За сыном он приглядывал. Никакого вина да баб, тряпок да заграницы. Чуть что, подносил к нюху сына страшный узловатый кулак. Однажды Степан пал в ноги отца:
-Дозвольте сказать, батюшка! Ведь потешаются надо мной дворянские сыновья, над моею поддевкой да сапогами. Дозвольте купить одёжу из Парижу, штоб, значица, не хуже других быть.
Купец сверкнул глазами на сына, но потом широко ухмыльнулся и сказал:
-Пущай надсмехаются, Стёпка. Станешь наследником, вот у тебя где будут эти дворянчики!
И сжал кулак перед носом сына.
***
Главу семейства хватил неожиданно удар и он предстал пред Неведомым. Проведя как положено поминки, семья стала жить дальше. Но компас без Купца был потерян. Всё отошло старшему сыну.

Поначалу Степан не решался что-то менять, поддерживал заведенный отцом порядок. И дома все шло по старому. Но появились рядом с наследником бывшие знакомцы по университету.
-Этьен, ну хватит сидеть как медведь в берлоге! У вас же есть средства, давайте отдохнем.
И познакомили Степана с кокотками и кокаином. Наследнику понравилось. Свободная жизнь затягивала его все больше, а призрак отцова кулака тревожил душу все слабее.

Степан был щедр и к родным. В доме стали пить французские вина и есть черепаховый суп. Он выделил долю братьям и дал щедрое приданое сестрам.

Время шло. Оказалось, что хватка молодого наследника не в пример слабее, чем у отца. Конкуренты стали наступать на пятки, управляющие воровать, а рабочие роптать.
-Этьен, ну зачем тебе эта головная боль, заводы эти? Ты продай их фирме "Эскро", денежки положи на счёт и заживи как рантьё, наслаждайся жизнью.
"Этьен" встретился с представителем "Эскро". Он предложил очень щедрые условия.
-А что будет с заводами? - спросил Степан у представителя.
-Мы их закроем.
-Почему? - удивился наследник.
-Видите ли, Стэфан, производить машина в ваша страна невыгодно. Продавайте, как и раньше, зерно и лес, а машина продадим вам мы.
И представитель "Эскро" приложил руку к котелку.
-А что будет с рабочими? - спросил Степан.
-Разумеется, мы их уволим.
Что-то похожее на совесть шевельнулось в душе наследника, но сменилось на предвкушение встречи с актрисой Императорского театра.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПИР НАВИГАЦИИ И «ОГНЕННЫЙ СЛЕД»

**23 мая 1555 года, Ревель**

**1**

Майское солнце едва прогрело ледяную воду Финского залива. Ревельская гавань оживала: лёд сошёл, начинался судоходный период — время огромных денег и глухого страха перед штормами и пиратами. Но прежде чем первый когг поднимет паруса, Братство Черноголовых справляло свой главный праздник в зале на улице Пикк 26 (Длинная 26)

У дубовых дверей стояли два дюжих стражника. Каждый гость, будь он хоть сыном бургомистра, обязан был выложить на специальный стол своё оружие — кинжал-рондель или бытовой резак. В зал входили «голыми». Черноголовые — парни молодые, горячие, а пиво лилось рекой. Без ножей максимум, что грозило забиякам в случае ссоры, — разбитые в кровь носы. Мясо приходилось рвать руками и зубами либо полагаться на общих резчиков.

На столах громоздились огромные кабаньи окорока, запечённые с можжевеловыми ягодами, солёная сельдь в бочках, серая гороховая каша со шкварками и — для чистого форса — лебеди, запечённые целиком и поданные прямо в перьях. И, конечно, шиффунты плотного, тёмного ревельского пива.

Старейшина поднял огромную серебряную чашу Святого Маврикия. Она пошла строго по часовой стрелке — задавая внутренний ритм и закон. Пролить хотя бы каплю на дубовый пол — штраф в кассу Братства. Посреди стола на глубоком железном блюде с морским песком жгли кусок старой корабельной пакли — гадали по дыму на успех навигации.

Один из молодых черноголовых тайком выплеснул часть пива под стол — не хотел напиться , завтра важная сделка. Старейшина это заметил, но лишь понимающе прищурился и не стал штрафовать парня.

**2**

За столом сидели двое молодых купцов. Их зритель различил бы сразу.

Иоганн фон Гален — резкий, с глубоким шрамом на брови после старой дуэли.

Дитрих Розен — пришлый немецкий приказчик, в ухе которого поблёскивала серебряная моряцкая серьга. (реальные персонажи из хроники, между ними произошла дуэль).

Они уже изрядно выпили и были взвинчены слухами. В воздухе пахло скорой войной с Москвой, перемирие шло на исход. Они шумно спорили, кто больше пакостит Ливонии — шведы, литовцы или московиты.

— Да кому нужен наш порт, кроме царя Ивана? — рявкнул фон Гален, стукнув кружкой. — Ты слышал, что в Дерпте делается? Русские купцы уже поговаривают о заставах.

— Московиты — лесные люди, у них кораблей нет, — отмахнулся Розен. — А вот шведский король свой флот показал в устье. Это его почерк — поджечь склады, чтобы чужие когги стояли без товара.

— Ты просто шведов не видел, пришелец. А я в Стокгольме торговал — они смолу уважают, но жечь не дураки.

Спор набирал хмельную злость, когда снаружи раздался шум. К воротам дома Черноголовых кто-то швырнул записку. Служка внёс её в зал — на плотном листе виднелись следы уличной грязи. Свидетель на входе шепнул старейшине, что видел лишь быструю тень в тёмном суконном плаще без опознавательных знаков.

Фон Гален выхватил письмо из рук служки, хмуро пробежал глазами — его лицо побледнело. Он наклонился к Розену и быстро прошептал текст. Весь зал затих, глядя только на их ошарашенные лица.

В записке было: *«Ревель сгорит с четырёх концов, как только утихнет портовый шум»*.

**3**

Пока зал начинал паниковать, из-за дальнего конца стола поднялся дежурный писарь Братства — Ганс Корд.

Он сидел абсолютно трезвым посреди пьяного хаоса и записывал ход пирушки. Над ним посмеивались, но Ганс был завязавшим пьяницей. Год назад он по пьяни профукал учёт целого судна с товаром, едва не пошёл под суд, и теперь для него эта трезвость и точный счёт были единственным способом выжить и остаться при деле.

Ганс забрал «огненное письмо», поднёс бумагу к свече, разглядел наклон букв и понюхал чернила. Он не торопился. Весь зал молча смотрел на писаря — того самого, которого обычно не замечали за бочками.

— Это не нищий бродяга писал ради выкупа, — холодно сказал Ганс. — Чернила дорогие, привозные. А наклон букв — чистый «рижский курсив». Так пишут те, кто заканчивал соборную школу при Домском соборе в Риге. Писал наш, ливонец. Кто-то из своих. Кто продался…

Фон Гален недоверчиво хмыкнул:

— Ты откуда знаешь про их курсив, Ганс? Ты ж тут только пустые бочки считаешь.

Ганс Корд посмотрел на него ледяным взглядом:

— А я три года в Риге готовился стать королевским писцом, пока меня не выгнали за драку. Я почерки и людей различаю так же хорошо, как вы, господин фон Гален, сорт пива в своей кружке.

В тот же самый час, пока в ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПИР НАВИГАЦИИ И «ОГНЕННЫЙ СЛЕД»

**23 мая 1555 года, Ревель**

**1**

Майское солнце едва прогрело ледяную воду Финского залива. Ревельская гавань оживала: лёд сошёл, начинался судоходный период — время огромных денег и глухого страха перед штормами и пиратами. Но прежде чем первый когг поднимет паруса, Братство Черноголовых справляло свой главный праздник в зале на улице Пикк 26 (Длинная 26)

У дубовых дверей стояли два дюжих стражника. Каждый гость, будь он хоть сыном бургомистра, обязан был выложить на специальный стол своё оружие — кинжал-рондель или бытовой резак. В зал входили «голыми». Черноголовые — парни молодые, горячие, а пиво лилось рекой. Без ножей максимум, что грозило забиякам в случае ссоры, — разбитые в кровь носы. Мясо приходилось рвать руками и зубами либо полагаться на общих резчиков.

На столах громоздились огромные кабаньи окорока, запечённые с можжевеловыми ягодами, солёная сельдь в бочках, серая гороховая каша со шкварками и — для чистого форса — лебеди, запечённые целиком и поданные прямо в перьях. И, конечно, шиффунты плотного, тёмного ревельского пива.

Старейшина поднял огромную серебряную чашу Святого Маврикия. Она пошла строго по часовой стрелке — задавая внутренний ритм и закон. Пролить хотя бы каплю на дубовый пол — штраф в кассу Братства. Посреди стола на глубоком железном блюде с морским песком жгли кусок старой корабельной пакли — гадали по дыму на успех навигации.

Один из молодых черноголовых тайком выплеснул часть пива под стол — не хотел напиться , завтра важная сделка. Старейшина это заметил, но лишь понимающе прищурился и не стал штрафовать парня.

**2**

За столом сидели двое молодых купцов. Их зритель различил бы сразу.

Иоганн фон Гален — резкий, с глубоким шрамом на брови после старой дуэли.

Дитрих Розен — пришлый немецкий приказчик, в ухе которого поблёскивала серебряная моряцкая серьга. (реальные персонажи из хроники, между ними произошла дуэль).

Они уже изрядно выпили и были взвинчены слухами. В воздухе пахло скорой войной с Москвой, перемирие шло на исход. Они шумно спорили, кто больше пакостит Ливонии — шведы, литовцы или московиты.

— Да кому нужен наш порт, кроме царя Ивана? — рявкнул фон Гален, стукнув кружкой. — Ты слышал, что в Дерпте делается? Русские купцы уже поговаривают о заставах.

— Московиты — лесные люди, у них кораблей нет, — отмахнулся Розен. — А вот шведский король свой флот показал в устье. Это его почерк — поджечь склады, чтобы чужие когги стояли без товара.

— Ты просто шведов не видел, пришелец. А я в Стокгольме торговал — они смолу уважают, но жечь не дураки.

Спор набирал хмельную злость, когда снаружи раздался шум. К воротам дома Черноголовых кто-то швырнул записку. Служка внёс её в зал — на плотном листе виднелись следы уличной грязи. Свидетель на входе шепнул старейшине, что видел лишь быструю тень в тёмном суконном плаще без опознавательных знаков.

Фон Гален выхватил письмо из рук служки, хмуро пробежал глазами — его лицо побледнело. Он наклонился к Розену и быстро прошептал текст. Весь зал затих, глядя только на их ошарашенные лица.

В записке было: *«Ревель сгорит с четырёх концов, как только утихнет портовый шум»*.

**3**

Пока зал начинал паниковать, из-за дальнего конца стола поднялся дежурный писарь Братства — Ганс Корд.

Он сидел абсолютно трезвым посреди пьяного хаоса и записывал ход пирушки. Над ним посмеивались, но Ганс был завязавшим пьяницей. Год назад он по пьяни профукал учёт целого судна с товаром, едва не пошёл под суд, и теперь для него эта трезвость и точный счёт были единственным способом выжить и остаться при деле.

Ганс забрал «огненное письмо», поднёс бумагу к свече, разглядел наклон букв и понюхал чернила. Он не торопился. Весь зал молча смотрел на писаря — того самого, которого обычно не замечали за бочками.

— Это не нищий бродяга писал ради выкупа, — холодно сказал Ганс. — Чернила дорогие, привозные. А наклон букв — чистый «рижский курсив». Так пишут те, кто заканчивал соборную школу при Домском соборе в Риге. Писал наш, ливонец. Кто-то из своих. Кто продался…

Фон Гален недоверчиво хмыкнул:

— Ты откуда знаешь про их курсив, Ганс? Ты ж тут только пустые бочки считаешь.

Ганс Корд посмотрел на него ледяным взглядом:

— А я три года в Риге готовился стать королевским писцом, пока меня не выгнали за драку. Я почерки и людей различаю так же хорошо, как вы, господин фон Гален, сорт пива в своей кружке.

оме Черноголовых ходила по рукам серебряная чаша, в портовом трактире «Хвост селедки» стоял привычный полумрак. Из узкого, затянутого бычьим пузырём окна падал блеклый луч, в котором медленно кружилась серая пыль. Пахло здесь вековечно: прогорклым китовым жиром, солёной треской, дешёвым кислым элем и мокрой паклей.

За стойкой лениво елозил грязной суконной тряпкой по оловянному боку кружки хозяин — Кабачник Каллас (берег ручья эст.) Он был огромен, широк в кости и абсолютно, вызывающе рыж. Его густая растрёпанная борода и шапка жёстких волос отливали медью. В порту шутили, что роду Калласов ночью не нужны лучины — от их голов и так светло.

Каллас стоял так, словно сам был частью береговой скалы. На веку его семьи менялись и умирали шведские короли, орденские рыцари уступали замки чужеземцам, старые ратманы доживали свои двухлетние сроки и уступали кресла новым, — а Калласы, сменяя друг друга в четвёртом поколении, всё так же наливали эль матросам и рыбакам.

В самом дальнем углу, под рваной рыбацкой сетью, сидел гость. Он не был похож на портовую шваль, но кутался в поношенный рыцарский плащ так, чтобы воротник закрывал подбородок. Это был Каспар фон Кленк. Он сидел спиной к залу, и его правая рука, привыкшая к тяжелой рукояти кавалерийского меча, сейчас аккуратно держала гусиное перо. На пальцах фон Кленка, помимо старых мозолей, виднелся серый налёт селитры и серы — следы утренней работы со смоляными бомбами.

На щербатом, липком столе прямо между тарелкой с костями костлявой сельди и дорожной чернильницей лежал лист дорогой, плотной бумаги. Фон Кленк писал. Он намеренно кривил пальцы, стараясь сделать почерк уродливым, но многолетняя выучка соборной школы выдавала себя. Буквы выходили тонкими, с характерным изящным наклоном — чистым «рижским курсивом».

*«…Ревель сгорит с четырёх концов, как только утихнет портовый шум»*, — выводило перо на нижненемецком.

Рядом с Кленком, переминаясь с ноги на ногу, стоял швед Нильс — портовый бродяга в грязной суконной куртке. Он нервно комкал в руках засаленную шапку и косился на рыжего трактирщика.

— Записку бросишь к воротам дома Черноголовых, когда у них начнется обряд с круговой чашей, — тихо, со стальным акцентом произнес Кленк, не поднимая глаз. — Они будут пьяны и испуганы за свои корабли. Паника всё сделает за нас.

— А если стража Магистрата перехватит? — хрипло выдохнул Нильс, зыркнув на дверь.

Фон Кленк криво усмехнулся, аккуратно дуя на свежие чернила:

— В Магистрате в этот год сменился совет. Оба ратмана сидят по домам, им запрещено торговать, им плевать на портовые склады. А бургомистр будет до утра подписывать ордер на сбор ночной стражи. Пока эти жирные мешки раскачаются — портовая смола сделает своё дело. Иди.

Кленк сложил лист вчетверо, прижал ладонью и пододвинул шведу. Туда же со звоном лёг увесистый кошелёк с серебром. Нильс сцапал добычу, сунул бумагу за пазуху и бесшумно, как крыса, выскользнул в туманную сырость улицы.

Оставшись один, Кленк не торопясь закрыл чернильницу. Направляясь к выходу, он бросил на стойку тяжёлый 3 шиллинга за кислый эль.

Рыжий Кабачник Каллас даже не посмотрел на монеты. Он ловко накрыл её своей огромной веснушчатой ладонью, смахнул в карман фартука и проводил шпиона равнодушным взглядом. Каллас прекрасно понимал, что честные люди в его углу писем не пишут. Но он свято чтил главное правило своего рода, вырезанное прадедом на дубовой балке над стойкой: *«Пока гость платит звонкой монетой и не ломает столы — он может орать песни, стоять на голове писать письма самому дьяволу»*.

**5**

Слова писаря Ганса Корда о «рижском курсиве» и заговоре потонули в утробном, страшном грохоте.

Звук пришёл со стороны Нижнего города — резко, срываясь на глухой, частый хрип, забил колокол церкви Святого Олафа. Набат. Спустя удар сердца ему отозвался тяжёлый медный язык колокола Святого Духа.

Пророчество из подметного письма сбылось: над крышами нижнего посада, в стороне гавани, в грязно-белое майское небо со свистом вырвался жирный столб чёрного дегтярного дыма. Горели портовые смоляные склады — самое уязвимое и самое дорогое место Ревеля.

Зал дома Черноголовых взорвался криками. Хмель вышибло за секунду. Молодые купцы опрокидывали тяжёлые дубовые столы, лебеди в перьях летели на пол, серебряная чаша Святого Маврикия с грохотом покатилась по доскам, заливая пол недопитым пивом. Но никто не думал о штрафах.

В 1555 году Братство Черноголовых утвердило свой пожарный устав — *Brandordnung*. Они были не просто кутилами и торговцами. Они были элитой города, его самым обученным и технически оснащённым пожарным спецназом. Каждый из них под страхом колоссального штрафа и позора был обязан явиться на пожар.

Слуги уже распахивали тяжёлые двери цейхгауза во дворе Братства. Черноголовые ломились туда, на ходу сдирая нарядные бархатные кафтаны и оставаясь в холщовых рубахах и кожаных жилетах. Там хранилась их гордость — закупленный в Аугсбурге новейший пожарный инвентарь. За эти медные машины было уплачено столько, сколько стоили два новеньких, полностью снаряжённых морских когга.

**6**

Выход со двора превратился в сущий затор.

Иоганн фон Гален и Дитрих Розен, чья хмельная злость из-за подметного письма никуда не делась, одновременно рванули к стойке с личным оружием, которое стража свалила в кучу при входе.

В тесноте и панике фон Гален со шрамом на брови намертво вцепился в кованую рукоять кинжала-ронделя с серебряной всечкой.

— Отдай, пришелец! Моё железо! — рявкнул он, дёргая клинок на себя.

— Глаза пивом залил, дуэлянт хренов?! — взревел Дитрих Розен, дёргая рукоять в свою сторону. Это был его кастомный моряцкий нож.

Оружие застряло в ножнах. И тогда Розен, не выпускавший из левой руки тяжёлую серебряную пивную кружку, со всего размаха впечатал её фон Галену в челюсть.

Серебро звякнуло о кость. Фон Гален отлетел назад, спиной сшиб деревянную стойку, и десятки чужих мечей, тесаков и резаков с грохотом посыпались на каменные плиты, заблокировав узкий проход. Братья по оружию, вместо того чтобы бежать к гавани, сцепились в яростном махаче прямо на крыльце, перекрывая дорогу остальным купцам с вёдрами.

Старшине Братства пришлось разнимать забияк древком багра, пинками вышвыривая их в сторону портовых ворот.

**7**

Когда передовой отряд Черноголовых наконец долетел до доков, у гавани уже полыхал ад.

Пять огромных бревенчатых амбаров были объяты пламенем снизу доверху. Горели портовые смоляные склады. Горящий дёготь вырывался из лопнувших бочек, растекался по земле чёрными бурлящими реками, шипел, попадая в ледяную воду залива, и затягивал пирс едким, ядовитым туманом, от которого слезились глаза и перехватывало дыхание.

Против огненной стихии Черноголовые развернули свою «тяжёлую артиллерию».

Четверо дюжих купцов вытащили на пирс массивный ящик ручной помпы-шприца — *Handspritzen*. Это был тяжеленный метровый цилиндр из литой немецкой меди с толстым поршнем внутри. Никаких гибких брезентовых шлангов в XVI веке ещё не существовало — на конце цилиндра торчало лишь узкое, намертво припаянное медное сопло-брандспойт.

— Воды в бадью! Быстрее, портовые крысы! — орал Розен, вытирая кровь с разбитой губы.

Тут же выстроился «водяной конвейер». Десятки слуг, матросов и пригнанных городских нищих встали в живую цепь от кромки залива до пожарной бадьи. Из рук в руки полетели тяжёлые, пятнадцатикилограммовые вёдра — *Ledereimer*, сшитые из толстой бычьей кожи. Швы вёдер были густо промазаны воском и дёгтем, а на боках красовалось выжженное клеймо — лик Святого Маврикия, чтобы портовая шваль не вздумала припрятать дорогое снаряжение под шумок.

Вода с плеском заполняла деревянную бадью. Фон Гален и ещё один купец опустили нос медного шприца в воду, с силой потянули деревянный Т-образный рычаг поршня назад. Раздалось глухое, сытое хлюпанье — цилиндр всосал в себя три ведра воды.

— Целься в стропила! Наваливайся! — скомандовал фон Гален.

Они подняли тяжёлую, раскалившуюся от близости пожара медную дуру, направили сопло в основание крыши соседнего склада и втроём, навалившись на рычаг всей массой тела, вдавили поршень внутрь. Медный шприц издал короткий, мощный плевок. Плотная струя воды ударила метров на двенадцать, сбив пламя с сухих досок.

Но через три секунды вода внутри цилиндра кончилась.

— Сухо! Набирай снова! — хрипел фон Гален.

Поршень неожиданно заклинило.

В спешке и суматохе после драки они забыли смазать внутреннюю кожаную манжету поршня свиным салом. От адского жара кожа внутри медного цилиндра мгновенно высохла, сжалась и намертво застряла. Помпа лишь беспомощно зашипела, выпуская струю пара из щелей. Хайтек подвёл.

— К чёрту шприцы! Смолу водой не удержать! — заорал Дитрих Розен, оценив обстановку. Кипящий дёготь уже подбирался к причальным канатам его когга. — Багры сюда! Ломайте навес!

Понимая, что спасти горящие амбары не удастся, Черноголовые перешли к тактике полного разрушения — единственному способу локализовать портовый пожар. Розен вместе с десятком матросов схватил огромный шестиметровый пожарный багор — *Feuerhaken* — с тяжёлым кованым крюком на конце. Они с разбегу всадили железо под стропила ещё не занявшегося деревянного навеса, соединявшего склады.

— И-и-и-раз! Ещё раз! — командовал Розен, срывая голос.

Купцы, чьи руки были стёрты в кровь о кожаные вёдра, впряглись в пеньковую верёвку, привязанную к багру. С треском и грохотом вековые брёвна поддались, навес рухнул, похоронив под собой сухую щепу и создав мёртвую зону, через которую огонь не мог перешагнуть к кораблям.

В это же время фон Гален, забыв про сломанную помпу, руководил другой группой: они швыряли в залив огромные куски старой парусины, вытаскивали мокрый тяжёлый брезент наружу и буквально облепляли им борта стоящих у пирса коггов. Мокрая парусина бешено шипела, принимая на себя град летящих со складов углей и искр.

**8**

Из темноты портового переулка, закопчённого и безмолвного, за их работой наблюдал Каспар фон Кленк.

Он видел, как черноголовые задыхались в дыму, как заклинило их немецкий чудо-шприц, как Розен рухнул на колени, отбивая багром горящие брёвна, как фон Гален сдирал кожу с ладоней о мокрую парусину. Он видел всё это и улыбался.

Рядом с ним, пригнувшись, стоял швед Нильс — тот самый, что бросил письмо.

— Смолы было в самый раз, — прошептал Кленк. — Пять складов — пять костров. Пока они тушат, третий причал стоит без охраны.

— А что на третьем? — шёпотом спросил Нильс.

— Завтра узнаешь, — Кленк повернулся и скрылся в переулке, даже не взглянув на пожар ещё раз.

Он знал, что ночь только начинается.

Через два часа портовые склады догорали дотла. Столетний трактир «Хвост селедки» чудом уцелел среди летящих искр — чтобы через сто лет другой рыжий Каллас точно так же прятал талеры в карман фартука и делал вид, что ничего не видел.

А Ганс Корд, писарь Братства, стоял у пепелища, сжимая в руке обгоревший клочок бумаги. Он поднёс его к свету догорающей головни и долго всматривался в уцелевший фрагмент буквы — тот самый наклон, тот самый «рижский курсив».

— Это не последнее письмо, — тихо сказал он сам себе. — Тот, кто это писал, ещё объявится.

Ревель готовился к долгой ночи.

**Конец первой части.**

Спасибо всем, кто дочитал! Старался максимально достоверно воссоздать детали материальной культуры — от структуры Братства до нюансов работы пожарных помп XVI века. Пожарные из Ливонии — тема вообще незаезженная.

Как вам завязка новеллы? Стоит ли выкладывать продолжение (утро после пожара, детективное расследование завязавшего писаря Ганса Корда и загадка того самого третьего причала)? Буду рад вашим мнениям и конструктивной критике в комментариях!

Тут и быль, и легенды. Кому что ближе — https://author.today/u/pavelgroznov/works/

К началу XX в. Г.П. Косицыну было около 70 лет и основную роль в деле стали играть его сыновья Герасим, Ефим и Ефрем. Возможно, что многолетняя успешная деятельность фирмы подвигла ее владельцев на рискованные проекты, одним из которых стало строительство крупного универмага (по примеру Чурина и Кунста), на углу улиц Большой и Мастерской. В 1902 г. «Пассаж» Косицыных был введен в действие, составив единый комплекс со зданиями усадьбы. Здание было оборудовано паровым отоплением от своей кочегарки, имело водопровод и собственное электрическое освещение на 53 патрона. На первом этаже было 8 залов для торговли. На втором и третьем этажах – 26 комнат, не считая хозяйственных подсобных помещений. По стенам было множество зеркал, окна первого этажа также сияли зеркальными стеклами, потолок украшала лепнина. Косицыны потратили на строительство большие деньги, у них возникла острая нехватка оборотных средств. Предполагалось, что просторные помещения магазина будут сдаваться в аренду, но высокие цены отпугнули желающих. Торговый дом «Г.П. Косицын с С-ми», который представлял уже старший сын Григория Прокопьевича Герасим, пережив пору своего могущества и славы, приходил в упадок. Для спасения предприятия Г.Г. Косицын со своими родственниками попытался осуществить следующий план. В сентябре 1902 г. торговый дом «Г.П. Косицын с С-ми» зафрахтовал пароход «Гилюй». Согласно фактуре, Косицыны погрузили в него чай, пушнину, зеркала, эмалированную посуду, металлические изделия и мануфактурный товар. Товар был застрахован на сумму более 300 тыс. рублей. Но никто из Косицыных не стал сопровождать ценный груз. Экспедитором был назначен некий Медведев, человек с темным криминальным прошлым, имевший давние с торговым домом Косицыных общие дела. Медведев был человеком небогатым, но на «Гилюе» занял двухместную каюту, что впоследствии вызвало большое недоумение у следствия, переросшее в конкретные подозрения. 22 сентября 1902 г. пароход с косицынскими товарами вышел из Благовещенска. В ночь с 24 на 25 сентября, отойдя на 360 верст от города, «Гилюй» загорелся. Пожар был так силен, что потушить его не было никакой возможности, при этом главный очаг горения находился как раз под каютой Медведева. Однако капитан, не растерявшись, направил судно на мель, и благодаря этому люди спаслись. В ночь со 2 на 3 октября 1902 г. на реке Сунгари произошел пожар на пароходе «Амурец», принадлежавшем тоже Косицыным. Эти обстоятельства заставили власти возбудить против братьев Косицыных и Медведева уголовное дело, которое было доведено до суда. 11 ноября 1902 г. были арестованы и заключены в тюрьму Герасим и Ефим Косицыны. Суд состоялся в мае 1904 г. Обвинение в организации и совершении умышленного поджога основывалось, как и все подобные дела, только на косвенных уликах. Но факт мошенничества в этой истории просматривался довольно явно. Косицыны так и не смогли правдоподобно объяснить, как к ним попала якобы погруженная на пароход пушнина. Ни во Владивостоке, ни в Хабаровске документов на такую слишком крупную, чтобы быть незамеченной, партию не оказалось. На суде также было доказано, что оценка имущества при страховании была существенно завышена. В ходе судебного разбирательства страховая компания обратила внимание на то, что на месте пожара не найдены, например, венецианское стекло и кровельное железо, а они числились в товарных списках. Не было также обнаружено никаких следов чая и пушнины. Во время следствия властям Амурской области поступило два анонимных письма, в которых выдвигалось требование освободить братьев Косицыных, а отсутствие на сгоревшем «Гилюе» остатков товаров объяснялось расхищением их во время пожара. Проверкой было установлено, что почерк одного письма аналогичен почерку Агафьи Косицыной, жены Герасима Косицына, а второе написано почерком, похожим на сильно измененный почерк Ивана Косицына, его сына. Правда экспертизу проводили (за отсутствием профессионалов) инспектор ремесленного училища и местный художник. Тем не менее этот факт произвел неблагоприятное впечатление на суд и публику. Герасим Косицын был отправлен на каторгу, его отец, не вынеся позора, умер.

После окончания строительства большого магазина в 1902 г. в нем располагались на правах аренды разные фирмы: торговое заведение товарищества «Братья Хлебниковы», магазин товарищества «Братья Буяновы» и др. В 1903 г. в доме Косицыных находилось Благовещенское отделение Сибирского торгового банка, потом магазин С.С. Шадрина. К 1904 г. вся недвижимость на усадьбе Косицыных оказалась заложенной в Русско-Китайском и Ярославско-Костромском земельном банках, частью перешла под опеку, и в 1905 г. было передано кредиторам. Проводились попытки продать имущество Косицыных с аукциона, но желающих купить его даже по заниженной донельзя цене не оказалось, и здание так и осталось за Русско-Китайским банком . С приходом советской власти торговый дом Косицыных был национализирован, в нем разместился гастроном № 1, который просуществовал до конца 90-х гг. прошлого века. Сегодня в этом здании так же располагаются различные торговые заведения. Есть свидетельства о том, что и после 1903 г. торговый дом «Г.П. Косицын с С-ми» продолжал действовать под управлением Ефима Григорьевича Косицына. Так, на заседании городской думы от 10 марта 1903 г. рассматривался вопрос о возвращении Косицыным денег, несправедливо взысканных с них якобы за невыполнение условий аренды берегового участка. Деньги были возвращены купцам, что вызвало негодование со стороны прессы: «Будь Косицыны бедны, нуждайся они, отчего городу не помочь. Но владельцу сотен тысяч дарить из городских средств такие суммы как-то непригоже», – так писал об этом событии журналист газеты «Амурский край». 9 Это свидетельствует, что, несмотря на громкие судебные разбирательства и лишение части имущества, Косицыны все еще обладали немалым состоянием и продолжали вести дела. Но при этом они уже не могли именоваться купцами и переходили в мещанское сословие. Например, 27 января 1908 г. канцелярией военного губернатора Амурской области купеческому внуку Петру Ефремовичу Косицыну было выдано свидетельство о том, что он принят в сообщество мещан вместе со всем своим семейством .

Построен в 1902 году трёхэтажный, кирпичный, с башней-куполом над главным входом, подвальным помещением, 2-мя парадными и 2-мя чёрными лестницами из палубного железа, 12-ю балконами.

Магазин принадлежал торговому дому «Г.П. Косицын с С-ми».

Расположено по адресу: Ленина, 161.

Около 1904 года был заложен в Русско-Китайском и Ярославско-Костромском банках. В 1912 году куплен Обществом взаимного кредита. В разные годы в здании размещались: Русско-Азиатский и Сибирский банки (с золотосплавочной лабораторией), магазины С.С. Шадрина и Товарищества «Бр. Хлебниковы», контора страхового общества «Русский Ллойд».

Здание Г-образное в плане. Срезанный угол, обращенный на юго-восток, является композиционным центром. К западному фасаду выполнены пристройки более позднего периода.

Водяное отопление, водопровод, электрическое освещение, окна с цельными зеркальными стёклами.

Венчают ризалиты и срезанный угол здания фронтоны разнообразной формы. Стены первого этажа главных фасадов, первого и второго этажей дворовых фасадов обработаны квадровым рустом. Над первым этажом проходит профилированный междуэтажный карниз, раскрепованный на ризалитах.

Окна прямоугольной формы с замковым камнем и лучковые, обрамлены большей частью наличниками. Прямоугольные окна второго и третьего этажей на ризалитах и срезанном угле здания имеют различное декоративное оформление.

Ограждением и украшением крыши служит балюстрада.

Фундаменты и цоколь выполнены из блоков, изготовленных из бутового камня. Стены из красного кирпича на известковом растворе.

Перекрытия лучковые кирпичные сводчатые по стальным балкам. Потолки второго этажа украшены лепниной в виде круглых розеток, филёнок и потолочных тяг.

В 2008 году был восстановлен, некогда утраченный, купол. Выполнен ремонт внутренних помещений первого этажа и второго этажа с перепланировкой и приспособлением под кафе.

В настоящее время в здании размещаются: кафе «Пекинская утка», кафе «Гонконг»; пивной бар; магазин парфюмерных и хозяйственных товаров «Любимый»; офисные организации и др.

И вот, долгожданное начало. В титрах видим логотип "Президентский фонд культурных инициатив". На сцену выходит какой-то коллектив в русских народных костюмах с песней про Курганскую область, в припеве слышу "Где родился, там и пригодился". Это они, видимо, зрителям пели, так как сам Балакшин родился не в Кургане.

Затем режиссер объявляет, что вообще говоря фильм больше ориентирован на молодежь и сдобрен особым юмором, присущим режиссеру. Тут я немного напрягся, ибо, перевалив за полтиник, к молодежи не отношусь. Хотя хорошую шутку люблю.

Ну ладно, сам фильм, если убрать постановочные сцены, оставив только факты о деятельности Балакшина, уместился бы минут в 10, от силы 15.

Подача интересная, наверное, но не для меня. У меня осталось двойственное впечатление. С одной стороны, хорошо раскрыта история маслоделия в Сибири. С другой стороны "актерская" игра была гипертрофирована, не убедительна и вызывала, пожалуй, раздражение. Но, тут уж каждому нравится своё.

Правда, несколько раз улыбнулся, услышав фразы из популярных мемов. Очень ждал, что цитата из "Спиздили" в редакции Пучкова про Англию дойдет до фразы про "Мэри, ебать её в сраку, Поппинс", но увы. В целом, неплохо, хотя бы намек был.

После окончания фильма режиссер объявил, что через 20 минут будет обсуждение фильма.

К сожалению, не смог остаться, так как планы, которые у меня были на субботний день, и так были слегка нарушены задержкой просмотра на 1 час, оставаться ещё на какое-то время не смог. Если бы об этом было сообщено заранее, то я бы остался, но, увы.

Забрать вещи из гардероба КЦ тоже тот еще квест был. Там самообслуживание и проход в гардероб шириной около 60 см, одновременно туда и обратно люди пройти не могли.

Через 10 минут стояния в очереди за курткой, я вышел на свободу и в задумчивости закурил. Денег не жалко (150 рублей, дешевле сигарет), жалко своего времени. И чувства разочарования.

Но, за попытку популяризировать неизвестные страницы русской истории, респект.

Эти два брата — Михаил Петрович (1821–1881) и Петр Петрович (1823–1879) — были ключевыми фигурами, превратившими фамилию Прохоровых из торговцев в поволжских «мукомольных королей». Именно они перенесли центр тяжести семейных интересов в Симбирскую (Атяшево, Пиксяси) и Самарскую губернии.

Прохоровы (пиксясинская ветвь)

Прохоровы — династия крупных промышленников-мукомолов, землевладельцев и благотворителей, ставшая одной из самых влиятельных семей в Симбирской и Самарской губерниях во второй половине XIX — начале XX веков.

Родоначальником этой ветви в Поволжье и главой рода считается Михаил Петрович Прохоров (1821–1881), который обосновался в селе Пиксяси (ныне Атяшевский район Республики Мордовия).

Именно с Михаил Петровича в семье была установлена строгая традиция именования старших сыновей по принципу чередования имен деда и отца: Михаил Петрович и Пётр Михайлович.