 (Длинная 26)

У дубовых дверей стояли два дюжих стражника. Каждый гость, будь он хоть сыном бургомистра, обязан был выложить на специальный стол своё оружие — кинжал-рондель или бытовой резак. В зал входили «голыми». Черноголовые — парни молодые, горячие, а пиво лилось рекой. Без ножей максимум, что грозило забиякам в случае ссоры, — разбитые в кровь носы. Мясо приходилось рвать руками и зубами либо полагаться на общих резчиков.

На столах громоздились огромные кабаньи окорока, запечённые с можжевеловыми ягодами, солёная сельдь в бочках, серая гороховая каша со шкварками и — для чистого форса — лебеди, запечённые целиком и поданные прямо в перьях. И, конечно, шиффунты плотного, тёмного ревельского пива.

Старейшина поднял огромную серебряную чашу Святого Маврикия. Она пошла строго по часовой стрелке — задавая внутренний ритм и закон. Пролить хотя бы каплю на дубовый пол — штраф в кассу Братства. Посреди стола на глубоком железном блюде с морским песком жгли кусок старой корабельной пакли — гадали по дыму на успех навигации.

Один из молодых черноголовых тайком выплеснул часть пива под стол — не хотел напиться , завтра важная сделка. Старейшина это заметил, но лишь понимающе прищурился и не стал штрафовать парня.

**2**

За столом сидели двое молодых купцов. Их зритель различил бы сразу.

Иоганн фон Гален — резкий, с глубоким шрамом на брови после старой дуэли.

Дитрих Розен — пришлый немецкий приказчик, в ухе которого поблёскивала серебряная моряцкая серьга. (реальные персонажи из хроники, между ними произошла дуэль).

Они уже изрядно выпили и были взвинчены слухами. В воздухе пахло скорой войной с Москвой, перемирие шло на исход. Они шумно спорили, кто больше пакостит Ливонии — шведы, литовцы или московиты.

— Да кому нужен наш порт, кроме царя Ивана? — рявкнул фон Гален, стукнув кружкой. — Ты слышал, что в Дерпте делается? Русские купцы уже поговаривают о заставах.

— Московиты — лесные люди, у них кораблей нет, — отмахнулся Розен. — А вот шведский король свой флот показал в устье. Это его почерк — поджечь склады, чтобы чужие когги стояли без товара.

— Ты просто шведов не видел, пришелец. А я в Стокгольме торговал — они смолу уважают, но жечь не дураки.

Спор набирал хмельную злость, когда снаружи раздался шум. К воротам дома Черноголовых кто-то швырнул записку. Служка внёс её в зал — на плотном листе виднелись следы уличной грязи. Свидетель на входе шепнул старейшине, что видел лишь быструю тень в тёмном суконном плаще без опознавательных знаков.

Фон Гален выхватил письмо из рук служки, хмуро пробежал глазами — его лицо побледнело. Он наклонился к Розену и быстро прошептал текст. Весь зал затих, глядя только на их ошарашенные лица.

В записке было: *«Ревель сгорит с четырёх концов, как только утихнет портовый шум»*.

**3**

Пока зал начинал паниковать, из-за дальнего конца стола поднялся дежурный писарь Братства — Ганс Корд.

Он сидел абсолютно трезвым посреди пьяного хаоса и записывал ход пирушки. Над ним посмеивались, но Ганс был завязавшим пьяницей. Год назад он по пьяни профукал учёт целого судна с товаром, едва не пошёл под суд, и теперь для него эта трезвость и точный счёт были единственным способом выжить и остаться при деле.

Ганс забрал «огненное письмо», поднёс бумагу к свече, разглядел наклон букв и понюхал чернила. Он не торопился. Весь зал молча смотрел на писаря — того самого, которого обычно не замечали за бочками.

— Это не нищий бродяга писал ради выкупа, — холодно сказал Ганс. — Чернила дорогие, привозные. А наклон букв — чистый «рижский курсив». Так пишут те, кто заканчивал соборную школу при Домском соборе в Риге. Писал наш, ливонец. Кто-то из своих. Кто продался…

Фон Гален недоверчиво хмыкнул:

— Ты откуда знаешь про их курсив, Ганс? Ты ж тут только пустые бочки считаешь.

Ганс Корд посмотрел на него ледяным взглядом:

— А я три года в Риге готовился стать королевским писцом, пока меня не выгнали за драку. Я почерки и людей различаю так же хорошо, как вы, господин фон Гален, сорт пива в своей кружке.

оме Черноголовых ходила по рукам серебряная чаша, в портовом трактире «Хвост селедки» стоял привычный полумрак. Из узкого, затянутого бычьим пузырём окна падал блеклый луч, в котором медленно кружилась серая пыль. Пахло здесь вековечно: прогорклым китовым жиром, солёной треской, дешёвым кислым элем и мокрой паклей.

За стойкой лениво елозил грязной суконной тряпкой по оловянному боку кружки хозяин — Кабачник Каллас (берег ручья эст.) Он был огромен, широк в кости и абсолютно, вызывающе рыж. Его густая растрёпанная борода и шапка жёстких волос отливали медью. В порту шутили, что роду Калласов ночью не нужны лучины — от их голов и так светло.

Каллас стоял так, словно сам был частью береговой скалы. На веку его семьи менялись и умирали шведские короли, орденские рыцари уступали замки чужеземцам, старые ратманы доживали свои двухлетние сроки и уступали кресла новым, — а Калласы, сменяя друг друга в четвёртом поколении, всё так же наливали эль матросам и рыбакам.

В самом дальнем углу, под рваной рыбацкой сетью, сидел гость. Он не был похож на портовую шваль, но кутался в поношенный рыцарский плащ так, чтобы воротник закрывал подбородок. Это был Каспар фон Кленк. Он сидел спиной к залу, и его правая рука, привыкшая к тяжелой рукояти кавалерийского меча, сейчас аккуратно держала гусиное перо. На пальцах фон Кленка, помимо старых мозолей, виднелся серый налёт селитры и серы — следы утренней работы со смоляными бомбами.

На щербатом, липком столе прямо между тарелкой с костями костлявой сельди и дорожной чернильницей лежал лист дорогой, плотной бумаги. Фон Кленк писал. Он намеренно кривил пальцы, стараясь сделать почерк уродливым, но многолетняя выучка соборной школы выдавала себя. Буквы выходили тонкими, с характерным изящным наклоном — чистым «рижским курсивом».

*«…Ревель сгорит с четырёх концов, как только утихнет портовый шум»*, — выводило перо на нижненемецком.

Рядом с Кленком, переминаясь с ноги на ногу, стоял швед Нильс — портовый бродяга в грязной суконной куртке. Он нервно комкал в руках засаленную шапку и косился на рыжего трактирщика.

— Записку бросишь к воротам дома Черноголовых, когда у них начнется обряд с круговой чашей, — тихо, со стальным акцентом произнес Кленк, не поднимая глаз. — Они будут пьяны и испуганы за свои корабли. Паника всё сделает за нас.

— А если стража Магистрата перехватит? — хрипло выдохнул Нильс, зыркнув на дверь.

Фон Кленк криво усмехнулся, аккуратно дуя на свежие чернила:

— В Магистрате в этот год сменился совет. Оба ратмана сидят по домам, им запрещено торговать, им плевать на портовые склады. А бургомистр будет до утра подписывать ордер на сбор ночной стражи. Пока эти жирные мешки раскачаются — портовая смола сделает своё дело. Иди.

Кленк сложил лист вчетверо, прижал ладонью и пододвинул шведу. Туда же со звоном лёг увесистый кошелёк с серебром. Нильс сцапал добычу, сунул бумагу за пазуху и бесшумно, как крыса, выскользнул в туманную сырость улицы.

Оставшись один, Кленк не торопясь закрыл чернильницу. Направляясь к выходу, он бросил на стойку тяжёлый 3 шиллинга за кислый эль.

Рыжий Кабачник Каллас даже не посмотрел на монеты. Он ловко накрыл её своей огромной веснушчатой ладонью, смахнул в карман фартука и проводил шпиона равнодушным взглядом. Каллас прекрасно понимал, что честные люди в его углу писем не пишут. Но он свято чтил главное правило своего рода, вырезанное прадедом на дубовой балке над стойкой: *«Пока гость платит звонкой монетой и не ломает столы — он может орать песни, стоять на голове писать письма самому дьяволу»*.

**5**

Слова писаря Ганса Корда о «рижском курсиве» и заговоре потонули в утробном, страшном грохоте.

Звук пришёл со стороны Нижнего города — резко, срываясь на глухой, частый хрип, забил колокол церкви Святого Олафа. Набат. Спустя удар сердца ему отозвался тяжёлый медный язык колокола Святого Духа.

Пророчество из подметного письма сбылось: над крышами нижнего посада, в стороне гавани, в грязно-белое майское небо со свистом вырвался жирный столб чёрного дегтярного дыма. Горели портовые смоляные склады — самое уязвимое и самое дорогое место Ревеля.

Зал дома Черноголовых взорвался криками. Хмель вышибло за секунду. Молодые купцы опрокидывали тяжёлые дубовые столы, лебеди в перьях летели на пол, серебряная чаша Святого Маврикия с грохотом покатилась по доскам, заливая пол недопитым пивом. Но никто не думал о штрафах.

В 1555 году Братство Черноголовых утвердило свой пожарный устав — *Brandordnung*. Они были не просто кутилами и торговцами. Они были элитой города, его самым обученным и технически оснащённым пожарным спецназом. Каждый из них под страхом колоссального штрафа и позора был обязан явиться на пожар.

Слуги уже распахивали тяжёлые двери цейхгауза во дворе Братства. Черноголовые ломились туда, на ходу сдирая нарядные бархатные кафтаны и оставаясь в холщовых рубахах и кожаных жилетах. Там хранилась их гордость — закупленный в Аугсбурге новейший пожарный инвентарь. За эти медные машины было уплачено столько, сколько стоили два новеньких, полностью снаряжённых морских когга.

**6**

Выход со двора превратился в сущий затор.

Иоганн фон Гален и Дитрих Розен, чья хмельная злость из-за подметного письма никуда не делась, одновременно рванули к стойке с личным оружием, которое стража свалила в кучу при входе.

В тесноте и панике фон Гален со шрамом на брови намертво вцепился в кованую рукоять кинжала-ронделя с серебряной всечкой.

— Отдай, пришелец! Моё железо! — рявкнул он, дёргая клинок на себя.

— Глаза пивом залил, дуэлянт хренов?! — взревел Дитрих Розен, дёргая рукоять в свою сторону. Это был его кастомный моряцкий нож.

Оружие застряло в ножнах. И тогда Розен, не выпускавший из левой руки тяжёлую серебряную пивную кружку, со всего размаха впечатал её фон Галену в челюсть.

Серебро звякнуло о кость. Фон Гален отлетел назад, спиной сшиб деревянную стойку, и десятки чужих мечей, тесаков и резаков с грохотом посыпались на каменные плиты, заблокировав узкий проход. Братья по оружию, вместо того чтобы бежать к гавани, сцепились в яростном махаче прямо на крыльце, перекрывая дорогу остальным купцам с вёдрами.

Старшине Братства пришлось разнимать забияк древком багра, пинками вышвыривая их в сторону портовых ворот.

**7**

Когда передовой отряд Черноголовых наконец долетел до доков, у гавани уже полыхал ад.

Пять огромных бревенчатых амбаров были объяты пламенем снизу доверху. Горели портовые смоляные склады. Горящий дёготь вырывался из лопнувших бочек, растекался по земле чёрными бурлящими реками, шипел, попадая в ледяную воду залива, и затягивал пирс едким, ядовитым туманом, от которого слезились глаза и перехватывало дыхание.

Против огненной стихии Черноголовые развернули свою «тяжёлую артиллерию».

Четверо дюжих купцов вытащили на пирс массивный ящик ручной помпы-шприца — *Handspritzen*. Это был тяжеленный метровый цилиндр из литой немецкой меди с толстым поршнем внутри. Никаких гибких брезентовых шлангов в XVI веке ещё не существовало — на конце цилиндра торчало лишь узкое, намертво припаянное медное сопло-брандспойт.

— Воды в бадью! Быстрее, портовые крысы! — орал Розен, вытирая кровь с разбитой губы.

Тут же выстроился «водяной конвейер». Десятки слуг, матросов и пригнанных городских нищих встали в живую цепь от кромки залива до пожарной бадьи. Из рук в руки полетели тяжёлые, пятнадцатикилограммовые вёдра — *Ledereimer*, сшитые из толстой бычьей кожи. Швы вёдер были густо промазаны воском и дёгтем, а на боках красовалось выжженное клеймо — лик Святого Маврикия, чтобы портовая шваль не вздумала припрятать дорогое снаряжение под шумок.

Вода с плеском заполняла деревянную бадью. Фон Гален и ещё один купец опустили нос медного шприца в воду, с силой потянули деревянный Т-образный рычаг поршня назад. Раздалось глухое, сытое хлюпанье — цилиндр всосал в себя три ведра воды.

— Целься в стропила! Наваливайся! — скомандовал фон Гален.

Они подняли тяжёлую, раскалившуюся от близости пожара медную дуру, направили сопло в основание крыши соседнего склада и втроём, навалившись на рычаг всей массой тела, вдавили поршень внутрь. Медный шприц издал короткий, мощный плевок. Плотная струя воды ударила метров на двенадцать, сбив пламя с сухих досок.

Но через три секунды вода внутри цилиндра кончилась.

— Сухо! Набирай снова! — хрипел фон Гален.

Поршень неожиданно заклинило.

В спешке и суматохе после драки они забыли смазать внутреннюю кожаную манжету поршня свиным салом. От адского жара кожа внутри медного цилиндра мгновенно высохла, сжалась и намертво застряла. Помпа лишь беспомощно зашипела, выпуская струю пара из щелей. Хайтек подвёл.

— К чёрту шприцы! Смолу водой не удержать! — заорал Дитрих Розен, оценив обстановку. Кипящий дёготь уже подбирался к причальным канатам его когга. — Багры сюда! Ломайте навес!

Понимая, что спасти горящие амбары не удастся, Черноголовые перешли к тактике полного разрушения — единственному способу локализовать портовый пожар. Розен вместе с десятком матросов схватил огромный шестиметровый пожарный багор — *Feuerhaken* — с тяжёлым кованым крюком на конце. Они с разбегу всадили железо под стропила ещё не занявшегося деревянного навеса, соединявшего склады.

— И-и-и-раз! Ещё раз! — командовал Розен, срывая голос.

Купцы, чьи руки были стёрты в кровь о кожаные вёдра, впряглись в пеньковую верёвку, привязанную к багру. С треском и грохотом вековые брёвна поддались, навес рухнул, похоронив под собой сухую щепу и создав мёртвую зону, через которую огонь не мог перешагнуть к кораблям.

В это же время фон Гален, забыв про сломанную помпу, руководил другой группой: они швыряли в залив огромные куски старой парусины, вытаскивали мокрый тяжёлый брезент наружу и буквально облепляли им борта стоящих у пирса коггов. Мокрая парусина бешено шипела, принимая на себя град летящих со складов углей и искр.

**8**

Из темноты портового переулка, закопчённого и безмолвного, за их работой наблюдал Каспар фон Кленк.

Он видел, как черноголовые задыхались в дыму, как заклинило их немецкий чудо-шприц, как Розен рухнул на колени, отбивая багром горящие брёвна, как фон Гален сдирал кожу с ладоней о мокрую парусину. Он видел всё это и улыбался.

Рядом с ним, пригнувшись, стоял швед Нильс — тот самый, что бросил письмо.

— Смолы было в самый раз, — прошептал Кленк. — Пять складов — пять костров. Пока они тушат, третий причал стоит без охраны.

— А что на третьем? — шёпотом спросил Нильс.

— Завтра узнаешь, — Кленк повернулся и скрылся в переулке, даже не взглянув на пожар ещё раз.

Он знал, что ночь только начинается.

Через два часа портовые склады догорали дотла. Столетний трактир «Хвост селедки» чудом уцелел среди летящих искр — чтобы через сто лет другой рыжий Каллас точно так же прятал талеры в карман фартука и делал вид, что ничего не видел.

А Ганс Корд, писарь Братства, стоял у пепелища, сжимая в руке обгоревший клочок бумаги. Он поднёс его к свету догорающей головни и долго всматривался в уцелевший фрагмент буквы — тот самый наклон, тот самый «рижский курсив».

— Это не последнее письмо, — тихо сказал он сам себе. — Тот, кто это писал, ещё объявится.

Ревель готовился к долгой ночи.

**Конец первой части.**

Спасибо всем, кто дочитал! Старался максимально достоверно воссоздать детали материальной культуры — от структуры Братства до нюансов работы пожарных помп XVI века. Пожарные из Ливонии — тема вообще незаезженная.

Как вам завязка новеллы? Стоит ли выкладывать продолжение (утро после пожара, детективное расследование завязавшего писаря Ганса Корда и загадка того самого третьего причала)? Буду рад вашим мнениям и конструктивной критике в комментариях!

Тут и быль, и легенды. Кому что ближе — https://author.today/u/pavelgroznov/works/

«И вот наступил наконец этот день, когда явились во дворец приглашённые женихи со всего царства. Наготовили Змей Горыныч вместе с сонмом поваров пир на весь мир. Принесли корзинку румяных яблок к пиршественным столам дубовым — по старинному обычаю, невесте следовало взять яблочко и бросить его своему избраннику. Или же, как вариант, можно было просто подбросить его высоко-высоко под потолок, и тогда сами женихи уже ловили бы его и так бы определилось, кто будет женихом невесты. Второй вариант обычая был принят, кстати, только в этом царстве-государстве ("и только для этой сказки", — сочла нужным уточнить рассказчица, чтобы не вводить в заблуждение слушателей, — иными словами, это моя собственная выдумка". "Давай дальше!" — поторопили её. "Кто там будет разбираться, твоё это или народное, фольклорное, ты знай себе рассказывай, девочка", — посоветовал старичок-слушатель). Алёна, хоть и делала вид, что ей всё равно, а волновалась страшно. Всё ей подвох какой-то чудился, будто ей пакость какую-то хотят сделать, вот только откуда, с какой стороны ждать неприятностей, она понятия не имела...

Вот нарядилась она, стала ещё краше в платье, в накидке, с золотым венцом, упёрто волосы отпустила, длинные, шелковистые, блестящие волосы настоящей ведьмы... только такая бледная была, ни кровиночки в лице. Взяла она себе щёки растёрла, виски помассировала, головой повертела, конфету шоколадную в рот сунула, вроде полегче стало. И пошла.

А женихов столько прибыло, что столов на всех не хватало. Поговорка "яблоку негде упасть" прямо сама напрашивается по поводу такого случая... Вот только что-то не горели желанием женихи на красавицу-девицу даже поглядеть, полюбоваться. Все глаза отворачивали, сами воротились. Алёне обидно стало, мало того что какие душевные муки приходилось терпеть, так ещё очередное оскорбление... Отошла она в сторонку, встала скромненько, незаметненько, будто и нет её. Пришёл брат. Алёна его за рукав: «Василий, когда уже начнём? Да точно ли ты всех пригласил? Может, кого-нибудь и не хватает?»

Женихи всех мастей, всех сословий были, но почему-то друг друга не сторонились, не чурались, вообще как панибраты были. Видно, сказалось поистине волшебное действие поднесённого гостям вина... Совсем разум затуманился у женихов. А вот кто-то увидел, что Алёна на них прямо смотрит, и протрезвели тут же, испугались, взгляды поопускали. Не настолько, видимо, волшебным вино было... Василий вышел в центр гостиной комнаты, поднял руку, и все на него посмотрели. Он , как всегда, вышел в одежде, из-под которой виднелись доспехи. И меч был тут же. «К чему мешкать? Начнём выборы жениха. Вот тебе яблоко, невеста, — показал Алёне на корзинку, —Бери любое, да и обходи все столы, всматривайся во все лица, выбирай себе суженого. Все юноши собраны из самых знатных семейств, бояр да князей».

Подошла на негнущихся ногах Алёна. Наклонилась и сунула руку в корзину с яблоками. И почувствовала запах гнили. Все яблоки были плохими, червивыми, донельзя переспелыми, в тёмных пятнах, а где и склизкие, месиво, а не яблоки. Убрала руку Алёна, так и не выбрав яблока. И слышит краем уха шепотки придворных дам: "Ведьме — ведьмовские яблоки и положены. Это она даже ещё не дотронулась, так яблоки испортились, а что будет, ежели она в руках своих поганых подержит?" У Алёны слёзы на глазах показались, но она просто продолжала стоять, глядя в пол, и ничего не делала. Василий обеспокоенно смотрел на неё, и тут откуда ни возьмись появился Змей Горыныч с поварятами, несущими ещё подносы с едой и напитками. Идёт он впереди всех и корзину яблок несёт. Достал из неё одно яблочко наливное, красивое, прямо к Алёне подошёл, поклонился и вручил. Алёна достала платок, руку вытерла от тех, плохих, яблок, и только после этого приняла яблоко рукой. От Змея приняла. Вот бы было забавно, вздумай она сейчас же яблоко Змею вернуть... Ведь это как раз бы и означало её согласие... Посмотрела на Василия, а тот ничего, краешком губ улыбаться ей стал. Змей, кстати, тоже на Василия глянул, будто мысленно ему посылал послание, но царевич не настолько догадлив был. «Подбрось, царевна, яблоко под самый потолок», — сказал Змей. Алёна взяла и подбросила. Неожиданно сильный бросок получился, далёко яблоко полетело, чуть ли не в открытое окно. А Змей тут как тут, яблоко то и поймал. Опять ей несёт. «Ещё раз подбросишь?» Алёна опять на Василия зырк, ничего не понимает Василий, ну что с ним делать? Рассердилась девушка, всё ей осточертело, даже Змей не порадовал, а огорчил своей неосторожностью, несдержанностью, ещё больше её ведьмой выставил, ещё больше поводов для осуждения дал... А, может, даже сам всю эту комедию и подстроил с яблоками, чтобы торжественно тут же из беды её якобы выручить? Иначе откуда ему знать было? С такими мыслями Алёна просто снова запустила яблоко, и на этот раз оно пулей улетело прямо в окно, и даже Змей его бы не поймал, если бы и попытался. А сама развернулась на туфельках хрустальных, да и пошла из зала, никому ничего не говоря, ни на кого не глядя. В торжественной тишине находились несколько мгновений, а потом Василий снова вышел в центр и заявил: «На сегодня смотр окончен. Царевна никого не выбрала, вы свободны, господа».

Но когда все женихи стали расходиться, Василий взял первого попавшегося за плечо и спросил его тихонько:

— Что же ты даже не двинулся за яблоком? Совсем расслабленный сидел, больной ты, что ли?

Тот потупился, хотел уйти, но Василий ему не дал. Паренёк испугался Василия, взмолился:

— Не вели казнить, могучий царевич! Не мог я женихом счастья попытать, никак не мог! Алёна, царевна, меня когда-то вылечила от недуга смертельного, с того света вытащила, а потом за мной смотрела, ухаживала, сестрой мне назвалась, а я ей братом... Было давно дело. Но всё же не посмел я за яблоком побежать.

Василий его отпустил, другого схватил.

— А ты чего яблоко не ловил?

— Не чета я царевне, сестре вашей, милостивый государь. Кто она, а кто я? Давно я как-то раз с ней встретился, ранили меня, я бы умер, но она меня спасла, травы целебные дала, рану перевязала, чем-то намазала целебным, и меня тут же на ноги поставила, хотя лекари, до того меня смотрели и сказали: недолго вам осталось..

— Я почти уж женат, ваше царское величество ("вместо высочества сказал величество, очевидно, чтобы умаслить", — заметила рассказчица). У меня есть нареченная, мы ещё не обвенчались, потому что я с дальних краёв только-только прибыл, по пути меня ранили, я истощён был и лежал в постели. Завтра наше венчание состоится, уж не гневайтесь, простите, что за яблоком не побежал...

Василий кивнул Змею: «Не выпускай женихов никого отсюда, у меня к каждому разговор есть». Змей к воротам прыгнул, взлетел, приземлился перед юношами, и выход загородил. Василий громко объявил: «Оставайтесь на почётный пир, куда же вы торопитесь уходить?» Пришлось всем остаться. На Змея с опаской поглядывали, да и Василий грозный был, побоялись перечить.

Вот он пошёл и стал каждого встречного-поперечного пытать: почему за яблоком не пошёл? И ему все по-разному отвечали. Все извинялись. Кто врал, конечно, кто правду говорил, это доподлинно узнать никак было нельзя, но у Василия было ощущение, что всё же многие говорили чистую правду. И очень многие были Алёне благодарны: кого она вылечила, кого спасла, кому члена семьи спасла, кого с семейством помирила, а кого с супругой воссоединила... Остальные другие причины разные называли, мол, недостойны они, хотя за этим отчётливо другие причины угадывались... Лишь немногие осмелились прямо признаться, что боятся. Не Алёны боятся, а слухов, пересудов, осуждения. Василий немного успокоился, отпустил с миром женихов, а Змею распорядился: «Скоро новый пир устроим. В этот раз приглашу людей попроще, из богатых семейств, из зажиточных, купцов, торговцев, просто не бедных. Собирай на столы, Змей». Змей — что он мог сказать? — кивнул покорно и отправился во дворы. Там подобрал тихонько яблочко наливное и пошёл Алёну искать. Нашёл её, как и думал, в кухне, притаилась в уголке, сидит прямо на полу в своём роскошном платье, голову опустила, волосы чуть ли не по земле волочатся, а ей всё равно, похоже. Сидит и плачет беззвучно.

Змей приблизился, присел, улыбаясь, протянул ей яблочко. Она не взяла, посмотрела только и ещё сильнее заплакала. Тогда Змей вздохнул, стал тоже грустным и сказал:

— Алёнушка, прости меня, недоглядел я за яблочками, набрал полную корзинку самых лучших, я за ними за тридевять земель летел, хоть и не волшебные они, а самые лучшие во всём царстве яблоки... Я увидел в кухне кумушек-пересудушек, думал, они просто лясы пришли поточить, а они, злыдни, и возле яблок были. Что стоило одной из них что-нибудь гадостное в яблоки подложить и испортить? Я не догадался тогда, был занят пиром, готовил много, уставший был... Сейчас припоминаю, что они уходили когда, смеялись над тобой и почему-то над яблоками, в общем, понятно всё стало. Хорошо, я одно яблоко забыл в ту же корзинку положить. Вспомнил потом и решил отдать.

— Что же ты у всех на глазах-то мне его вручил? Потом не мог?

— Я поздно догадался, что с яблоками что-то не так стало: след увидел под корзинкой, будто выжженное что-то, когда яства, добавку, вам нести собирался вместе с другими поварами. Вот и взял я то единственное яблочко и тебе принёс, хорошо, что тебе ждать долго не пришлось... Съешь яблочко, царевна, не плачь... Алёна подумала-подумала, голову подняла, волосы отряхнула, платье тоже, подоткнула, стульчик взяла, уселась, яблоко выхватила у Змея и стала есть. Ела и задумавшись, будто сама с собой:

— Значит, всё же это мне пакости устраивают. И брат туда же. Жениха мне он ищет».

— Он заботится о тебе, Алёнушка, он всех спрашивал, что они о тебе думают, и знаешь, многие хорошо о тебе отозвались, женихами быть отказались, потому что недостойными считают себя... — начал объяснять Змей. Но Алёна не пожелала услышать его.

— Почему же он меня не спрашивал, что я обо всём этом думаю и как отзываюсь?

Змей стал её дальше утешать разными добрыми словами, но Алёна всё равно до конца успокоиться не смогла. Тем более что скоро должен был быть другой пир и другой отбор женихов...

— А может, ты всё-таки выберешь кого-нибудь сама?

— Ум ты свой потерял что ли, Змеюшка? Никогда за другого не пойду!

Радуется Змей её словам, но и печалится, почему она не хочет никак с братом помириться... А Алёна как-то не простила Змея, всё сердилась на него, даже яблочко то доедая.

А затем был снова созван весь мужской род того царства на пир. Снова вышла Алёна длинноволосая, яблочко в руках у неё было, на этот раз самое хорошее яблочко, но долго думала она, куда бы его бросить. И вдруг увидела лицо незнакомое, паренёк явно из чужих краёв прибыл. Один такой среди всех оказался. Смотрит на царевну не отрываясь. Хорош собой, красив, статен, силён, а взгляд добрый такой, любящий. Не то что у остальных — запуганный, растерянный, такой же, какой был у знатных бояр да дворян в прошлый раз. Дрогнули губы у Алёны. «Видимо, я и его из числа многих спасла как-то давно — я уже всех и не помню, — и вот теперь он пришёл. Тогда... Тогда... Выйду я за него замуж. Змей... Где ты, подлый одноглавый гад... Всё равно нам с тобой не судьба, Змеюшка Горыныч». Чуть не заплакала от своих дум Алёна, но уже решилась твёрдо: подошла она к юноше и протянула ему яблоко. Василий охнул, а Алёна ему так заявляет:

— Я выбрала.

— Кто же ты такой, откуда, какого рода-племени, юноша?— насторожился Василий, а Алёна ему стала перечить:

— Успокойся, брат, разве тебе моего слова мало? Мой выбор тебе ничего не говорит? Скорее объявляй, что я выбрала жениха, и закончим на этом наконец.

Но Василий помотал головой.

— Проверить его надо, не проходимец ли какой, не шпион ли, не засланный... Вот что, пир продолжается, а мы с тобой, юноша, пройдём побеседуем без посторонних. Алёна стала настаивать, но Василий больше не обращал на неё внимания. А зря. Отразилось на лице Алёны выражение просто непередаваемо злое. Ведьмовское — самое настоящее.

Гордо вскинула она голову, тряхнула чистейшими, ухоженными волосами, платье оправила и быстро зашагала прочь — от всего на свете, и от всех этих женихов-трусов и глупцов, верящих в сказки про злобных колдуний, и от такого же глупца и труса брата, который тоже в неё не верит, будто грош цена её мнению, её словам, её слезам...

Юноша и царевич прошли по коридору в приёмную Василия, запер дверь за собой царевич и вежливо, доброжелательно сказал:

— Я был резким и грубым, потому что переживаю за Алёну. Она ведёт себя как настоящий ребёнок, неразумный, её эмоции одолевают, хотя я и не понимаю, что с ней происходит, но вижу, что ей очень тяжело отчего-то. Я люблю свою сестру и желаю ей счастья, несмотря ни на что, так что не могу выдать её за первого встречного. Так бывает часто среди царей и королей, но с моей сестрой такого не будет никогда. Отвечай, кто ты есть, имя-отчество-фамилия. Откуда, кто родители, род занятий.

Юноша посмотрел в открытое широко́ окно, потом ответил царевичу очень дружелюбно:

— Я не могу этого сказать. Нет у меня ни роду ни племени, беден я и гол как сокол, родители от меня отказались, собратья тоже, из царства меня прочь прогнали, сам царь на моей родине меня возненавидел. Если стану говорить, придётся мне всё выдумывать на ходу: не могу я правду вам раскрывать...

Василий сочувственно покивал ему. Отвернулся, чтобы глазами с незнакомцем не встречаться, и сказал:

— Да, понимаю, у нас с Алёной тоже никого из родных не осталось, одни мы друг у друга, да и то нет между нами никакого понимания...

А когда обратно повернулся, юноши и не увидел! Пропал как в воду канул. Василий к окну кинулся: во дворе его нет, в небо тогда глянул и видит такую картину: летит на бумажных крыльях тот парень, далеко-далеко уж улетел, даже стрелой его не достанешь, настолько далеко...

Василий задумался крепко, напряг извилины... Но ничего так и не понял, ни о чём не догадался, никакие факты не сопоставил. Вместо того чтобы догадаться, сделал свои выводы. Решил последний созыв созвать, на этот раз самых бедных, из крестьян, парней. И сирот к тому же.

Алёна же у себя заперлась и ни с кем не желала говорить. Пришёл брат, стал её звать, а она нейдёт. — Алёнушка, — зовёт Василий, — Твой избранник исчез, скрылся в неизвестном направлении, ничего о нём никому не известно, я всех опросил, кого только смог. Если не хочешь ни за кого выходить замуж, скажи мне, я пойму, поделись со мной, что тебя беспокоит.

— А-а, брат, теперь заговорил наконец сам со мной, сам просишь, чтобы тебе открылась, ну да уже поздно, любимый братишка, не хочу я с тобой ни о чём говорить. Выйду замуж за кого хочу и уйду прочь, а ты будешь самолично тут править, тебе-то что, всё у тебя хорошо будет. А меня оставь в покое.

— За кого же ты замуж собралась? — спросил Василий. Алёна дверной замок открыла, из комнаты вышла к нему, глазищами уставилась большими (и правда на лягушку стала похожа) и говорит:

— Да хоть за кого! Захочу — за твоего повара главного хоть выйду. Я же нечисть, мне только с такой же нечистью и надо знаться!

Василий вытаращился на неё.

— Алёнушка, что с тобой такое? В своём ли ты уме, при здравом ли рассудке ты говоришь такие вещи? Чтобы за Змея замуж... Неужели никого получше нет на всём белом свете?

— Ха-ха-ха-ха, нет! — Алёна оттолкнула Василия и заперла двери перед его носом. Ушла вглубь комнаты, и сколько её ни звал, ни уговаривал брат, сестра больше ни слова ему не ответила... Пошёл он опять гостей всех опрашивать, юношей-женихов из купцов-торговцев. То же самое всё было: кого вылечила, кому помогла, а кто и просто боялся её пуще смерти, ведьму...

А вскоре стало известно всему дворцу, что пропал бесследно Змей Горыныч, главный повар царской семьи. Алёна вне себя была. Сидела почти целыми днями в своих покоях, ни с кем говорить не хотела... Похудела, подурнела вся, волосы стали грязные, а ей ничего, не до волос стало. Потом опять к ней Василий приходил, сказал, что ищут Горыныча, но пропал тот, найти не могут. Алёна из-за двери ответила глухо: в третий раз созывай женихов, я выберу кого-нибудь из них. Обрадовался Василий, что сестра с ним заговорила...

Вот и в третий раз пир приготовили. Без Змея тяжело было, но справились. Алёна вышла, наряженная, но белее снега. Высматривала Змея... Или же того самого незнакомого юношу. Что-то она подумала... Будто бы они одинаковые.

Яблоко ей сам Василий подал, хорошее, без изъянов. Но Алёна яблоко бросать не стала, да и вручать тоже никому не собиралась. Взяла да и надкусила его. Повернулась к кумушкам-сплетницам и сказала громко во всеуслышанье:

— Ведьма я, значит? Только это вы все во мне видите, а хорошее не замечаете? Сколько вас было больных, несчастных, нищих, я всем подала, всех одарила, всем помогла, всех вылечила... Хоть одного разве я сгубила из тех, кого бралась лечить даже от смерти? Отвечайте! — это она всем остальным сказала, женихам.

Да , не в таких условиях она хотела услышать слова благодарности...

Крестьянские парни стали говорить. Многие выступили, многие Алёне благодарность свою выразили. Поклонились ей. Кое-кто и на колени встал, благодаря Алёну. Большинству юношей было за что поблагодарить Алёну! Намного больше на третий раз было благодарных, чем во второй, а уж с первым разом и вовсе сравнивать нечего... Благодарили за свои семьи, за родственников, за знакомых, за соседей...

Василий это всё увидел и услышал (он сидел за столом там же и пробовал вино), и все его глупые сомнения насчёт сестры наконец-то улетучились в никуда. Будто пелена с глаз спала.

— Алёнушка, — пошёл к сестре брат, и прямо при всех: — Алёнушка, я...

И вдруг стало ему плохо: побледнел как смерть, задышал с хрипами, закашлял, кубок из руки выпал, вино расплескалось... Кто-то помчался за лекарем. Алёна осела на пол и потеряла сознание. Её подхватили сильные руки...

Вскоре она очнулась. Первым делом — что с братом? Доложили ей: умирает, задыхается, лекари ничего сделать не могут... По всей видимости, вино было отравлено, пытаются понять, что за яд, но какой-то яд хитроумный, непонятный... Алёна пересилила себя, вскочила на ноги, побежала к брату, всех вон выгнала властным окриком, а сама стала его ощупывать. Потом яд тут же был, остатки в бокале, она на бокал только разок глянула, яд даже смотреть не стала, вылила за окошко — там куст был, так куст загнулся в самом прямом смысле этого слова — ветви загнулись под неестественными углами, куст высох, покрылся чем-то непонятно чем... Алёна заорала слугам: несите то-то и то-то! Всякие компоненты для целительного зелья стала перечислять. Всё принесли скорёхонько. Она уж и не смотрела, кто ей там помогал, из какого сословия... Похватала всё Алёна, побежала в кухню, к огромному змееву котлу, и стала ведьмовское зелье варить. Сварила, остудила, к брату вернулась, убедилась, что он ещё живой, и влила ему в рот свежеприготовленное снадобье. И прошептала: «Глотай, Васенька, и будешь жить...» Проглотил брат зелье... Прошло всего ничего, а ему полегчало. Стала сходить бледность, почти выровнялось дыхание, в глазах появился живой блеск. В бреду был и без сознания, а после зелья сестринского заснул крепким здоровым чуть ли не богатырским сном. Вздохнула Алёна с облегчением, и, вся в слезах, отправилась мыться. Осталась она одна, расслабилась немножко,

тщательно вымыла волосы, переодела платье... Но тут пришли прямо в душевую какие-то странные люди, с оружием: это были городские стражники. «А, это ты, ведьма!» — и грубо схватили её. Алёна закричала, но её быстро связали, скрутили и повезли в неизвестном направлении...

Очнулся через три дня Василий. Вздохнул глубоко, встал на ноги и первым же делом про сестру спросил, где она, что с ней. Даже про себя самого́ ничего спрашивать не стал, а про Алёну спросил. И отвечали ему слуги: Алёна его отравила, в вино яд вылила, чуть не умер он, три дня при смерти лежал. Алёну забрали в темницу, чтобы потом судить, но решили дождаться его, Василия. Живого — значит, за ним будет последнее слово, мёртвого — значит, сами меры примут. Крайние.

Василий тут сильно задумался. "Откуда они знают, что Алёна это? Почему арестовали? Почему так быстро решение приняли? Что за самоуправство тут происходит?"

Но сначала надо было Алёну ему увидеть. Не попросил, а потребовал правды, и сказали ему, где Алёна томится. Пошёл туда, темницу ключами отворил, её на белый свет вывел и хотел спросить только об одном: «Ты?» Но посмотрел на несчастную сестру, и вместо этого сказал ей: — Это не ты, я верю, Алёна. Девушка подняла на него заплаканные красные глаза — а сказать ничего не смогла. — Я тебе больше верю, чем всем этим придворным. Тем более что ты хорошая девушка, ты так много исцеляла людей. Ты не ведьма, сестра, хоть и умеешь колдовать, но ты уж точно не ведьма. Я сам видел, как тебя все крестьянские парнишки благодарили. И как купеческие и сыновья торговцев, и дворянские и боярские.

— Нет, брат, — прошептала она, — Я точно ведьма. Это я...

И зарыдала. Василий обнял её:

— Не говори глупостей, ты просто не в себе из-за всего, что пережила сейчас Успокойся, всё хорошо, я жив и почти здоров. Всё позади.

Но сестра продолжала плакать, и Василий, чтобы не усугублять её страдания, отвёл её в её комнату. «На суд ты не пойдёшь, сестра, я тебя не пущу туда. Я сам». После этого он отправился — разбираться. Тихо узнал состав суда, который должен был Алёну судить, все имена отчества и фамилии записал. Дождался суда, пошёл сам и сказал:

— Никого мы судить не будем. Алёна моя сестра, моя единственная родственница, моя родная кровь, и я не позволю вам судить её. Отправляйтесь по домам и благодарите бога, что я каждого из вас на месте не распоряжусь казнить — за то, что вы так подло обошлись с моей сестрой.

— Но яд, знаете ли, ваше высокое высочество, яд этот делал никакой не лекарь и не простой отравитель, и даже не искусный... Это дело рук настоящей ведьмы, сведущей в тонкостях изготовления ядов. Такие яды умела изготавливать одна лишь только баба Яга, так сказали нам доки, сведущие люди про состав этого яда...

Василий поднял руку, давая знать, что разговор окончен, и пришлось всем замолчать и распустить собранный было суд. А царевич отправился домой во дворец, и тут ему передали ужасную весть: пропала Алёна. Оборотилась лягушкой и выскочила в окно. Прыгала так быстро, так стремительно, что никто за ней не смог угнаться. Василий постоял, думы подумал, а затем вспомнил про свой меч-кладенец. Протянул за ним руку, а в ножнах — пусто! "Плохо дело..."

Алёна же вне себя потом превратилась в человека. Она бежала и бежала, куда глаза глядят. Выскочила из города. Уже мчась по дороге, она сообразила наконец, что бежит в потайное логово Змея Горыныча, что в лесу было...

Потому что — это была и правда она. Отравительница.

Псы дипломатии...