demaskir

По мере нашего сближения тандем всё вернее напоминал креативных проходимцев. Победителей костюмированной вечеринки от сети "лохоразводящих". Мужчина, в бриджах-рейтузах, футболке и гладкой жилетке, предавшей остальной костюм, носил блестящую чёлку, закрывающую анфас до подбородка. С другой стороны - устрицей в раковине - на его остроносом загорелом лице жил своей жизнью круглый глаз с бельмом на зрачке. Бельмо мутнело, как старинное серебро.. У неё, после губ объёма розового куста, начинались заросли начёсанных против ветра волос, уже жёлтых от вытравливания. Заросли сходились к рассыпчатому пучку на макушке, похожему на закиданную прядками шишку от фатального ушиба. Пучок напрасно старалась подсечь длинная спица с зазубринами - в виде покосившейся кости с головой удушенной рыбёшки.

Наконец-то парочка выросла рядом и перегородила мне узкую тропинку. Их улыбки синхронизировались.

- Здравствуйте! - проурчала женщина, окончательно показав поп-диву, осевшую не просто в семье и в провинции, но и в баре: с запасом мартини, банок с оливками и собственных клипов.

Я, ну даже не знаю, в ответ моргнула, наверное. Стоя оборванной космической бродяжкой перед разодетыми здешними элитами.

Мужчина втёрся в моё недоумение, заставив посмотреть на себя.

- Добрый день, как удачно, что вот так встретились! - Думаю, я как-то отреагировала, потому что он заговорил быстро, откидывая на меня слова.. Не лопатой, не помногу, а как бы отделяя совочком лишь нужное. - Мы представляем проектное бюро "Кресты". Видели вас на встрече местных жителей с новыми застройщиками. У нас тут копия проекта по рискам первого от стройки дома. Его просила ваша контактная группа. Возьмите, пожалуйста.

Он протянул мне бумажную трубку, извлечённую из внутреннего кармана белой жилетки с кровавым подбоем. Подбой на солнце горел ярче фуксии - так, что от него покалывало и лихорадило где-то в требухе.

- До свидания! - она почти пропела эту строчку на какой-то попсовый мотивчик, я уверена. А вот мужчина, смолкший после передачи документов, так и не попрощался.

Они зашли за забор стройплощадки, а я почти рухнула на этот забор... Развернула свиток. Куча крестов на доках, откуда и зачем? А-а, "Кресты" же! Тэк-с, ладно, оставим проблемы нейминга в покое. Схемы-схемы.. Ага, "начало работ - 2005 год"; ещё калечка, от руки рисованная, приложена. Дальше: "Работы ведутся - 2010 год, 2015, 2020"... Плановое окончание-то где? Вот же. "Ожидаемое выполнение: июнь 2026 года".

И привычный цифровой макет после конечной даты. Дом, рядом с которым стоим мы с забором, по всему фасаду разрезан безжалостным выводом алгоритма - крестом трещины. В 2005-м продольная трещина только появилась. Затем увеличивалась и углублялась. Теперь же пора, значит.. Начавшаяся рядом застройка добьёт дом! Поставит поперечную перекладину, выражаясь фигурально. Не зря жильцы-то встрепенулись в первый же момент, когда на пустыре только начали окапываться рабочие. Активный старкомитет, чей оперштаб ежедневно заседает в хоккейной коробке, поднял на уши окрестности. Но действуя разумно, нажимая не на собственные опасения и не на туманные рельеф с грунтом, а на эгоизм соседей. На районе и так народу битком, а не хватает ничего. Не то что парковок, например, но и дорог.

Моё плечо царапнула кисть с леденцовым маникюром в сахарных стразах. Поверх чёрной жидкой грязи под ногтями! Я подпрыгнула было, но сжалась от головы, казавшейся так близко копёнкой прелой соломы и уже лежащей на другом моём плече. Женщина с кукольными глазами, в которых читалась исключительно разметка по квадратам, словно в рисунке по клеточкам в школьной тетрадке, зашлёпала губами. Рот открывался у неё по программе, говорило же со мной что-то ещё...

- Мы всех можем забрать обратно, к началу работ. И дать ход сигналам о состоянии дома, которые стали поступать сразу же. Но тебе придётся перезапустить проект: спасти ту пару на корпоративе. Их сын нужен будущему, чтобы у будущего имелось больше вариантов.

Вместо "той пары", которая вела конкурсы с пирса, должна была выйти я с оглашением списка лучших в компании. Однако ведущие сами попросили пропустить их вперёд. Начальство не возражало.

Не успели они поздороваться с народом, как в пирс врезался частный катер с пьяной гулянкой на борту.

Я, бумажная душонка, документами, мне доверенными, разбрасываюсь редко. Тогда, от экстрима на корпоративе, бросила листы с именами "золотых манагеров" прямо в речную воду. И сейчас вот разжала руки и выронила свёрток с судьбой чужого мне дома в открытый люк, загороженный верёвкой с одиноким поникшим флажком.

Направилась к повороту и оказалась в толпе странно одетых людей. Этот поток ряженых вынес меня к огромной парковке с тучей машин и к длинному зданию гипермаркета с широкоугольными витринами, откуда на всю улицу гремела попса. Замешанная в звуках и смыслах на сое и пальмовом масле, но всё-таки лучше обезжиренной сегодняшней..

Я повернула назад, рассекая поток, держась неизменных ориентиров, и упала в исстари открытый люк, предупреждающий об опасности таким же унылым флажком.

Пролетая эмалированную вывеску "Проектное бюро", я напомнила некоторым, что меня уже просили уступить пирс - генеральному директору, прилетевшему со своей заокеанской виллы на эту компанейскую сходку. Не знаю, что ещё переменилось в сценарии вечера, кому и чем помешали ведущие, но я отвечала только за нанятый прогулочный катер. Он прибыл вовремя. Кто ж виноват, что в таком состоянии!

А крест на доме - с таким-то планированием процессов даже в серьёзной конторе - ставить ещё рано. По другому проекту он наверняка нас всех перестоит! Второй трещины, вон, и не видно даже, я же мимо дома теперь лечу.. А июнь-то уже на носу, а до настоящей стройки пока далековато. Если повезёт, узнаем, какое бюро оказалось право!

Не задев меня, вяло парящей рядом с домом в каком-то анаэробном тоннеле, на огромной скорости просвистела рабочая каска. Я посмотрела наверх - с вечно ремонтируемой крыши дома вниз (прямо на меня) взирало несколько человек в одинаковых фирменных спецовках. Один точно был без каски.

Услышав стук, я опустила глаза: чё там? Каска задела разрогатившуюся внешнюю антенну. После интересно сменила траекторию и дальше ударила по сетке, вывешенной из окна с гимнастической гирей... И просто закреплённой на железном штыре, торчащем из стены. Продирающийся, крошащий звук живо резанул по ушам, зубам и сухожилиям. Штырь сместился, но не выпал, двигаясь вместе с гирей в поперечной панельной трещине, ставшей очень заметной...

Я поправила платьице-джерси с люрексом (пьяная вишня в цвету), проверила бархотку и красивую саржевую заколку в тон. Подошла босиком по песку к куче-мале вещей, сваленных у пирса, за своей парой туфель для выхода в люди. За вещами, с другой стороны кучи, курили приглашённые ведущие.

- Скоро здесь будет кладбище, - сказала женщина в леопардовом мини, тряся гривой-блонди. - Сбрызни мне ещё концы спреем, очень влажно.

- Ну так мы на речке, - заметил загорелый мужчина в шёлковой жилетке, белой на алой подкладке. Он шмонал местность выпуклыми голубыми глазами из-под нагеленной чёлки. - Надо нам пораньше отстреляться и потусить в кабаке на пляже.

- А ребят когда увидим? - вскипнула блонди. - Они же только из Крестов! Дело сделают - и на дно.

- Через контору этих, инженеров, не, архитекторов, потом весточку передадим и увидимся. - Она, наверно, дёрнулась возражать, потому что он закрыл тему стальным голосом. - Успокойся, сказал!

Перемоталось тогда время. Если кто и подъезжал после, то наткнуться мог только на мигалки.

Приземлившись в стухшую вонь канализации, я ударилась до осенения: я ж не была на встрече жильцов с застройщиками! И не собиралась туда, живу в глубине района. Но под окном с гирей постараюсь больше не ходить.. Да мне и вообще там можно не ходить: это привычка глупая образовалась насквозь таскаться, а так, в обход другими дворами, получается на пятиминутку дольше. Всего-то.

Со стороны санузла послышалась возня. Затем оттуда закричали:

- Коля, ты чего там ворочаешь, а? Ты сетку выставил в окно, какое мама помыла?

В ответ на молчание пришлёпали резиновые сланцы. Моложавая маленькая женщина в чалме, как у мамы, только из пеструшного ацетата, оглядела разбитый горшок, брошенный пылесос и спину в окне...

- Выставил он сетку! И себя вместе с ней, - отрывисто произнесла мать, не поворачивая от окна багрового лица.

Дочь вскрикнула и бросилась смотреть. Внизу, на ковре из одуванчиков, пирамидкой лежали: Коля, сетка и белое вафельное полотенце. Дочь обернулась назад, не веря своим глазам: да что же это?!

Мать сдула чёлку со лба и нарядила пирамидку ярким платком, повысив её до первого этажа, проданного каким-то стекольщикам, их старенькой четырёхэтажки. Широко расставленного трёхподъездного дома, конечного в своём ряду типовой застройки спального района из шестидесятых...

Умылась, позвонила в "Скорую" и подсобрала небольшой баул с документами, бельём, телефоном. Бухнула кулаком в дверь напротив, к соседке примерно её лет, но очень сдавшей по здоровью:

- Ань, я в психушку уезжаю, понимаешь меня? - Соседка в пуховой кофте, Анна Никитична, была со времён работы на производстве глуховата, а за годы привыкла разбирать речь по губам. - Держи ключи, пригляди за цветами.. Молочай там у меня пострадал, пересади его куда-нибудь, если что осталось.

Выйдя к подъезду, села на кривую лавочку. Затряслась, закатила глаза. Сжалась, обхватив себя руками, дёргая пальцами волосы, клокоча не поредевшую львиную гриву. Разжалась и свалилась на бок, воткнув стылый взгляд в кружевную рябину. Прилегла... Да, непросто, а весь этот концерт ещё повторять и повторять!

Так вечнозелёные многолетники и выигрывают войны с нестойкими сезонниками: одного крупного сражения бывает достаточно.

Делаю шагов десять к свету. Совсем не хочется стучать сношенными сапогами, шуметь и куда-то торопиться. Ведь до рассвета всё-таки уйма времени, правда? Даже спать не хочется - а когда сюда брёл, так зевал хрустко!

Кружком стоят свечи, по меловой линии спонтанно возникшей танцплощадки.. И патефон играет вальс... Несколько пар кружатся на земляном полу, давно утоптанном до той плотной ровности, что лучше гладкого паркета покажется. Лёгкая девушка в белом кладёт руку мне на плечо и говорит, красиво отводя голову: "Давайте не будем знакомиться, хорошо? Просто потанцуем!". Я настолько стесняюсь всей ситуации, что лишь согласно киваю и дрожу внутри так, как отвык дрожать. От счастья. Жилочки наших пульсов бьются дружно, сливаясь в одну ниточку от общего частого дыхания. Её незнакомая нежная ручка - самая родная в моей заскорузлой и потной от волнения ладони.

Сколько же я не танцевал, батюшки! Лодочки бы, и так ей, кажется, великие, не раздавить своим косолапием.

- Вам плохо? Вы не ранены? - участливый голос надо мной.. Мужской. Борода! Крест горит на чём-то чёрном, длинном.

Вскакиваю. Конечно, свечи в проёмах и масло на стенках! Это же церковь. Вон и немногие сбережённые иконы по бокам. И лампадка чадит под тёмным длинным распятием, где белое покрывало то ли прячет, то ли щадит вечный лик. И то верно: нам сегодня спасать землю - и никому другому.

- Мне бы картошки, - бормочу, не помня себя от тугой, вязкой дрёмы и налитого до ломоты, отяжелевшего тела. - Сказали, тут хранится.. (А кто сказал, кто дал наряд и направил - просто как отшибло! По всей форме представиться не могу, вот до чего бессонница доводит.)

- Конечно, конечно! - Мужчина обрадовался понятному гостю и зачастил в разговоре. - Я ждал вас, из парткома были с бумажкой. Берите, пожалуйста! Только как же вы один понесёте? Но я могу помочь. Я священник здесь, отец Аввакум. А вы?

- Младший лейтенант Григорьев, - уф, отрапортовался наконец. - Олег.

Пожимаю по-граждански протянутую руку. Не стар ещё отец Аввакум, хоть борода и серебрится. Отощал, но не хилый, держится стойко. Глаза ввалились, однако искрят не хуже креста с груди.

- Вы простите за обморок, - говорю, не глядя на него, - организм слабину дал.

- Перестаньте, что вы! Такая ваша усталость, какой и не представишь. - Он дружелюбно, по-доброму смотрит на меня и вдруг плачет, хватается за рукав моей гимнастёрки. - Спасибо, что отбили, голубчики!

Я тронут, смущён. Кашляю деловито, а на самом деле сгоняю тоже близкие слёзы. Мы идём в другую часть постройки, где хранятся овощи, и сперва молчим.

- Олег, вы в своём утомлённом состоянии Машу упоминали. Напугали меня, признаться. Подумал, жар у вас, ранение какое открылось.. Это невеста ваша? - Он снова смолк, а потом сказал тихо. - Я помолюсь за вас обоих. Худа ведь от этого не будет.

- Что ж, помолитесь. Только по-разному ещё, - твёрдо я начал, но выдержки не хватило. - Убило Машу, - произнёс я и заплакал. Уже не прячась, не кашляя, только лицо отвернув. Прислонясь к могучему древнему кирпичу, всё на белом свете видавшему, добавил ему сырца. Без удержа больше вспоминая прошлый май, поселковую школу за многие километры отсюда и чудесные танцы в неузнаваемом, полуразобранном страшной зимой на дрова спортивном зале. При свечках, тоже взятых из церковных запасов...

А потом налёт - и больше ничего. Да ничего больше и не было. Пыль и штукатурка выше остатков загубленной крыши. Только целёхонькие лодочки вразброс, с вложенной ватой (видно, мамины). И горе бесконечно всхлипывающей, испуганной женщины, подёрнутой оседающей пепельной известью с завалившейся стены: "Ой, Машенька! Машенька!!".

В этом храме пустом мы станцевали вдвоём крайний раз, милая Маша. Но не последний. Верь и жди, дорогая! Скинь свой платок, если он на тебе, не прячь лица от скорби и гордости: мы скоро победим - и я приду на звуки вальса, расслышу их, как тогда.

- Церковку нашу тоже бомбили, да своротить не смогли. Вот тебе и Спас на картошке.. - Словно ответил кому-то сейчас, вспомнив что-то своё, священник. - Храмине нашей, центральной части, где вы были, больше веков, чем тех лет, что длится это страшное испытание. - Отец Аввакум согнулся под мешком сохранённых в сухости клубней. - Колоколенку только на самой верхушке срезало, жалко! Но сады цветут, весна горячеет - значит, жив мир божий. И Бог...

Я перебил его, чуть не уронив свою ношу.

- Просто колокол ваш устал от панихид, вот и рухнул. Сам по себе отзвонил... Не надо этого, отец, я вас прошу! Я не знаю, где бог, но вечно живые теперь там, в чужой стороне. А мы пока здесь, чтобы они потом пустили нас и узнали - приняли как своих. И нам не совестно бы было к ним войти и открыться: вот я, такой-то, явился.. Я не просто жил, страдал и помнил, я мстил - за каждого, каждую из вас - и за всех сразу!

Батюшка глубоко вздохнул, протянул ко мне руку - перекрестить - но молвил лишь: "Сынок..." - и руку-то сдёрнул, опустил. Споро вдруг пошагал, приладившись к грузу. Я даже отставал от него иногда, на пути сквозь двойное оранжевое зарево к новому жаркому дню.

Оставляя тот городок, омытым речным голышом среди опалённых валунов (с взрослым камнем на душе, с детским "куриным божком", сердоликом, где самая неудачная, считается, трещина рассекает продолинку счастья), я прошёл мимо дома, где жила Маша. Под кусты белой сирени провалилась чёрная калитка с тремя крестами... Два уж побледнели, а третий свежий. Облетающая черёмуха сыплет на опустевший до времени двор свои гроздья праведного гнева, тоже белые, как поруганные чистые жизни.

На войне светает слишком быстро. Особенно с пожарами на другом берегу. В навсегда нашей, но кратковременно чужой стороне...

*** Рассказ посвящается любимой песне военных лет "Случайный вальс" (1943; М. Фрадкин - Е. Долматовский).

Моя же художественная фантазия была проста и ничьей, кажется, нравственности не попирала. Я взял заказ на афишу и получил на руки - с целью отображения по мотивам - слова романса "В лунном сиянье", часто называемом ещё "Колокольчик". (Он всем известен, разумеется, хоть даже одним припевом; да и какой ямщик не фальшивил его вам на долгой русской дороге, оплаканной лунным светом!..) Но текст песни целиком совершенно по-иному впечатлил меня. Знаете, как это случается: разглядеть вдруг то, во что прежде не всматривался? Вот так я, всё слышавший раньше этот назойливый "динь-динь-динь" из припева, сейчас полностью отмёл звук.. И будто хмель с меня сошёл! Я рассмотрел в обычных строчках великую красоту и совершенную окончательность одной маленькой трагедии.

Протрезвел же я, как всякий увлечённый творчеством человек, дабы опьяниться заново... Моментально запечатлел своё поражение перед дивным романсом в карандаше - на первом попавшемся листе. Остановился лишь тогда, когда повредил плотную бумагу до дыр, вдавливая грифель. На ароматной чайной обёртке у меня вышла натуральная гравюра, штамповать можно-с.. Настолько перенервничал, что просыпал всю заварку, не заметив того, и получил после как неприятный нагоняй от матушки, так и обширную головомойку от кухарки Степаниды, бежавшей за мной с вёдерным кипяточным самоваром.

Уж не знаю отчего, от неопытности, наверное, в роковых чувствах, я изобразил не оставленного юношу в горькой печали и не венчальную пару со счастливым соперником пред алтарём. Нарисовал я, не думая, а по велению руки, классическим тогда растянуто-удлинённым салонным манером - одинокую невесту, уже обряженную, в фате. В покинутом экипаже, в безлюдье какой-то набережной. И как она вроде прямо, гордо сидит, но всё же чуть сгибается. И всё держит в руках смешной и наивный букетик фиалок, который, конечно, далёк от свадебных цветов.. Это последнее напоминание о юноше, об их весне, о сказанном порывисто и чутко, от самого сердца.. Вышло капельку декадентски, однако грустно без фатализма и, по-моему, для такого повода неплохо.

Нежданно заложил я в рисунок и тот секрет, что столь порадовал неугомонных частников, безразличных ко всему, окромя прибылей. Я посадил невесту в открытый экипаж в той самой позе и в схожих условиях пейзажной натуры, какие заданы были в великой "Неизвестной" Крамского... (Мне посчастливилось видеть картину мастера, уже простреленную моральным негодованием, на столичной выставке. Я же стоял у полотна околдованным идолом и ловил спиритический взгляд незнакомки, пока не онемел всем телом, не пошатнулся и не отдавил ног кому-то из приличных господ.) При том я-то знал, куда смотрит моя "неизвестная"! Всем скрытым под опущенной фатой лицом, всей силой томящегося взора она прощается с искренностью и чистотой этих первых незабываемых фиалок. Которые, и вот тут уж - как угадать судьбу?, ещё пролежат, закутанные "фатой" книги, шкатулки иль конверта, целую жизнь и проводят её к вечным вратам, в окружении ближних. Только ближе всего, у самого сердца, останется таки сухая синь давних выплаканных глаз. Нисколь, как небо ранней весною, от прошлых дождей не помертвевших...

На афишах, за цену которых я купил, слава Богу за всё, не только фунт изведённого мной чая, значилась некая знаменитая певица "с единственной гастролью". Гнусавила она неприятно.. То ли от смеси холодного и спёртого воздуха, выступая в купольном лазоревом шатре со звёздами, протапливаемом по верху до выгибания этих звёзд, словно стягов на ветру, куда зритель ломился ужасно и где иные дамы, чересчур утеплившиеся, имели в толпе обмороки. То ли от моды на такое исполнение, когда словами будто промывают нос, там, внутри себя, их завывая - а тут не произнося. Но уж почему она ещё и картавила, предположить совсем не могу! Лицом немолодая дебелая солистка в стянутом корсажем платье была репа - репой, с пяточкой загнутым курносым. То есть, явно русская, наверно из глубинки, и с изначально высоким ясным голосом, пускающим гуляния и хороводы... Я слышал раз её распевку: всё было понятно, каждое слово! Однако на сценических выступлениях разобрать что-либо, кроме оскоминного "динь-динь-динь", в целом романсе казалось столь же трудно, как если бы она пела на редком заокеанском наречии. Что-то похожее я слышал от нашего грандиозного путешественника Миклухо-Маклая на публичных лекциях. Так то были фразы на языке папуасов! Зато здешняя аудитория выдавала приме овацию за овацией и, по-моему, обходилась вовсе без предубеждений на её счёт и без формальностей вроде общих требований к умениям в вокале.

Что же, "единственная" гастроль ожидаемо затянулась, я трижды подмалёвывал афиши и добавлял к ним перемены в репертуаре. А потом весь концерт получил общее название "С фиалкой на устах" - и я вынужден был пригласить знакомого подмастерового юношу, кончающего курс в художественном училище. Вдвоём мы сделали несколько ручных анонсов, больших и богатых, с рамами и позолотой. Заготовили малые офорты на серебрянке (в дар за самые дорогие билеты, с черкушной росписью певицы, похожей глупыми завитушками на жирафу) и версии листовок для печати в губернских газетах и даже в нескольких передовых культурных журналах.. Помимо того, в широкий тираж ушли зазывные программки, которые ожидались на каждой тумбе, дереве или столбе. Объёмы работ и короткость сроков не давали вздохнуть: мы с молодым коллегой, очень одарённым техничным портретистом, и за достаточные кредиты не нашли ещё ни грамотных помощников, ни рисовальщиков копий. Никто не хотел такой каторги даже в нужде.

Моя фиалковая дева, родившаяся случайно, надоела мне тогда страшно, до истинной муки! Будто к языку прилипший "динь-динь-динь", слышать какого я уж не мог совершенно!! В конце до того безобразие дошло, что я с закрытыми глазами наводил общий контур и передавал своему напарнику в дело далее - действуя всё так же, не открывая глаз..

От усталости и постоянного погашения воспалённых нервов я не хотел замечать, что коллега принимал наш прожект абсолютно иначе. Он работал судорожно над каждой типовой рисовкой, переживал от незаметного штриха, видевшегося ему неверным либо лишним; любопытствовал юноша и историей создания этюда - не переставая.

Из того утомительного времени припоминается мне иногда, как он перехватил забракованный мной вариант афиши для печати... И прислонился к рисунку губами: молитвенно, обрядово, почти плача! Я же всего-то искал формулу привлечения внимания, чтобы в газетах поприметнее смотрелось, вот и интересничал. Разбавлял тему, пробуя, то гроздью виньетки под старину, то зефирными Амурами - для нонешних пансионерок да молодых душой мещанок с купчихами.. Или помещал всю композицию на тонкий рыцарский щит, волнующийся рёбрами (с непременным сердцем под ними), а потом превращал щит вдруг в грубый замок, ключик от которого подходил не то что к сердцу, но к цене за билет: "всего-с гривенник за стоячее место!". Помню, всё мне было не шарман, поиск продолжался. И хоть это происходило ещё в середине нашей ретивой скачки за гонорарами, так и не знаю, какая из многих отброшенная картинка столь потрясла моего тонкокожего соратника..

Пресса, однако, в наших стараниях нимало не нуждалась и не терялась сама, наслаждаясь скандалом с произведением мэтра Ивана Николаевича [Крамского], давно к той поре почившего. "Неизвестная" же, как всякий триумф гения, только начинала жить. Картину обвиняли в воспевании дам полусвета и их покровителей, в узаконивании в обществе падения нравов, в оскорблении всех честных женщин и нанесении пророческий пощёчины от консерваторов "женскому вопросу".. Ещё, кажется, попрекали её в приближении Всадника Смерти: некие "неизвестные" гласно доказали, что конь блѣдъ* просвечивает за спиной героини портрета.

Такой вот методой обычное объявление концерта газеты свели к упражнениям в остротах, списав "дорогую камелию" замуж - с бедными фиалками в руках! Зубоскальство иных изданий перешло последнюю черту, когда мою невинную аллюзию стали публиковать для карикатур на неверных жён, на девиц, бежавших из-под венца, и на невест-изменщиц - просто "поднимая" фату и пририсовывая туда нужные лица. Говорили, мзда за такую подлость достигала цены дачного абонемента на всё местное лето или шикарной поездки в Крым... Словом, фурор в концерте был произведён огромный!

За шумом от первой программы, где гнусавую певицу (уже не влезавшую на таких хлебах в корсаж и переодевшуюся в вольный хитон) без опаски качали русобородые богатыри из пищевой артели, никто не придал особого значения случаю, окрещённому "частным". Благопристойная И., мещанка средних лет, жена и мать, отравилась около одной из афиш. Письма или записки при себе не имела. В сведённой пароксизмом руке несчастная раздавила засохшие осыпанные ландыши, перевязанные матросской лентой с бескозырки упразднённого образца. Губы же её стали фиалковыми - от синильной кислоты...

Резонанса трагедии не придали даже в уезде, но прозвонила она на всю губернию! И те, кто словно отмашки ждали, назначили себе последний час.. Как-то уж очень вскоре после первого случая около злополучных афиш стали травиться женщины: разных сословий, но всё порядочные, немолодые и обычные, чем-то скучные и незаметные. Не подходящие и к намёку на порочность. Особы же эксцентрические, напротив, принялись как обходить объявления, так и избегать модных гуляний в аллеях уже прогретого, благоухающего и распевающего вечерами романсы летнего сада. Не отравилась и ни одна из тех опозоренных публично, чьи черты узнала под моей фатой половина страны, и от кого, кажется, можно было бы ждать поступков самых необратимых. Вправду, видимо, менялась палитра нравов, а мне недостало зоркости объяснить её оттенки. И бесхитростная моя живопись опять ударила по людям лучшим, вопреки любым "женским вопросам".

Афиши стали массово срывать, поджигать, портить вместе со столбами. Тумбу на городской окраине подорвали, далёко по округе вышибив стёкла. Сдались даже газеты, прекратив своё состязание с доктринёрами и "лжеискусством" и сняв рекламы концертов впредь, со всех номеров. Остановили потоки своих шаржей на изменщиц и продажные зубоскалы, заслуженно потрёпанные полицией.

Обескураженность мою нельзя впустить в ваше нутро, если вы не переживали ничего подобного! То был сон тифозного наяву. Творческая братия прервала со мной всякое общение, заклеймив "губителем фиалок". (Бедных женщин, решившихся на фатальный шаг, прозвали в наших краях "фиалками" - и набиралось жертв уже на траурную поляну, растущую за кладбищенской оградой...) Владельцы летнего сада, солистка, оркестранты - все подурнели и постарели, не покидая допросов, хоть их вина, а равно и моя, состояла неизвестно в чём.

Цвёл и пах в серном дыму пересудов и безбожных похорон лишь мой подмастерье! Вызванный повесткой, эта плакучая ива и лишний на нашем веку романтик повстречал в отделении девицу, тоже явившуюся в качестве свидетельницы. Жизнерадостную и прехорошенькую учительницу, дававшую уроки детям в нескольких семьях, теперь осиротевших.. Юноша безумно влюбился и перевёл свой недремлющий пыл в новое русло: в поклонение реальной возлюбленной. Даже цветы ей он рисовал сам не просто от стеснённости в средствах! Распиравшее грудь сердце впервые вдохновило его на прекрасное созидание.. В трудной "школе чувств" подмастерье сам превратился в мастера, открыв в себе след прежних эпох. И выводя углём, взбивая и пышня райские букеты, он сохранял зыбкие натюрморты яичным белком, словно останавливал прекрасное мгновение.

Я ожидал, что тихий напарник мой непременно запоёт, и не ошибся. Рулады у него выходили значительно хуже букетов, правда. Наша кухарка Степанида на следствии, проведённом мною лично, показала, что "огрела крикливого мальца" метёлкой с испуга, подумав, что в дом забежала воющая собака! Всяко, не Конь блед, но тоже вестница нехорошая. А уж куда было ещё хуже?!

На духу же говоря, любовь моего соратника стала единственным просветом тёмных недель, листаемых в месяцы. То обожание, какое испытывал этот дебютант в науке страсти нежной, заставляло верить в роскошь нищих фиалок. В ту живительную суть, от которой я чуть не отказался перед иссохшим, вопрошающим ликом скорби... Наверное, совсем низко было бы наложить на себя руки от одного малодушия, как бы перебивая череду трагедий, признавая нелепицу соучастия. И не менее гадким казалось выискивание тайны, затушёванного Коня бледного, на замершей иллюстрации к дорожному романсу, что пели, кстати, везде по-прежнему.. Но я прошёл через всё. Безуспешно.

Галерея страшных снимков post mortem, продирающих меня до мороза дурацкими фиалками в восковых руках покойниц, полнилась случаями по всей стране. Я выздоравливал телом, умерев где-то внутри. Выхаживаемый зарёванными домашними и юнцом-художником с его спутницей и с его верностью идеалам. Наблюдал за экспериментами коллеги, работавшем теперь с акварелью и размывавшем антураж на листе до воздушно-прозрачного. Оставляя только её летящий силуэт, чаще вполоборота. В шляпке с полуразвязанным бантом, с оттопыренным пальчиком с чернильным пятнышком озорной младости и в подозрительно фиалковой по цвету блузе..

Однако бедность моего коллеги было не замазать и кармином. Очаровательная барышня же, оказавшись волею провидения среди вполне обеспеченных вдовцов, окольцевала одного очень быстро... Хорошо для песни, не в жизни, что мой славный друг знал своего соперника. И даже снимал серый, жемчужный от сырости, полуподвал в том же доме, где бывший помещик (теперь деловой концессионер и немного ростовщик) занимал белые верхние комнаты с мезонином.

Всё кончилось фиалками, которые он невесть где добыл, вызвавшими у меня тяжелейшую горячку с приступами видений. В бреду на синих устах жениха в отставке мне виделись слова, набранные трафаретом, про какое-то "падение редуцированных". Фраза, ни о чём мне не говорящая, не звенела - динь-динь-динь - она грохотала вне мелодики, отдельным от набрякшей романсовой оркестровки испытанием.

Этот пропащий юнец бережливо завернул увядшее в газетную полосу, где вновь кипуче обсуждали языковую реформу и отказ от ятя и прочих.. Вот они, павшие сушёными лепестками редуцированные, слабейшие из нас. Сильные для живых только огненным дыханием, обжигающим прошлым. Особенно жаркие, когда серебрится снег. Да ещё ранней весною, манящей обманными колокольцами долгого счастливого пути.

Я никогда более не рисовал. Быстро, выгодно и не без странностей женился на чересчур "известной" ценительнице дорогих редкостей, чьё свадебное платье было тоже - на редкость - с длинным шлейфом.. И отбыл из кольца сплетен и матушкиного удара, заделавшись модным критиком искусств, в другом направлении от прекрасных здешних мест.

А романсик, бывает, гнусавлю, что ж, ценю в себе народные истоки, дух провинции! Подчёркиваю без стыда, горделиво: поездил и я на ямщиках, знал посконную Русь, любил её, мол!.. Только когда исполняю - здесь вот, этот отрывок - то фразирую всегда отчётливо и так: "С молодою женой мой приятель стоит".

И тот призрак, кой я вызываю, каждый раз счастливо улыбается мне. Неземная поляна за ним пахнет же, как ей и должно, фиалками.

Знаю-с! Мёртвых с погоста не носят. Так они, по всей строгости меряя, и не на погосте. А как выщелкнутые из рядов языка редуцированные - где-то вовне..

Опять со мной чертовщина какая-то творится. Ипохондрия, доктор (из снобов-англикашек, что и здоровается со мной только за деньги, да с женой зато задарма) говорит, болезнь эта припадочная, сродни возвратной малярии. Так, значит, снова приступ грядёт, наверное. Уж сколько лет не было...

Сколько лет я живу

Ни туда, ни сюда.

Этот звон, этот звон

Не пройдёт никогда.

Дзынь!

*конь блѣдъ (церковнослав.): он же Конь блед (вспоминая Брюсова), Конь бледный из евангельского Апокалипсиса.

Отец её, обожествлявший прогрессивный быт и наживший на нём имя и деньги (производя что-то вроде подкрашенного цветными смесями газа для фонарей), сам, по словам Ольги Николаевны, имел замашки былых самодуров. Мог позволить себе - и любил такое! - созвать весь свет, а потом распечь секретаря, что гости собрались слишком рано.. И велеть несчастному секретарю переназначить съезд на попозже, сейчас же спровадив дармоедов прочь! Или выступить на большом собрании с речью, где слова о закрытии завода в отсталой губернии следовали сразу за похвалой этому же заводу и этой губернии. А недавно, иронично поделилась моя знакомая, обращаясь к журналистской ассамблее, papa', во фраке и искромётном клюквенном галстухе, возвышенно поднялся на трибуну, в секунду обругал всех вертопрахами - и также горделиво покинул сцену.

Меня ничуть не увлекали столь экспрессивные натуры, я даже побаивался их оригинальности и считал про себя, что к живым людям их допускать нельзя. Другое дело - к коммерции! Такие самовозбудимые типы умеют и сон под пятницу в базарный день продать, но без помощников их проекты не осуществить. И ведь тянет же этих оригиналов, как на зло, всё на публике характерец свой отыгрывать! Только не в либеральных столицах глаголом-то жечь, а здесь, на комариных окраинах.. Однако собственные мысли не противоречили любованию Ольгой Николаевной, тем более, что добрых встреч с её родителем не ожидалось. (В женихи я не набивался - куда мне, сморчку, да и она упоминала о решённой помолвке.) Довольно было и встречи с ней одной!

До отправки в наше приключение Ольга Николаевна не поехала в свою городскую квартиру, а воспользовалась купе в одном из стоящих поездов. За достойную, видимо, награду степенный проводник доставил ей всё желаемое и обеспечил полный покой. Через полчаса она появилась в переполненном зале - ошеломительно прекрасная... Подобные бархат и каракуль я видел на одной почтенной матроне - наряды стоили ей молодости, красоты и здоровья, отданных браку с дрянным человеком. Они висели на ней, слипшись с дряблой кожей, никого уже не способные обмануть блеском фальшивых монет. Правда о том, на что мы промениваем единственную земную жизнь, была даже ужаснее другой: во всей этой блёклости женщина показалась мне уже мёртвой.

Но на молодом цветущем теле наряды сидели отлично и очень шли стройной и авантажной Ольге Николаевне. Хорошо помню почему-то, как она вошла: словно из пекла, из чёрного провала массивных дверей в золотистое парное тепло хорошенько протопленного вокзала. С глазурной пряжкой на шапочке-кубанке, под которой клубились берёзовые волосы, наплывая светло-тёмными волнами.. И с теми лучисто-синими глазами, за которыми нет вечности - есть только миг. Стоящий вечности.

Мы взяли местного лихача, смотревшегося весьма по-московски, с важнецким рысаком, хрупающим воздушный рис. Лихач, конечно, узнал мою спутницу и косился на меня, неузнанного, всю дорогу. Взоры из-под шапки прибавили общего, тайного и сладкого, смеха путешествию, сблизившему нас сильнее вагона-ресторана, тряского поезда, вокзального буфета... Моя собеседница отличалась остроумием, свободным, но элегантным обращением, умением говорить эффектно. Очень мило и просто, хотя не без тайной боли, она рассказывала лишь о сложном своём семействе. Об отце-шалопае, разменявшем восьмой десяток и волочащемся, будто герой водевиля, за курсистками и примами кабаре. О старшем сводном брате, удалённом отцом на расстояние и там алчно ожидающем наследства. О покойной матери, измученной отцом и потому разболевшейся, да так и окончившей век - уже ни обликом, ни рассудком не похожей на себя прежнюю.

У модной кофейни, украшенной по-восточному - в янтарные набивные шелка с завитками афоризмов на фарси и вазонами-терракот, в которых по-русски стояла верба, Ольга Николаевна обворожительно улыбнулась извозчику. Остановила мою руку и, любовно угостив нежничающего с ней рысака медовыми жамками, сама вложила - много - в широкую пятерню. Попросив её присутствие в городе не выдавать и "вообще меньше чесать языком про маршруты и седоков". Надо полагать, что здешнее влияние этой семьи было безмерно, потому что лихач словно тут же забыл нас, прощаясь с пустыми тусклыми глазами, смотрящими куда-то сквозь.

В заведении, популярном у народа разной масти - лишь бы в кармане звенело, было толкотно, дымно и, что называется, грильяжно.. Обычный популярный кабак под сенью благородной вывески! Орехово-песочная обстановка делила диванные, стойки и кабинеты как бы на рядки в коробке конфект, затемняя посетителей и удлиняя тени. Моя визави, которой непрестанно кланялись и украдкой целовали ручку какие-то скользкие хлыщи в ярких жилетах, будто воришки из восточных сказок, казалась выше меня аж на две головы вместо одной. Я отчего-то ощущал себя здесь беглым эмигрантом, усталым и затёрханным; нелепо гулко стучало сердце - и Оля чутко сжала мою руку, шепнув: "Почти пришли, не волнуйтесь так.., милый". Сердце моё упало и покатилось прозрачным обмытым месяцем, очищая свальный грех этого кутежа и превращаясь в глупую луну, под которой так хочется нести чепуху и верить, главное, верить в неё самому!

Пробрались в "глиняную" по окраске диванную, с циновками и кальяном в виде слона Ганеши - чуть не в храмовую величину. Она сама сдёрнула вместе портьеры и громыхнула нашедшейся за ними дверкой, задвигаемой на манер купейной... Любовно и долго поцеловав меня, сняла роскошное пальто, щёлкая крючками - как затворами, взводя следом бесконечные курки. Оказалась ещё тоньше в бело-зелёном платье в пригонку, сшитом по-военному и по-старинному, в крое и стежке екатерининской эпохи.

Я не знал прежде такой горячки. И не ведал теперь, кого и чем отблагодарить за это невыразимое - абсолютное - счастье.. Умирания через жизнь, какую я сейчас прожил.

Кошкой, и требуя и ластясь, заскрёбся гарсон: "Господа, чего прикажете?". Оля буднично громко, вроде перекрывая обычный ресторанный гул, заказала что-то, сидя при этом сумеречном свете и обхватив нагое тело так, словно обратилась в многорукую Кали. Мы принялись одеваться, молчаливые и потерянные. Повсюду расползалась тоска: сыпались шпильки, гнутые змейками со вставками глазков-каменьев, валялись пользованные платки и салфетки, терялись чулки.. Оказавшись в полной мере супругами, мы застряли в этой не супружеской спальне и смутились нашего будущего. И друг друга.

В дверь стукнули вдруг крайне нетерпеливо. Ольга Николавна нахмурилась, однако отперла и тут же отскочила, в изумлении и страхе. К нам ввалился жутковатый горбун, темнее араба в радугах висячих ламп, но с дикими белками под тяжёлыми веками и большим красным ртом женолюбца, расплывшимся масляными вывороченными губами. Светлый френч его разметался, показывая мышечную развитость уродливого тела и портновской работы великолепный жилет - весь в плывущих пятнах, следах дамской помады и с полуоторванной золотой цепью, отправившей брегет к самому карману брюк. Он играючи закрыл дверь и схватил Ольгу огромными лапищами, как злой чародей свою принцессу, принявшись кружить её пушинкой, сжимая гибкое до хруста. Крупный нарцисс в его петлице, редкий гость здесь в такой сезон, потерял головку с знойной сердцевинкой, переломившись.. Она же часто дышала, закрыв глаза, стараясь перетерпеть, и вдруг звонко вскрикнула от боли. А-ах-ай!

Я вытащил свой уникальный кольт - и внезапно выстрелил.

Горбун взвился, вроде бы не реагируя ни на меня, ни на выстрел, зайдясь в пьяной истерике:

- Дорогу сюда забыть не можешь?! Я не хотел верить, что ты снова за своё! Я же тебе ясно сказал - увижу с кем-то на нашем месте, убью обоих!!

Здесь он разжал наконец окровавленные руки и отпустил свою невольную партнёршу, почти упав на неё:

- Как? Оля.. Что такое? Оля!! Да что же это??

Я дал сухой щелчок возле его уха и перевёл барабан кольта.. Спросил только одно, затем сбросил и втоптал револьвер в неприятные подтёки под незнакомкой на полу. Дремучий всё же городишко, кивнул я невозмутимому слону, видавшему и не такое, вероятно.. Растрепал волосы, настроился на слезу (пополам с безумным испугом) и отворил уже эту чёртову дверь, вбитую могучим горбуном чуть не намертво.

Протискиваясь коридором, схожим с горластым птичником и мелющим вздор про скандал с любовником, у скрытого выхода, где были курильни чего покрепче, я никак не мог разойтись с небывалым толстяком. Он перекрыл желанный выход спиной и болтал зажжённой сигарой внутрь помещения, нюхая её, но забывая затянуться.. Его гладкий округлый лик непорочного дитяти, из этаких нестареющих, дополнялся ласковостью обжоры, для которого возлияния и "фимиамы" - часть праздного сытого существования. Удовольствия жизни, доставляемого самим себе, ибо никто и ничто не предложат лучшего...

Обжора довольно туманно осматривал меня, успевшего надеть кепи и поднять воротник, заговоря вдруг осмысленно и складно:

- Вы слыхали? Ефрем Ольгу застрелил. Жаль, что так кончилось. - У него был глубокий мягкий голос, подходящий к комплекции. Но что не так в этой гармонии льющейся патоки, спрашивал я себя.. Толстяк же всё говорил. - Она была умницей и развратницей, конечно. Но кто без греха? - И вот тут он засмеялся тем дробным гадким смехом, знающим и щупающим, от какого у меня яростью подкатило к горлу. - Уж точно не Ефрем, этот бастард психованный.. Ну ведь комик же! А сыграл трагедию. Плохо, правда... С чего можно было полагать, что она остановится после его угроз?! Да он был щупл для неё, как ни смешно звучит!! А вот бедный её жених, этот акающий агнец со своего ранчо в горах, с золотым руном от батюшки-белошвея..

Он разразился непристойным хохотом. Я, позорно не сдержась, ткнул его стеком с выдвижным лезвием. И ожидал, не глядя на вечно детское лицо под каштановой чёлкой, когда осядет это икающее, булькающее чрево, пачкая штучный - на такие-то веса! - кофейный костюм. Да уж, выпить кофе так и не пришлось.

Замер на мгновение перед ещё одним цветком в петлице, замятым и испачканным, но оставшимся целым. Кто-то ушлый доставил в дорогой кабак целую корзину, наверно. Ну, нарцисс - к нарциссам...

Случайные связи в разных городах не прибавляли мне ни достоинств, ни недостатков. Происшествие с выстрелом тоже можно списать, а вот выходка с обжорой - непозволительна и рискованна. Придётся сейчас уехать, чтобы вернуться вновь в самый короткий срок.

Я прибыл сюда, дабы убрать с дороги моего нанимателя местного светилу, богача и лиходея. Его отца. Сводной сестры, некоей Ольги Николаевны, в заказе не значилось. Думается, она наследовала свою часть независимо от прочей родни.

Поезда давно пустили. Едучи куда-то, я вспомнил нежданно вербы у запрятанной уже в дальние комнаты моей памяти пернатой, гогочущей кофейни... Так вот какая ты бываешь, Страстная неделя! (Особенно когда тебе тридцать три, как мне сейчас.) Круговорот событий ставит на ноги, обратно - вниз тормашками, чтобы придать смысла в страданиях средь земной юдоли. То мне понятно.. Но в чём смысл испытания наивысшим в своей чистоте откровением? Как оставаться здесь, в теле лишь человека и во лжи, в предательстве, далее, не мучаясь идеей воскрешения? И не рассчитывая, не надеясь, да и не желая его.

Никого никогда не любя, я бы уже не смог навредить Ольге, даже раззнакомившись с ней после и забыв её насовсем. Я стрелял холостым, как всегда - через один - было заряжено моё оружие. Это кольт дал осечку.. А всевидящий Он взял - и не промахнулся.

Кофе у прыщавого юркого проводника нашёлся отличный. "Контрабанда", - доложил он, бегая глазами от строгости секрета. Я спросил две чашки чёрного, графин водки и пару обычных гранёных стаканов, отменив дурацкие рюмки, вспученные палевым дутым стеклом, подделанным под богемское..

Так мы сидели, ехали и пили. Вдвоём. Будто сызнова всё начинали. Только тишина меж нами выдавала истину: обратно уже никому не приехать.

На далёком вокзале, где посадка задерживалась на считанные минуты, я был арестован. За хулиганство в пьяном виде. Отобрав лоток у вопящей щекастой торговки в пуховой шали, я искал нарциссы среди вербочек, ленточек, первоцветов, корзиночек, трафаретов для куличей, кружавной мелочи и украшений для пасхальных яиц... Я был уверен, что они спрятаны "контрабандой" в самом низу. А мне не дают их, ибо мордой не вышел.

Однако к пяти поддельным паспортам, обнаруженным при мне, я подходил вполне.

Женщина зашла на другую сторону леса. Носком сапога перевернула ближайшую форму и увидела в ней рыбу. Уже не живую, а и не мёртвую. Свежевыловленную, но трепыхаться переставшую.

Рыба была в каждой форме.

Рыба казалась остекленевшей и гофрированной. В летаргии или под гипнозом — женщина понять не могла.

Женщина прошла вперёд, ожидая встретить в не интересной дачникам заросшей половине леса живорыбную лавку.. Сказочное озеро в глухомани, с запрыгивающими прямо в тарелки обитателями, или бешеную рыбацкую семью — она ещё не решила.

Но тот, кто решал за рыбу, лису и женщину, ждал праздника в положенном месте. Рыб, всех вместе, звали Сорок два. Если по порядку, то Первая, Пятнадцатая, Тридцать седьмая и так далее. Когда-то ему думалось: каждая из них уникальна. Оказалось, всё по стандарту; любая, как пуля, помещается в отливку.

Лису звали Ненависть. Она съедала по рыбине постепенно.

А женщину звали Клавдия Александровна. Иногда, по случаю, Кларочка.. Но случай дорого стоил и выпадал не всем.

Тот, кто всё решил, дождался. Рыба почти стухла.. Но лиса за это не переживала, возвращаясь за своей добычей и минуя капканы. Ненависть же способна обходить любые ловушки, оттого и бессмертна. Женщины куда прозаичнее..

Капканы на женщин бывают золотые, но ловить ими — пошлый удел браконьеров. И бывают невидимые. Такие ставят гениальные мошенники, подземные (выпущенные оттуда своими наставниками) лгуны и возненавидевшие нелюбимые.

Женщина оставила в автомобиле привычные с детства очки и изредка применяемые средства обороны.

Она наступила в капкан и оторопела, забыв о боли. Лиса подбежала и растявкалась, заходясь в смехе.

Мужчина сорока одного года не шевелился за поредевшей оградкой из воняющей рыбы. Перекормленная угощениями лиса легла рядом. Кларочка билась в капкане рыбой об лёд...

В гольном ещё лесу ползла женщина. И зачем-то выползла на дорогу.

Что увидел посторонний? Проблему весом с мешок цемента. Дорожный бугор — из не опознаваемого теперь тела, зато с ногой в капкане.

Посторонний навалился на проблему, погрузил её к мешкам и уехал.

Лиса, сытая до отвала, перебрела через опустевшую дорогу и вернулась на разгульную половину леса.

Посторонний проехал поворот и встал за знакомой машиной своей нанимательницы на дачные работы Клавдии Александровны. За её брошенным автомобилем, преграждающим путь. Вовсе не посторонний понял, что его проблемы только начались.

Тот, кто думал, что всё решил, открыл глаза, подёрнутые желейной плёнкой. Наставил выпуклые чёрные зрачки на отсюда видную дорогу. Хотел метнуться туда летучей рыбой, но отливка — точная, прямо по нему! — не позволила выбраться. Сорок вторая заготовка не успела накопить прошлого, а будущего не получила.. Такова была ловушка посмертного дня рождения, захлопнувшая капкан ненависти.

Внутри был заперт тот, кто полагал, что решает он... Желейная плёнка глаз стала "жалейной", вытекая внешними слезами, а в реальности — секрециями подступающего разложения.

Лису теперь никак не звали — и отсутствие обязанностей так освобождало!

Безымянное животное жадно, по-звериному, стрескало последнюю притащенную рыбину, усевшись на дачной альпийской горке (новенькой, сцементированной). Пропавшая пища изрядно жидилась, зато весенний лес отменно укреплялся прямо на лисьих глазах.

*** В названии миниатюры — самая уважительная отсылка к детективному роману Себастьяна Жапризо "Женщина в автомобиле, в очках и с ружьём" (версий перевода названия несколько), бестселлеру 1966 года.