Моя жена Самира годами работала в реставрации и в конце концов возглавила свой отдел. Она всегда была талантливой художницей, а научная сторона дела лишь добавляла профессии азарта. Я невероятно ею гордился – это была работа ее мечты.

Поначалу.

Весь первый год она пребывала в экстазе. Даже когда работала по шестьдесят часов в неделю, даже когда восстанавливала шедевры мирового значения или полотна настолько древние, что любая ошибка или неверная трактовка означала бы «буквальное уничтожение истории» (ее слова, не мои), она была по-настоящему счастлива.

У нас сложилась традиция: я заходил к ней в музей на обед, и она взахлеб рассказывала о делах. Если можно было безопасно сфотографировать объект работы (без вспышки, разумеется, – заверяла она), Самира с гордостью показывала мне снимки.

Но месяц назад что-то изменилось.

Впервые я заметил это в ее взгляде за ужином. Она смотрела куда-то вдаль с совершенно нечитаемым выражением лица. Выглядела она изможденной – сильнее, чем когда-либо на моей памяти.

– Итак... над чем ты сейчас работаешь? – попытался я нарушить тишину. Обычно она сама охотно делилась новостями, но об этом случае помалкивала, словно избегала темы.

– Ты наверняка о ней слышал, – ее лицо наконец оживилось. – «Слепой портрет».

Я покачал головой и спросил, может ли она его показать. Она сразу ответила «нет», добавив, что я, возможно, сам все узнаю, когда она закончит.

– Тебе очень понравится, когда увидишь, – лукаво произнесла она.

Самира пояснила, что полотно не из их коллекции. Его привезли из другого престижного музея; она помогала с реставрацией после того, как их собственная команда не справилась. «Не смогли сделать так, как оно того заслуживает», – добавила жена. Они потерпели неудачу.

Она описывала эту картину с такой нежностью, что я понимал, почему она отдает ей столько времени.

Однако вскоре она начала меняться.

И без того изнурительный график превратился в добровольное заточение: жена практически жила в музее. Когда я приходил на обед, она меня игнорировала, запираясь в лаборатории до тех пор, пока я не сдавался и не уходил на работу.

Мы не виделись днями, а когда все же пересекались, я видел, что ее что-то гложет. Она выглядела истощенной. Ее некогда прекрасные глаза – медовые, с искрами зелени, лазури и коричневого (первое, на что я обратил внимание при знакомстве), – потускнели и налились кровью, словно проваливаясь в глазницы. Их окружили темные круги, и мне даже казалось, что у нее начали выпадать волосы.

За следующую неделю я, должно быть, тысячу раз спрашивал, как она себя чувствует, потому что на ее лице застыла паника, но она ни разу не ответила.

В конце концов она призналась, в чем причина стресса.

– Они говорят, что я медленно двигаюсь... Что вкладываю недостаточно сил. Им всегда мало, – она посмотрела на меня красными, сухими глазами, будто выплакала все слезы до последней капли.

– Картина должна быть готова. Ее должны увидеть, но у меня заканчиваются материалы, – добавила она, долго и странно изучая меня взглядом, от которого мне стало не по себе.

Я был в бешенстве на ее руководство. Самира – самый трудолюбивый человек из всех, кого я знаю, и говорю я это не потому, что она моя жена. Она отдает всю себя каждому холсту, и я никогда не слышал, чтобы на нее так давили.

На следующее утро я проснулся весь в мелких, но глубоких порезах. Простыни были в пятнах засохшей липкой крови, а на двери спальни красовался отчетливый кровавый отпечаток ладони.

***

Вскоре она принесла ее домой – хотя я знал, что это строго запрещено. За годы ее работы я усвоил, что картины требуют особого света, влажности и температуры. Она всегда относилась к искусству с благоговением, поэтому, когда увидел, как она идет к нашему старому грязному сараю, прижимая сверток к груди и кутая его в неопрятную простыню, я понял: дело плохо.

На следующий день я вернулся с работы пораньше. Я надеялся серьезно поговорить с ней вечером и решил заняться домашними делами, обдумывая слова. Я включил свет в гараже и вздрогнул: она стояла там в темноте, совершенно неподвижно, хотя должна была быть на службе.

– Малыш, ты в порядке? Вернулась пораньше, потому что приболела?

– Где пила? – спросила она так, будто и не слышала меня. Голос был сорван, словно она кричала несколько часов напролет.

Если бы я не видел, как она шевелит губами, я бы никогда не поверил, что этот звук может исходить из ее рта. От неожиданности все мысли о том, чтобы устроить ей допрос, вылетели у меня из головы.

– Какая именно?

Она долго и молча смотрела на свою руку, сжимая и разжимая пальцы.

– Циркулярная, – прохрипела она.

– Тебе помочь?

Она прижала пилу к груди, развернулась и ушла, не удостоив меня ответом.

Она просидела там весь день. Даже из дома я слышал, как визжит лезвие, с трудом прорезая какой-то твердый материал.

Она появилась только к ужину – бледная, пошатывающаяся, с правой рукой, замотанной толстым слоем бинтов. Меня затошнило от вида проступившей сквозь ткань крови – и накрыло чувством вины. Она не позволила мне осмотреть рану и яростно закричала, когда я сказал, что нам нужно в травмпункт.

Я не из тех, кто лезет в чужую работу, но это был предел.

Я решил поговорить с ее начальницей, Лесли. Они с Самирой работали вместе так давно, что мы неплохо ее знали – даже пару раз ужинали семьями. Я поехал в музей и попросил ее выйти.

Не знаю, чего я ждал. Скандала? Противостояния? Но едва увидев меня, Лесли неловко обняла меня.

– Аллен, мне так жаль, что нам пришлось ее отстранить. Как она? Мы надеялись, что она обратится за помощью.

Замешательство, должно быть, так явно отразилось на моем лице, что выражение лица Лесли зеркально изменилось.

– Она тебе не сказала?

Я лишь тупо покачал головой, окончательно сбитый с толку.

– Самира... она все время работала над той ужасной картиной. Мы даже не знаем, откуда она взялась. Это не из наших фондов.

– Она сказала, что это из другого музея, которому вы помогаете с реставрацией? – я попытался выговорить название, но в итоге сдался.

Лесли нахмурилась:

– Нет, мы сейчас ни с кем не сотрудничаем – у нас самих завал. Поэтому нам и пришлось отправить ее в отпуск. Да, она забросила свою основную работу, но больше всего нас напугало то, как это на ней сказалось. Эта штука... она отвратительна. Я редко такое говорю, но это не искусство. В искусстве есть душа, оно что-то дает зрителю. А эта вещь не способна давать – она хочет только забирать.

Я ехал домой злой и ошарашенный тем, что моя жена, всегда честная до тошноты, неделями мне лгала.

Я негромко позвал Самиру, но в доме ее не было. Я направился к нашему сараю, который она превратила в мастерскую, чтобы проверить ее, но и там было пусто.

Я подошел к картине. Она даже не пыталась скрыть результаты своих трудов – будто и не видела в этом ничего дурного.

С чего бы начать? Сама картина была преступлением против разума.

Я гуглил «слепой портрет» после того, как она отказалась его показать. Учитывая ее пугающее поведение, я чувствовал, что обязан знать, над чем она работает. Я не нашел конкретной картины с таким названием – термин означал технику рисования вслепую, упражнение для развития фундаментальных навыков.

Но нет, работа моей жены была безупречной. Кто-то создал ее, используя все свое зрение и внимание до последнего штриха. Я не эксперт, но эта гладкость, то, как смешивались цвета, детализация одежды и волос на фоне вихрей красного – это завораживало. Если бы картина не была такой чертовски жуткой, ее можно было бы назвать шедевром.

Модель, женщина, была красива... вернее, могла бы быть такой, если бы плоть над обнаженными зубами не была разорвана так, что это напоминало игривый изгиб верхней губы. Зубы – верхний ряд, так как нижняя челюсть отсутствовала полностью – сияли ослепительной белизной. Они были прорисованы так детально, так реалистично, вместе с корнями, что казалось, до них можно дотронуться.

Тут я понял, почему портрет назвали «слепым». У молодой женщины не было глаз – лишь темные дыры в черепе там, где они должны быть. Две струйки крови и поврежденная кожа вокруг глазниц, выписанные с болезненной точностью, подсказывали: когда-то глаза здесь были.

Чем дольше я смотрел, тем сильнее становилось искушение потянуться и коснуться холста. Завершить его. Я почувствовал, как делаю шаг вперед, как мои ногти впиваются в мою собственную кожу... я тянулся к своим глазам. С ними она выглядела бы просто невероятно.

Из оцепенения меня вывел запах. Когда я подошел достаточно близко, вонь ударила в нос так резко, что глаза заслезились, и зрительный контакт с портретом разорвался.

Меня едва не вывернуло наизнанку, когда я осознал, как именно Самира ее реставрировала.

Красные вихри на фоне пахли медью и едва уловимым тленом – запекшаяся кровь, смешанная с краской. Длинные куски белой кости со следами распилов были небрежно добавлены в пустующие части рамы.

Зубы. Вот почему они выглядели столь реалистично. Обнаженные корни были любовно вставлены туда, где должны были быть зубы женщины. Всего вчера вечером Самира ослепила меня странной, но безупречной улыбкой... я задался вопросом: сколько еще людей пытались реставрировать эту картину? И что именно она имела в виду, когда говорила, что они «потерпели неудачу»?

Слова Лесли о том, что картина только забирает, зазвучали в моей голове с новой силой.

В ту ночь я часами ждал Самиру. Наконец я услышал, как она вошла, и как наш старый диван протестующе скрипнул, когда она на него рухнула.

– Малыш, – прошептал я осторожно. – Нам нужно поговорить.

Она проигнорировала меня, не оборачиваясь, и в конце концов я поднялся наверх.

Я не должен был ее оставлять. Нужно было сильнее настаивать на необходимости помощи.

Утром ее снова не было. Я обыскал дом и нашел ее в темном углу сарая. Она рисовала пальцами какие-то грубые, закрученные лица. Даже в скудном свете я понял, чем именно.

Я хотел подойти к ней, очевидно, что она была не в себе и нуждалась в помощи, но на полпути поймал себя на том, что снова иду к картине. Как бы я ее ни ненавидел, как бы меня от нее ни тошнило, я не мог выкинуть ее из головы. Мне нужно было ее увидеть. Нужно было ее закончить.

Я подавил рыдание, откинув ткань, прикрывавшую холст. До сих пор ненавижу себя за ту мимолетную вспышку ревности, которую почувствовал.

Картина была завершена. С моего последнего визита на ней появилась новая деталь.

Пара идеальных медово-карих глаз.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

– Ника, солнышко.

Девочка замерла у входа. Некоторое время она не замечала Сашу. Она прислонила ухо к двери и слушала.

– Вероника. Что ты делаешь?

Девочка, наконец, повернулась к ней . Она покачала головой, как взрослая, и с серьезным лицом прошла мимо.

– Что-то случилось?

– Ты правда завтра уезжаешь?

– Зай. – Саша уселась на свое место и положила одну из коробок себе на колени. – Мы ведь уже говорили об этом.

– Я знаю, – Ника несколько раз кивнула и шмыгнула носом. – Он обманул тебя.

– Кто? – не сообразила сразу Саша. – Папа?

– Да.

– Когда?

– Когда сказал, что никогда не сделает со мной ничего плохого.

Саша медленно отложила игру, встала и взяла Нику за руку.

– А он сделает? С чего ты это взяла? Он уже делал с тобой что-то плохое?

– И с мамой. Ты ведь никому не расскажешь?

В глазах у Саши потемнело. Она осеклась, поняв, что не знает, что сказать.

– Что… что он делал маме?

– Папа очень злой. Он не разрешил маме ехать в больницу.

– Что? Почему?

Девочка пожала плечами, спрятав взгляд.

– Он собрался сделать что-то очень плохое.

– С тобой?

Ника снова кивнула. Саша притянула ее к себе и крепко обняла.

– Я не позволю ему. Не плачь, малыш. Это он сказал тебе? Он сказал, что собирается что-то сделать?

На этот раз девочка покачала головой. Растерев влагу под носом, она высвободилась из объятий Саши и вновь исчезла в дверях. Та открыла список контактов. Позвонить она не успела, услышав приближающиеся шаги. В руках Ника держала старую потертую книгу с волнистыми от влажности страницами.

– Что это? – Саша невольно улыбнулась.

От книги пахло плесенью и почему-то сырой рыбой. Помятые уголки облезли, обнажая картонное нутро. Снизу из страниц свисал раздвоенный язык шнурка-закладки.

Не увидев названия на обложке, Саша раскрыла книгу и нахмурилась еще больше. Это была записная книжка, толстый блокнот, хозяин которого исписал страницы ровным почерком. Первая мысль, пришедшая в голову, была: дневник. Саша пролистала до середины и только потом поняла, что почерк принадлежал Кристине. В основном это были начерченные от руки таблицы. Рецепты? Она пробежалась глазами по одному из них. Заголовок «Приворот» сказал ей все, что следовало знать. Саша перевернула страницу и увидела нарисованные наспех карты «Таро». К каждой из них прилагался блок текста. В следующем «разделе» обнаружилась ладонь, исчерченная стрелками. О том, что сестра увлекалась хиромантией, Саша не знала.

– Что это? – спросила она. – Зачем ты мне ее показала?

– Мама с папой. Они что-то сделали, – испуганно ответила Ника. – Мама умерла из-за этого.

– Что?

– Папа из-за этого не пустил ее в больницу.

– Так, – Саша отложила книгу, закрыла глаза и покачала головой. – Подожди. Что сделали? Кто?

– Папа и мама. Я сейчас.

Она вновь убежала. Из соседней комнаты послышался грохот. Саша встала, но Ника уже вернулась. Она протянула Саше что-то завернутое в тряпку.

– Папа не знает, что я видела.

Саша развернула сверток и едва не выронила нож с черным лезвием и замысловатой рукоятью. Помимо ножа в свертке лежали свечи. Кривые, самодельные, с отпечатками пальцев – также черные. Из надкусанных пламенем вершков торчали обгорелые фитили. К горлу Саши покатило, когда она увидела бурые пятна на тряпке.

– Где ты это взяла?

Саша посмотрела на Нику. Ей с трудом верилось, что она разговаривает с семилетней девочкой.

– Он прячет это в кровати.

– Тут кровь. Ты знаешь, что папа с этим делает?

Ника покачала головой.

– Папа бил маму, – с трудом выговорила она. – И меня.

– Ох, детка.

Саша отложила сверток в сторону и обняла девочку. Они долго сидели молча. Саша лихорадочно обдумывала различные варианты, но тут же отметала их. Позвонить в полицию. Что они сделают? Принести нож? Чья это кровь? Приплетать черную или какую-либо другую магию она не хотела. Что это даст? Сашу оградят от племянницы. А даст ли Ника показания? Какие показания может дать сама Саша? Позвонить в органы опеки?

Она встала.

– Тебе придется поиграть одной в твоей комнате, зайка. Мне нужно позвонить.

– Ты ведь не расскажешь папе?

– Нет. Конечно же, нет, милая, – Саша прильнула губами к лоснящимся волосам девочки. Пальцами нащупала шрам. – Это… это тоже из-за папы?

Ника покачала головой, но в глазах ее мелькнул животный ужас, отчего Саша решила, что девочка обманывает.

– Лучше бы папа тоже умер, – сказала Ника. – Чтобы я могла жить с тобой.

– Иди в свою комнату. Я скоро вернусь к тебе. Хотя нет. Давай сначала спрячем все это.

Саша раскрыла книгу и сделала несколько снимков. Сфотографировала нож, свечи и окровавленную тряпку, вновь все завернула и вручила Нике.

– Ничего не бойся.

Перед выходом она подмигнула Нике, пытаясь подбодрить.

У нее самой же тряслись поджилки от увиденного, и разговор с вернувшимся Владом не стал вершиной актерского мастерства. Она поймала себя на том, что не может смотреть ему в глаза. Взгляд магнитом притягивали костлявые кулаки. Воображение живо рисовало итог драки с ним: Саша лежит на полу с вывернутой челюстью, а Влад, ставший непомерно высоким, стоит над ней, скрежеща зубами от ярости.

По телефону Жанна сказала, что подъедет к автобусной остановке, потому что не хочет, чтобы ее видели. Саша вновь отметила про себя, что с девушкой что-то не так. Сначала она рассказывает, что зачем-то хотела посмотреть на результаты вскрытия, затем оказывается, что появляться рядом с домом лучшей подруги она не хочет.

На улице все еще моросил мелкий дождь. Укутавшись в плащ, Саша шагала к автобусной остановке. Ей очень хотелось обернуться и посмотреть в окно на шестом этаже. Ей казалось, что Влад непременно следит за ней. Ника… Господи, ей ведь только семь! Ну какая из нее актриса? Она выдаст себя своим поведением. А добиться правды от ребенка – что может быть легче?

Возле стеклянной будки остановки стоял на аварийке новенький внедорожник. Рядом нервно курила его владелица. Мысль о возможной ее интрижке с Владом, родившаяся в дороге, тут же растворилась, не оставив осадка. Слишком круто для Влада, учитывая то, что он не мог позволить себе даже машины. О каких-то выгодных физиологических особенностях зятя Саша узнала бы от словоохотливой сестры уже давно. Иногда, когда откровенность Кристины переходила всякую грань, Саша останавливала сестру.

Жанна натянуто улыбнулась и втоптала окурок в асфальт. Кивнула на машину.

– Привет. – Саша стряхнула воду с зонта и хлопнула дверью. – Извини, что отвлекла. Я просто не знаю, к кому еще обратиться. Все в порядке?

Саша вдруг увидела чудовищные мешки под глазами девушки. Жанна не ответила сразу, хоть и собиралась: она вдохнула воздух и выдохнула, будто готовясь к признанию. Признания не последовало. Вместо него лицо исказилось в новой пустой уставшей улыбке.

– Вымоталась на работе. Все нормально. Что у тебя?

– Он бил Кристину. – Вообще-то Саша собиралась задать вопрос, но вышло утверждение.

– С чего ты взяла?

– Ты слышала об этом? Кристина тебе ничего не рассказывала?

– Она много чего рассказывала.

– А насчет побоев?

– Девочка сказала тебе?

Нейтральное «девочка» укололо Сашу.

– Да какая разница? Ты слышала что-нибудь об этом?

– Уже никакой, но если тебе станет легче, то да. Еще до рождения Вероники. Она пришла ко мне. Я тогда на втором курсе училась. Кристина решила, что я смогу вылечить ее сломанный нос.

– Он сломал ей нос?

– «Случайно». – Она показала пальцами кавычки. – Бил-то он не в нос.

– И все?

– Слушай, я не семейный психолог. Она один раз была у меня. Может, и бил. Мне-то откуда знать? Я знаю, что тогда он приполз на коленях. Кристина с ним домой поехала. После этого я ни о чем не слышала. Что случилось?

– Ника сказала, что он не позволил ей обратиться в больницу.

– Может, она все не так поняла? Ты ведь отдаешь себе отчет в том, что ей семь лет?

– Ты знаешь что-то об увлечениях Кристины всей этой оккультной чушью вроде гаданий и прочего?

Жанна вдруг побледнела. На какое-то время – одно лишь мгновение – она встала в ступор, тут же пришла в себя, нелепо и неприятно ухмыльнувшись, но Саша эту заминку заметила. Большие выразительные глаза нервно замельтешили, ни за что не цепляясь.

– А это тут причем? Ты мне объяснишь, что происходит?

– Извини, – Саша устало откинулась на спинку сидения. – Мне кажется, что я схожу с ума там.

Она разблокировала телефон и показала Жанне последние фотографии. Та смотрела на снимки, затаив дыхание.

– Где ты это нашла?

– Ника показала мне. Понимаешь… – Саша пыталась сформулировать все в голове так, чтобы не выглядеть сумасшедшей, но в итоге сказала: – Она считает, что он задумал что-то ужасное с этими записями.

– Ты не против, если я закурю? – не дожидаясь ответа, Жанна опустила на сантиметр стекло и щелкнула зажигалкой. Салон мгновенно заполнился дымным смрадом. – Что он задумал? Это она сказала? Девочка?

– Якобы они уже что-то сделали, и Кристина умерла из-за этого.

– Бред, – Жанна выпустила тонкую струю дыма в щель, покачала головой и улыбнулась.

– А зачем тебе были нужны результаты вскрытия?

– Ты допрос пришла устраивать?

– Нет. Извини. Извини за мой тон. Я… просто хочу разобраться.

– Улетай домой, Саш. Серьезно. Все. Тут тебя больше ничего не держит.

– Он мне то же самое сказал. Влад.

– Может, самое время выслушать добрый совет?

– Я никуда не уеду, пока Нике грозит опасность.

– Да ни черта ей не грозит, Саш. Влад любит ее. А у нее фантазия бурная. Она тебе и не такое расскажет.

– А что с гаданиями? Ты так и не ответила. Ты знаешь что-нибудь об этом? Разве не странно держать такое в доме?

– Она не рассказывала тебе? – Жана выбросила окурок, закрыла окно и повернулась к Саше. – Не говорила, почему перестала гадать?

– Я считала, что из-за меня. Я ей нагрубила однажды. Она меня несколько месяцев этой херомантией снабжала. После этого и посты исчезли.

– Она ведь училась у шамана.

Саша что-то такое слышала, но тогда пропустила через фильтр, вылавливая насущное и избавляясь от чепухи.

– И что?

– Она как-то проводила какой-то ритуал и почувствовала, как кто-то схватил ее за волосы. Он оттянул ее, крикнул в лицо, а потом кинул в угол.

– Ты серьезно?

– Я – серьезно. Насчет нее – не знаю. Она мне так рассказала. Пришла напуганная до усрачки и ревела у меня в ванной целый час. Я даже ментов вызвала. Думала, что ее изнасиловали.

По спине Саши пробежали мурашки.

– Потом, насколько я в курсе, она не лезла в это дерьмо.

Они долго молчали, ерзая на сидениях.

– Я хочу написать заявление.

– Кому? И на что?

– Насилие. Попробую в полицию. Если там не послушают, то в органы опеки.

– У тебя нет ничего, кроме слов семилетней девочки. Кристину не трогали. На ней нет никаких увечий. Худоба? Думаешь, что кто-то поверит в то, что он морил ее голодом? Да и морил ли? С трудом могу себе представить. Он ведь работает. А дочке семь лет. Школа началась.

Крыть было нечем, и Саша задумалась. Однако Жанна внезапно поддержала ее:

– А знаешь, так и сделай. Серьезно. Только с безопасного расстояния. Поселиться ты тут все равно не сможешь. Не у него ведь. А органы опеки тут разберутся. А потом можешь и забрать ее, если все окажется именно так.

Аргументы показались Саше весомыми, но приводила их Жанна как-то не очень убедительно. Так разговаривают трудные подростки с родителями – соглашаются, лишь бы те поскорей отвязались.

Саша зашла во двор, когда ее догнал голос Жанны. Она обернулась. Внедорожник остановился, заехав на обочину. Саша приблизилась.

– Сними номер в гостинице на ночь.

– Зачем?

– Если тебе действительно кажется, что он сделал это.

– Тебе что-то известно? Это он сделал? Он сделал с ней что-то плохое?

– Я поеду, Саш. А ты подумай хорошо. Не оставайся там. И… И не слушай девочку. Мне пора.

Жанна отвернулась, закрыла окно. Внедорожник съехал с обочины.

За стойкой регистратуры в гостинице никого не было. На полированной столешнице пылился звонок. Саша протянула руку, но нажимать на кнопку не стала. В лабиринте серых коридоров гулко сыпались шаги. Саша взяла тонкую блеклую брошюрку, поискала взглядом, куда можно присесть, но, так ничего и не обнаружив, осталась стоять на месте. В фойе нещадно топили, и спина мгновенно покрылась потом.

Больше всего ее напугали последние слова Жанны. «Не слушай девочку». Что тут, черт побери, происходит? Влад сказал то же самое. Саше хотелось думать, что решение заехать в номер было беспристрастным. Она попыталась проанализировать поведение Ники. Да, она на протяжении двух дней не могла понять, кто ведет себя более странно – дочь или отец? Ее напугала пропажа баллончика с газом и ее вещей. Но она ведь решила, что дело во Владе. А если нет? Поведение Ники насторожило ее с самого начала. А что если девочка все-таки хорошая актриса? Кого она обманула? Сашу? Зачем? Возможно, воспаленное детское воображение нарисовало новую счастливую семью, а иного способа реализовать глупый план она не придумала. Хорошо. А если обман предназначался Владу? Неуместные для ребенка, потерявшего неделю назад мать, радость, веселье, забота, непринужденность. Роль идеальной дочери. Именно такой, какой и хочет ее видеть свихнувшийся отец.

Все вопросы упирались в неприступную стену простого «А что она, Саша, собственно, может сделать?» Как ни крути, а Жанна права. Если и действовать, то только с безопасного расстояния.

Саша похолодела. Если она обратится в органы опеки, то нужно подумать и о Нике. Влад не должен понять, что его в чем-то подозревают. А значит, ей придется переночевать там еще раз.

Даже если Жанна права, и Нику слушать нельзя, Саша не верила, что семилетняя девочка сможет причинить ей вред.

С этими мыслями, так и не дождавшись администратора, Саша вышла в покрывающийся мраком дождливый вечер.

Все, что осталось Ч.4

Кристина была на три года младше Саши. Три года – целая пропасть для детей, но она не помешала сестрам сблизиться. Уезжая с мужем из захолустья, Саша жалела лишь о разлуке с Кристиной.

Сидя на крышке унитаза в уборной, она вдруг поняла, что не сможет заставить себя посмотреть на мертвую Кристину. Ни она сама, ни кто-либо еще. К вечеру решение назрело, и она позвонила Владу. Спросила, что случилось – проблемы с сердцем: никто и не думал; спросила, как они справляются, – все сложно; спросила, как племянница, – Ника в порядке настолько, насколько это возможно в сложившихся обстоятельствах. Саша сказала, что не успеет к похоронам. Попыталась оправдаться, но, кажется, Влад вовсе не слушал ее. Он безразлично попрощался и повесил трубку.

Она вылетела на следующий день после похорон. О том, чтобы не приезжать вовсе, подумала впервые уже на борту, но тут же отмахнулась от этой мысли. Влад говорил, что ему нужно уладить кое-какие вопросы, присмотреть за Никой некому, а таскаться по городу с семилетней девочкой очень накладно. Он не просил приезжать, и поведал обо всем как бы невзначай, но Саша тут же уцепилась за возможность.

Пройдя сквозь терминал, она поспешила к кривому ряду такси, но ее кто-то окликнул. Кровь мгновенно прилила к лицу. Она повернулась на голос.

Влад стоял возле выцветшей «Тойоты» с раззявленной пастью багажника. Он выглядел чудовищно. Похудевший, осунувшийся, ссутуленный, он мало походил на того человека, которого Саша часто видела мелькающим на заднем фоне во время разговоров с сестрой. На какой-то миг ей даже показалось, что зять и сам умер, просто еще не догадывается об этом. Скелет, обтянутый бесцветной кожей. Он слабо улыбнулся и помахал рукой.

– Ну зачем ты? – спросила Саша, гремя чемоданом по асфальту. – Я ведь сказала, что доберусь.

– Эти шарлатаны из тебя все вытряхнут, – он указал тонким подбородком на таксистов.

Саша обняла и крепко прижалась к Владу. Из глаз тут же горячо хлынуло. Она не собиралась рыдать при встрече. Казалось, что за прошедшие дни и ночи никаких слез уже не осталось. Она снова завыла, покачиваясь.

Задняя дверь машины щелкнула замком. Высвободившись из объятий, Саша шагнула в сторону. Ника стояла, глядя вниз. К груди девочка прижимала плюшевого медведя.

– Как же ты похожа на маму, – выдавила Саша, справляясь с нахлынувшими чувствами.

Девочка ничего не ответила. Саша подошла к ней и присела. Прижала к себе и, давясь слезами, поцеловала в горячую макушку.

– Мне очень жаль, малыш. Очень жаль.

– Ты тоже похожа на нее, – сказала Ника.

– Как ты? – спросила Саша.

Девочка лишь пожала плечами и перевела взгляд на отца.

– Поехали, – бросил тот, засунул чемодан в багажник и хлопнул крышкой.

Вечерело. Расплывчатый пронзительно-желтый диск солнца, закатываясь за горизонт, закрасил оранжевым небо, затянутое в тонкий тюль облаков.

Кладбище пустовало. Саша положила букет на гору венков с черными лентами. Могильную плиту еще не заказывали. Ждали, пока земля не осядет. Мертвым торопиться некуда.

Влад с Никой остались в машине. Зять шепнул, что девочке хватило самих похорон, и каждый новый поход на кладбище губит ее. Саша спорить не стала – отцу лучше знать – и пошла к могиле одна. Со времен похорон матери – шесть лет прошло – кладбище заметно прибавило в площади и откусило хороший кусок поля сбоку. Впрочем, найти могилу труда не составило. Ее было видно издалека. Яркая точка, заваленная горой венков и букетов, вокруг которой все затянуло серым, неухоженным, выцветшим.

Всю дорогу Саша сочиняла слова, которые должна произнести вслух. Тут же, будто она действительно увидела тело, они утратили какое-либо значение. Черно-белая фотография в овальной рамке на столбике, глупая эпитафия и тире между двумя датами сообщили о том, что Кристина умерла. Бессмысленная и беспощадная правда, для которой все земное ничего больше не значило. Саша молчала, глотая слезы. Двадцать девять лет! Когда Саше исполнилось двадцать девять, муж предложил завести ребенка.

– Прости, – все-таки выдавила она, развернулась и пошагала к воротам.

– Никто не ожидал такого, – сказал Влад, разливая по тарелкам вчерашний суп.

Она не ответила, потому что ничего не спрашивала. Хотела дождаться позднего вечера, когда Ника будет спать. Поздний вечер наступил, но девочка все еще сидела за столом и внимательно слушала. Зять сам завел разговор о Кристине.

Саша смотрела последние фотографии сестры. Она и об этом не просила. Влад попросту всучил ей телефон, на экране которого было запечатлено болезненное лицо Кристины. Саше хотелось запустить телефоном в лоб его владельца. Хотелось разреветься от обиды, но она, чувствуя какую-то тяжелую вину или даже повинность, продолжала смотреть. Самым жутким показался ей снимок спящей сестры. В полумесяцах распухших век блестели желтоватые белки. На одно мгновение Саша подумала, что фотография посмертная. Она быстро пролистнула ее и увидела следующий снимок, с того же ракурса, только на этот раз Кристина смотрела в камеру, приподняв голову на тонкой шее. Худая, как щепка, серая, будто бетонная плита.

В последний раз Саша разговаривала с сестрой по видеосвязи около месяца назад, но фотография заставила ее впасть в ступор. Кристина всегда была чрезмерно худой, но то, что увидела Саша на снимке, худобой она назвала бы очень условно. Что-то на грани аутофагии, когда тело начинает поедать себя.

– Никто ведь не думает о таком, – продолжал Влад. Он вдруг замер с поварешкой в руке. На лице его впервые возникла хоть какая-то эмоция. Саша приписала бы ее удивлению. Будто он только что открыл для себя что-то очень важное, ускользавшее от понимания доныне. – То есть в среду она плохо себя чувствует. В четверг говорит, что стоило бы обратиться к врачу, а в субботу вечером она уже умирает.

– Что говорят в больнице?

– Сердце.

– Сердце? На ней ведь мяса не осталось! Когда вы обратились к врачу?

– Через два дня.

– И что они сказали?

– А что они должны были сказать? Она умерла в палате. Эта дрянь сожрала ее.

– Какая дрянь? – мысленно Саша невольно воодушевила «эту дрянь».

– Болезнь.

Он поставил на стол тарелку и стремительно вышел из кухни. Саша посмотрела на Нику, которой супа не налили.

– Ты не голодная?

– Мы поели перед тем, как за тобой выезжать.

Саше, так и не ставшей матерью ни в двадцать девять, ни в свои тридцать два, показалось, что говорит девочка очень правильно для семи лет. Заканчивает предложения, произносит слова четко, поставленным голосом маленькой актрисы. Вон, «поели» вместо «покушали». «Перед тем, как…». Весь опыт общения с детьми сводился к семейным знакомым бывшего мужа и разговорам по телефону с племянницей.

– А спать ты когда ложишься?

– Когда папа скажет.

– Малыш… – Саша отодвинулась, взяла девочку за руки и сжала. – Не думаю, что папа сейчас в состоянии следить за этим. Здоровый сон очень важен. Поэтому тебе нужно почистить зубки и идти в кроватку.

– А ты посидишь со мной, пока я не усну? Мама всегда так делала.

– Конечно, – Саша натянуто улыбнулась. – Иди в ванную. Я сейчас распакую свою щетку и тоже приду.

– Хорошо, – Ника поднялась.

– Подожди секунду. Что у тебя на голове?

Она прикоснулась к огромному шраму на затылке. Широкий рубец шел от уха почти до затылочного пучка. Ороговевшая бугристая кожа была лишена волос, а корни тех, что росли над ней, тянулись кверху.

– Я упала.

– Когда? – Саша нахмурилась. Почему Кристина ничего не рассказала ей?

В ответ девочка пожала плечами и понеслась из кухни прочь.

Они чистили зубы в полной тишине. Ника следила за движениями Саши и в точности повторяла их. За стеной ходил из угла в угол Влад.

Молча, они зашли в комнату с розовыми обоями. Саша включила ночник и села на пол рядом. Увидела фотографию Кристины в белой рамке и отвернулась, чтобы не разреветься вновь. Услышав размеренное сопение девочки, она на цыпочках выбралась из детской.

Джентльмен Влад предложил ей кровать, но она отказалась. Постелила себе на диване. Проверила сообщения, поставила телефон на зарядку. Повернувшись же, едва не подпрыгнула. Лохматая Ника стояла в дверях, укутанная в яркое одеяло, щурясь от света лампочки.

– Ты ушла, – в голосе не прозвучало обиды. Просто констатация факта.

– Я думала, что ты уже спишь.

– Мама всегда сидела со мной, пока я не усну.

– Я думала, что… – Саша взяла маленькую ручку в ладонь. – Ну хорошо. Пойдем.

– А можно, я с тобой лягу?

– Не думаю, что это хорошая идея, зайка. Папа будет ругаться.

– Не-а. Папа сказал, что когда ты приедешь, я смогу спать с тобой.

– Он так сказал? – озадаченно спросила Саша.

– Да. Он сказал, что ты хорошая.

Устраивать сцену ей не хотелось. Скорее всего, Ника все неправильно поняла или же Влад отмахнулся, чтобы девочка отстала. Саша сходила за еще одной подушкой и позволила Нике лечь у спинки дивана. Сама устроилась на краешке.

Сна ни в одном глазу не было. Она плохо засыпала в чужих квартирах. Мирно постукивали стрелки часов. Ника перевернулась во сне и прижалась к ней. Хотелось пить, но устраивать погром в поисках бутылки она не решилась.

Проснувшись, Саша обнаружила себя свисающей с кровати. От неудобной позы ныло в спине, а первое же движение отдалось тупой болью в шее. Ники на месте не было. Саша села и стала озираться в поисках одежды. Вечером, не придумав ничего лучше, она сложила все аккуратной стопкой на потертом кресле. Она натянула лямку майки на плечо, закуталась в одеяло и встала.

На кухне гремела посуда. Саша остановилась в дверях и какое-то время наблюдала за тем, как Ника, высунув кончик языка, размазывает столовой ложкой варенье по криво отрезанному куску хлеба. Перевела взгляд на часы: половина девятого.

– Ты любишь варенье? – спросила Ника.

– Люблю. – Саша кивнула.

– Мама тоже любила.

Саша нахмурилась. Как-то быстро девочка привыкла к прошедшему времени. Слишком беззаботно говорит о матери.

– Давай я помогу тебе. А то мы тут с тобой еще два часа убираться будем. – Она указала подбородком на малиновую кляксу на полу и на горы крошек на столешнице. – Только мне нужно знать, где моя одежда. Ты не видела? Папа ее убрал?

– Я думаю, она в шкафу.

– В шкафу? Ты убрала ее в шкаф?

Девочка не ответила. По спине Саши пробежали мурашки.

– Или папа?

– Пойдем, я покажу тебе.

Вещи лежали в шкафу, в родительской комнате так, как сложила бы их и сама Саша, если бы жила тут: аккуратно, раздельно. И от этого стало неуютно. Какого черта он себе позволяет? От мысли, что это сделала Ника, Саша отмахнулась. Не может человек, настолько ровно складывающий одежду, устроить такой погром на кухне, готовя завтрак. Самым неприятным было брать лифчик, который она почему-то не спрятала вечером. Воображение нарисовало Влада, нюхающего бюстгальтер в туалете, и Саше стало тошно. Подумав, она сунула его в целлофановый пакет для грязных вещей и достала из чемодана новый.

– Ты давно проснулась? – спросила она, усевшись за стол.

– Не знаю.

– А что со школой? Папа разрешил тебе остаться дома?

– Я не ходила в школу с тех пор, как мама заболела.

Саша впервые увидела на лице девочки хоть какую-то эмоцию, касающуюся матери, но даже в ней было что-то взрослое и философское, что ли. Взгляд Ники застыл, лицо стало серым, как цемент.

– Прости, – произнесла Саша.

В глазах девочки сверкнули слезы. Саша сжала маленькую ручку. Она и сама с трудом сдерживалась, чтобы не разреветься. На большее ее не хватало. К горлу подкатил огромный ком, и любое слово вызвало бы истерику.

– Ты уедешь? – спросила Ника.

– Я… я могу взять себе отпуск, но, к сожалению, ненадолго.

– Останься, – Ника растерла слезу по щеке рукавом.

– Я не могу, зайка.

Вскочив, девочка опрокинула стул. Через мгновение она исчезла в дверях. Из-за стены послышался плач. Саше хотелось встать и пойти успокоить Нику, но она продолжала сидеть. Вряд ли это хорошая идея, давать пусть и самую зыбкую надежду. Выждав несколько минут, она все-таки встала.

Ника лежала, прижавшись лицом к подушке.

– Зай… Пойдем, – Саша села на краешек кровати и погладила спину девочки.

Ника перевернулась и вцепилась в руку Саши.

– Не оставляй меня тут. Пожалуйста.

– Что-то случилось? Папа… плохо к тебе относится?

Снаружи послышалась возня с ключами, и через мгновение дверь открылась. Ника вытерла слезы одеялом и вскочила.

Не будь рядом племянницы, Саша устроила бы допрос, а то и скандал. Поводов была масса. Теперь же пришлось отложить разговор до вечера. Если только девочке не взбредет в голову снова канючить, чтобы лечь на диван. Впрочем, Саша твердо решила, что откажет.

От неприятного общества ее спас звонок. Влад ответил и недоуменно протянул телефон Саше. Из динамика послышался смутно знакомый голос из прошлого:

– Сашка! Привет. Это Лера. Помнишь еще такую?

Саше стало неловко. Последним, о чем она думала, возвращаясь в городок, были встречи со школьными подружками.

– Привет, Лер. Разумеется. Как ты?

– Да вот… Узнала, что ты тут. Хотела поздороваться. Прими мои соболезнования. Мы тут, неподалеку. Может, забежим в кафешку?

– Спасибо. «Мы»? Ты не одна?

– Со мной Жанна. Помнишь ее?

Конечно, Саша помнила. Лучшая подруга Кристины. Память предоставила размытые слайды со свадьбы сестры. Красивая девочка с пожирающим все и вся взглядом сидела рядом с невестой. Любимица красивых же мальчиков, всегда веселая, неглупая, вопреки всем стереотипам, – Саша знала ее задолго до свадьбы, но в памяти остался лишь образ подружки невесты.

– Хорошо, – она кивнула, словно Лера могла ее видеть. – Куда мне подойти?

История с вещами, странное поведение племянницы, обещание Нике о том, что той можно будет спать вместе с Сашей, заставили ее замереть в ванной перед дверью и прислушаться. На всякий случай она повесила майку на дверную ручку, хоть и понимала, что сквозь скважину, из которой торчал ключ, ничего не видно. И даже несмотря на все предосторожности, ей чудился чей-то взгляд ползающий по ней. От этой мысли она поежилась и раскрыла чемодан.

Все, что осталось Ч.2

Заброшенная столовая от огромной базы отдыха относилась к детскому комплексу и была частью пионерского лагеря. Обособленная столовка, вся в сюрном кафеле про жизнь злаков, из которых готовятся блюда, съедаемые анимешными пионерами, теперь находилась в настоящем лесу. В прошлом году мы еле вышли на здание по подсказкам фетишного подкастера про тру-крайм с копейками подписчиков.

Здесь пятьдесят лет назад что-то отмечали пятеро сотрудников. Потом пришёл шестой участник: чей-то муж, тоже работник лагеря, приревновавший жену. Достал боевой пистолет, оставшийся с войны, с полной обоймой и застрелил жену, закрывшую другого мужчину. Положил соперника и пытавшихся остановить бойню: замначальника лагеря и двух женщин, завхоза и повара. Закончил вечеринку собой.

Внутри скучных разборок имелась темка, на которую мы запали. И нашли то, что они отмечали. Повод, скрытый в кафельной мозаике.. В самые жёлтые и зернистые, во всех смыслах, части панно были вделаны настоящие самородки. В бригаде по отделке лагеря трудились арестованные после массового конфликта на приисках. Об их поножовщине и болтовне "кто сколько вывез" знали здешние сотрудники. Скидывать же имевшееся при себе заключённым пришлось экстренно: мирно существовать друг с другом они не могли, поэтому их разделили и перевели кого куда без церемоний. Вроде кто-то из бригады раскололся доверенному персоналу за долю в золотишке - такие слухи ходили по базе.

Осторожно ковыряясь в мозаичных пшенице, ржи, просе, рисе, мы тем летом нашли целую колею, выложенную самородками. Теперь, в первую же ночь нового заезда, убедились - колеи больше не было. Значит, кто-то из нашей шестёрки приезжал сюда в течение года.

Первый из нас достал похожее на травмат и пальнул в стену, не убирая угрозу обратно. Вторая швырнула в панно большой фонарь и жёстко разоралась. Третий мелким кайлом не переставал долбить мозаику без разбора, одержимо тюкая в выбранную точку, пока от её центра не разошлись трещины и не повалили куски. Под диким изображением, кстати, проявлялась не стена с вырванной шпатлёвкой, а какое-то безобразное граффити - но нам было, конечно, не до того, чтобы разглядывать очередной шедевр соцреализма.

В общем запале - и в момент перезарядки - в зале отвратно завоняло падалью, перебивая душок склоки, крысятничанья и золотой лихорадки. Запах пёр со стороны кухни. И пёр он не в одиночку, но вместе с тушей огромного бурого медведя! Медведь показался на задних лапах, крича на репите нечеловечьим голосом:

- Кто ел из моей мисочки? Кто спал в моей кроватке?

Он достигал метров трёх в высоту, доходя до поперечин барельефов на потолке... Его жуткая шкура была сшита из волосатых кусков, типа из старых зимних шапок. К этим шерстяным лоскутам прикреплялись разных размеров лапы и бешеная морда, скроенная наперекосяк. Два мелких глаза, налитые кровью, совсем завалились внутрь, в свои отверстия. Язык выпадал грязной обувной стелькой из открытой голосящей пасти, где вразнобой торчали жёлто-чёрные клыки.

Двое наших, пятая и шестая девушки, стрессанули и сбежали сразу, их никто не тормозил. За них никто не переживал, нас и так было слишком много. (Коротко посовещавшись, мы отправили за ними вторую с тем, что так походило на травмат. Опасаться её возвращения тоже стоило, но она знала, что в одиночку тут не разгребёт. К тому же первый чётко контролировал магазин.)

Однако остальные быстро просекли, что медведь просто движется вперёд, чуя человечину, но ничего не видя из-за наших мощных фонарей. Такой шатун, разбуженный невовремя. Только вот вонь от него, пропитанная тухлой сластью, травила, как ядовитый газ. Будто помещение захватил огромный гнилой гриб с отваливающимися от него червями.

Отсутствие стёкол в окнах помогало слабо - из этого восставшего морга надо на воздух, но как уйти? Да и куда потом возвращаться, если не устранить эту меховую помеху, каким бы существом она ни являлась?

Мы отошли к самой двери столовой, закрыли рты и носы чем смогли и поплотней. Третий неплохо метнул своё кайло в медведя, целясь тому в морду. Штуковина отскочила от переносицы: зверь тяжело задышал и прервал свой репит, встав где стоял. Тогда первый бросил в стену крутую стальную флягу ручной сварки.

От панно звезданулись крупные ломти. Кафель раскололся и посыпался - медведь с протяжным стоном опустился на четыре разноуровневые лапы и втопил так, что мы чуть не заблудились в лесу! Но нас никто не преследовал, просто мы поняли это не сразу. И вторая, самая истеричная из нас и по уши в долгах, сказала, что она идёт обратно.

Разодранный зверь, будто очень уродский плюшевый, только наполненный метаном и с вываленной требухой, окончательно сдыхал у стены с мозаикой. Скуля жалобно и тонко про "мисочку" и "кроватку". Только мозаики уже не было. Под ней на слоях штукатурки сидел какой-то великий медведь, шикарно нарисованный, в рэперской цепи на шее: плетение с руку, медальон с тарелку. Перед ним лежали горы золотые, изображённые так-сяк, навалом колёсиков-монет. А окружала и пересекала картинку с медведем толстая пентаграмма, основательно нарушенная нашими действиями.

Ещё часы мы копались в осколках. Сменяя друг друга, выбегая на улицу, мучаясь тошнотой и головокружениями. Применяя все приблуды, приложения и сканеры, в которые немерено вложились, чтобы найти даже песчинки. По нулям. Время же утекало, важно было ещё прибраться за второй, вернуться в корпус, отмыться и валить в долбаный кемпинг..

И тут четвёртый, самый мелкий из нас и самый въедливый, пропищал сквозь рукав, отодранный на маску:

- Есть!

Стало светлее. Столовку будто вырвало потрохами и кафелем. Медведь рыгал дёргающимся и визжащим четвёртым, поглощая его открытой требухой. Пока не смог скоординировать лапу и не замереть когтями на его голове, продолжительно снимая скальп.

Рассвело окончательно. Франкенштейн утух. Нас осталось трое. Всё прозрачнее и проще, чем было: придём днём по-любому, выгрузим и переберём мозаику, проверим каждую крошку.. Да, и наконец ясно, кто полакомился седьмым в прошлом году. Третий увидел телефон во внутренностях демонической животины - его нужно извлечь и раскрошить до щепок, потому что билета на межгород самому себе седьмой не искал и не покупал.

*** В названии рассказа использована отсылку к знаковому оригинальному роману Мэри Уолстонкрафт Шелли "Франкенштейн, или Современный Прометей" (опубл. 1818), где прорывной актуальный учёный сравнивается с персонажем античного мифа, давшим людям огонь.