demaskir

- Ударилась? Осторожнее... Куда ты положила, вспомни! За хлебницей может быть?

Собака посмотрела на Домового, громко зевнула и безнадёжно повела лапой.

Домовой, как истинный Хозяин помещения, погрозил ей чем-то из своих туманных контуров. Но ясно, что кулаком...

- Зайдёшь мне ночью в кухню, я тебя так привечу! Вспомнишь тогда, где мои конфеты!

- От нехристь, - про себя сказала Собака, - угрожает ещё.. А не надо разбрасывать, коли твоё! Кто успел - тот и съел, закон такой не отменяли, вообще-то.

Но вслух выступать не стала. Мало ли, сущность древняя, ещё чихун нашлёт либо икоту.

И так от конфет этих икается, быстро есть пришлось. От него ведь не спрячешь.

Надо бы своих болезных с кухни увести, пока сами целы и утварь не перебили. Иначе он будет до ночи всё оттирать, а она потом переставлять до утра. А Хозяина такая активность раздражает.

Опять ботинок грызть придётся... Какой бы выбрать? Лучше его, он побольше, потяжелей.

Ох, и шуму будет!

- Начальство, присоединитесь?

- Нет уж, сытые вперёд! Когда поумнеешь, зови, покалякаем. Развлечём наших дармоедов.

- Вы бы на них не очень серчали..

- Да я и так не очень. Жила б ты здесь, если б я серчал, как же!!

И снова из дымки очертания какие-то. Да ясно, что кулак! Сатрап необразованный.

Вот я дедушку приметила на детской площадке у библиотеки. (Где шкаф для книжек стоит.) Сам в очках чёрных дырчатых, с палочкой, а книжки пальцем читал! Не знал, что я под скамейкой слушаю.

Надо бы этому тёмному рассказать, чего пишут, что печатают. Ведь путь из сатрапов в благодетели не такой долгий, если по нему идти.

- Я все твои мысли слышу, дурочка ты с переулочка! Стучи ботинком-то, мамзель фу-фу, а то они уже за плиту сунулись! Им туда нельзя, обоих родимчик хватит. Кладка там у меня.. Хорон тайный.

Голоса из кухни взаправду стали громче.

- Да пёс с ними, с конфетами!! Других купи или сушек, вон, положи!

- Ну какие сушки?! Пора угостить в новом году, а то обидится Сам, проучит... Подожди, что ты такое сказал? Пёс с ними?!

Оба сразу:

- Белка!!! Белка, иди сюда! Где конфеты? Или хотя бы фантики...

Собака со всей мочи ударила ботинком об пол.

Домовой дунул, плюнул, щёлкнул с присвистом, вздыбив собаке холку. И ликующе хохотал до полного растворения в коридорном зеркале. Которое вспомнило молодость, мельхиоровую раму, трепетный будуар и зарделось, окончательно помутнев в этом неромантичном столетии.

Давним крещенским бдением моя сестра Лера сказала, что как-то захотела выяснить, откуда взялся источник, когда пересохло его озерцо, кто и что видел в этой воде. (Мы все, конечно, напряглись.) А после, говорит она, раздумала. "Бог даёт - я принимаю с благодарностью!" - счастливо добавила Лера. Замолчала и продолжила свой "вечер при свечах", улыбаясь безо всякого притворства. Самой доброй и открытой улыбкой в мире.

Я никогда не пытался вызнать ничего лишнего. И думать о серебряной воде особо не думал. Заглядывал, прежде чем её выпить, в свою кружку, налитую из общего чана, но ахал лишь для приличия. Просто всегда видел там, за водой, одно и то же. Дрожащее пламя свечки, отражённое, вероятно, от Лериных канделябров.

Много зим я не бывал дома на праздниках. Но в эту приехал и застрял - так завалило дороги и всё вокруг. В бесконечном полутёмном сугробе к далёкой точке с источником приближался огонёк. Из чего мы поняли, что одряхлевший священник поднимается к кургану с горящей лампадкой.

Отец пошёл за водой сам. Донёс ведёрко, поставил в горнице и замер, согнувшись. Не мог ни отойти, ни отодвинуть ведёрко от себя, боясь опрокинуть. Пальцы на руке не разгибались, а до нас не доходило, в чём дело. Настолько странен и пугающе безмолвен был отец, весь покрытый ледяной коростой. Словно чужак в своём доме...

Вилюшка к чану не выросла, просто смещались по порядку, по старшинству. Я получался крайним, это ещё терпимо! А вот до меня теперь стояло плотное пустое место, которое я ощутил холодным и неживым. Душась слезами, я уронил свою кружку со светлым донышком, покатившуюся к печке. И не бросился за ней, нет.. Я опустил всё кипящее болью лицо в серебряный чан.

Там, за мелкой студёной волной, желтели огоньки. Сливками на молоке, образуя жирные загогулинки. Под ними сидела девушка с сиятельными звёздочками глаз. Она умиротворённо шила и мягко улыбалась под своё занятие.

Это чудо с моей сестрой Лерой случалось раз в году. Больше всего на свете она любила и умела шить. Рано ослепнув, шить она продолжила, только никак не могла продеть нитку в игольное ушко. Помогать себе не позволяла: тогда, мол, всё выйдет насмарку! Но как-то раз, на двенадцатом году, Лера увидела в серебряной воде Иглу-золотое ушко, предмет из выдуманной ею сказки. После чего села у свечки, продела нитку и успела окончить вещь до рассвета.

Кто бы мог подумать, что она в одиночку попробует пройти к источнику взрослой девушкой, когда надзор за ней давно ослаб? Кто бы мог представить, что нелепый семейный обряд (почитающий, вплоть до имён, забытых предков: то ли раскольников, то ли язычников, бог весть) будто и родился для одной незрячей наследницы? Верящей в чистую суть мироздания, омытого серебряными "окиянами" прозрения... Порой, как штормит, беспощадного. Иногда же, к жаждущим, милосердного.

Я опрокинул чан и зашумел в её уголок, не вставая с коленок от стола: "Лера! Лера!!". (Когда её провожали туда, на другую сторону от дома и пониже кургана с ключом, я не успел прибыть вовремя. Так и не отгоревал по ней, не откричал.) Отец плакал навзрыд, смущаясь и растекаясь на глазах сосульками с не снятой с себя овчины. Не уследил он тогда за ней, а видел, что пошла куда-то... И только мать, преемница какой-то сложной, как узел, веры своих пращуров, просила тихонько и скорбно: "Не убивайся, сыночек! Грех тут роптать. Она была счастливица, звёздочка наша, Создателем поцелованная".

А пролитая вода всё искристее серебрилась под коптящими свечами.

Однако воды в вине было явно с избытком. От бега, хохота и волнения она испарилась первой. И теперь мне просто хотелось пить, унять как жажду, так и сбить волглый привкус, будто выдуваемый пузырём из моего рта. Я снова толкнулся в двери, даже не обратив внимания, что декорации сменились. Костюмированные бездельники исчезли, а лавки помрачнели, избавившись от зазывал и от вывесок. (Не было и матерчатых лент на колышках между булыжниками мостовой - с рекламами услуг для отдыхающих.) Да все магазинчики тут даже погрязнели, будто кончились в продажном квартале фанфароны, выдающие свой утильный товар за приличную вещь.

Обтирая руки платком после противной и липкой дверной ручки, я рассмотрел комнатку, в какую попал. Собственно, рассматривать здесь было нечего - на единственной стене без драпировки под шёлк висел гонг. Старинный, медный, однако начищенный, словно солнышко. Я позабыл о жажде и ударил в него с одним горячим желанием: если здесь есть тот, кто способен отдраить гонг, не мог бы он вытереть и ручку... Но взявшийся извне юнец, выскочивший бесёнком из стены, в неких портках и феске без кисточки, не был охоч до разговоров. Он молча протянул мне ладонь. Я со вздохом дал сколько-то - и вдруг повёл носом... Вокруг сладостно запахло моим любимым духом непристойных приключений. Мне почудилось, что я понял, где оказался.

Юнец рыбкой нырнул за драпировку, тут же отдёрнув её для меня и исчезнув. Я спустился на несколько ступеней и увидел магазинчик с грубыми деревянными полками и с таким товаром, который нельзя было соотнести с чем-то известным или знакомым. К тому же - прямо посреди комнаты - из земли росло настоящее карликовое дерево, всё в колючках. На них, по чьей-то безумной прихоти, были насажены красные бумажные цветы... Но тихое местечко оказалось обитаемым.

Под деревом стояла совсем молоденькая девушка, темнее тюрчанки и милее степной азиатки, зато и в алом тюрбане (сливавшемся с крупными цветками, украшавшими шипы пустынной недоросли) на клубке чёрных косиц, закрученных высоко, и в жемчужно-прозрачных шальварах сразу. Я догадался, что она лишь изображает кого-то, как фрейлина порой королеву, для забредающих сюда проходимцев. Впрочем, это не имело значения, ведь она была не просто привлекательна.. Её по-своему скомороший наряд, дополненный оранжевыми губами и клеопатровыми стрелами колера половой мастики, не имел верха! Только светло-коралловый гарнитур затейливого плетения спускался с тонкой шейки и чуть касался вольного пояса шальвар, когда она наклоняла уставшую от веса причёски головку почтительно и смиренно.

Я взял с полки не знаю что, первый попавшийся предмет. Спросил на странной смеси языков, ходившей по здешним улицам, не название вещи или цену, а как это можно использовать. Она тихим грудным голосом отвечала: за награду ей разрешается показать. Я достал побольше денег и положил перед ней.. Велико же вышло моё разочарование! Девушка лишь надела на себя пару спиральных браслетов, растягивающихся от запястья до локтя, и скрестила гибкие руки, чтобы сомкнуть звенья. Вероятно, жест, как и предмет, олицетворяли покорность, но такое меня не трогает.

Зато я быстро поумнел и принялся выбирать. Нашёл длинную перевязь, схожую с полотнами цирковых гимнастов, на надёжной застёжке. Выложил почти всё из имевшейся при себе наличности - и легонько примотал свою рабыню к дереву под её щедрую к богатому клиенту улыбку. Затем переспросил глумливо, всё ли разрешается примерять. Она подтвердила, но уже беспокойнее, тараторя про обязательность награды.. Я взял отличный кожаный кляп и отстегнул свои часы с каменьями, преподнеся их к её ногам. После, с редчайшим наслаждением, затянул и кляп, и концы полотна, только теперь защелкнув скобу.

Сняв пустой золотой медальон вместе с крестом, я показал продавщице последнюю выбранную вещицу. Она жутко и страждуще застонала, побледнев, как восковая свечка, кладя оттенок лишь ранами от шипов. Даже оранж с её губ над кляпом сполз до рассеянного света гелиотропа. Жаркая бабочка обращалась назад, в мотылька, летящего на скользнувший по хладной каменной плите отблеск луны.

Ковбойское лассо из этого - воистину! - магазинчика редкостей стряхнуло с деревца все цветы и обломало половину колючек. Я замер ненадолго в своём представлении, где импресарио нежданно велел марионеткам сыграть трагедию. А потом очнулся, привёл в порядок костюм, схватил только свои часы и бросился вон.

В первом же маскерадном павильоне взял маску не глядя, расплатившись банковским билетом на имя своего завтрашнего сопровождающего. Нацепив её, прошёл по галерее с кутилами, прибившись к каким-то вопиюще шальным нахалам, и фланировал с ними после по набережной, имея успех и сыпля отчего-то солёными моряцкими остротами.

Когда в ожидании фейерверков погасили огни, я оказался рядом с благопристойным семейством, смотревшим на воду, где в лодках проплывали хмельные знатоки публичных эффектов, постоянно топящие друг друга. Я занялся тем же самым осмотром, подыгрывая озорной дочке семейства, пухленькой и свежей, шутками и комплиментами. Как вдруг девушка повернулась ко мне и страшно вскрикнула, напугав родных!

Сбежав под гул зрителей и треск шутих, я снял маску. На меня по-отечески взирал, ухмыляясь ненасытным вурдалаком, мэтр Синяя Борода. Он был отвратителен своими буграми щёк и далеко высунутым носом, годящимся для Сирано или Арлекина. Да к тому же пропитан фосфорным составом и горел синим пламенем. Действительно, выглядит весьма пугающе. Не то что под маской!

Всё правда, с обеих сторон. Вот только жениться снова я пока не собирался.

До нового тира я изрядно отмахал пешком. Маленькое помещение, зато отдельным домиком: мимо не пройдёшь. Скромный выбор оружия, звонкий лязг металла. Все мишени - фигурные жестянки, держащиеся за свою стеночку.

Я сбиваю кувшинку, чётко штампованную с розового лотоса, под Царевной-лягушкой. Запускаю лошадок в карусельке и ловлю на мушку, словно взрослый, пятно со штырьком на зонтике пляжной красотки. Попадаю, вынудив скромницу показать мне змеиный хвостик соблазнительного рта. И свой совершенно невинный купальный костюм.

Слащавый красавчик за кассой, довольный бойкой торговлей, отрывается от меня на горячую улыбку. Пока он залип на вошедшую со двора женщину, я дуплетом снимаю картуз с головы студента и порчу муфту его подружке, которую он трепетно держит под локоток. Наклоняясь к спутнице, чтобы полюбоваться её смехом... Эта парочка на коньках с амурной открытки - мой возможный выигрыш. Это же приз, а не цель!

Кассиру кажется, что я дважды лупанул в молоко. Он хихикает, скрывая смешки гениально придуманным кашлем. Но женщина, вошедшая со двора, всё видит и понимает. Она выгибается ко мне вроде удивлённо, однако с давно привычным искушающим кривляньем. Широко расставив лживые глаза, раздвинув совсем молодую переносицу. ("Любому зверю стреляй между глаз!") Капюшон с готовностью падает с охапки пепельных волос, перекрывая сложную мишень с балеринкой. Музыкальную шкатулку, играющую "Лебединое озеро" с царапаньем и писком, как после насланной на весь оркестр порчи.

- Эу, неизвестный стрелок, это мой тир. - Она объёмно всматривалась в меня, как, видно, во многих клиентов в те дни. Искала признаки безумия, дурмана, истерики и заискивала одновременно, хитря и извиваясь перед очень вероятной угрозой.

- Я знаю. - Нервничая под её сканерами, раскладывающими меня на клеточки в сетке зрительного контакта, я хотел звучать не спокойным, а отстранённым. - Здравствуй, мама.

Одним детским моим ноябрём, помнится, лило без передыха. Тогда все дожди назывались "кислотными" и взрослые ужасно нервничали по такому поводу. С меня даже сняли обязанность следить за тазиком в кухне. (В него набегала вода с самого кривого и низкого в квартире окна.) И однажды я увидел, как гладкая серая крыса пьёт из этого тазика. Я объяснил ей, что эта вода вредная, лучше, вон, из-под крана, вечно подтекающего. Тебе же не надо много, ты же не верблюд!

Крыса посмотрела на меня с равнодушным интересом, красиво отведя головку. Я сделал шаг, но она сразу цыкнула, сохраняя грацию лебедя с угрожающими мне резцами. И продолжила пить.

Что я мог сказать той, кто не узнал меня? Доброй ночи и удачи, детка? (Причём ровным голосом сочного тембра, украденного из озвучки Джеймса Бонда..) Она же уже решила, что знает достаточно и беспокоиться не о чем. Ведь её внимания я всё равно не стою.

Я прибил её тяжёлой гранёной сахарницей удачного цвета гранатового сока. Раскололась только крышка...

Сейчас тоже надеюсь на минимальный ущерб.

И на ливень, рикошетящий в продырявленные мной стёкла, кучкующийся в ржавые озерца - не для поплывших лотосов.

Аве тебе, Юпитер Громовержец!

А дождь-то, реально, всё такой же кислотный.

Этого свекрови вполне хватало, она получала какое-то священное благоговение от одного лишь "выражения спины" Татьяны Николаевны и удалялась в ладу с собой и миром до следующего раунда. С деланным наполеоновским безразличием под старомодной шляпой в три угла, да с пурпурными пятнами на щеках от невольных красок, брошенных триумфом самолюбования. На мгновенье расцветивших изжелта-бледный портрет того типа деспотической гордячки, каковой называют "отжившим" лишь слепые котята да литературные юнцы...

Но Войтецкая была, воистину, уже стара. Житейская подвижность покидала её постепенно, пересыхая вместе с источниками травли. После кончины мужа она надела более не требующий светских переодеваний траур и долго держалась просто великолепно! По сложённой привычке "ела поедом, чёртова баба!" бывших сослуживцев супруга. Развлекалась, принимая у себя сочувствующих визитёров, давая аудиенции - и не давая ни копейки! - попрошайкам, лизоблюдам, авантюристам, святошам и торгашам. Отлично при этом управляя имением и никого не подпуская ни к делам, ни к средствам.

Нежданная смерть сына оказалась куда более болезненным испытанием, подкосившим её по-настоящему. Случился тот удар судьбы, к которому нельзя подготовиться. После такого Войтецкая чересчур скоро, как всякий везунчик, поражённый коварством Фортуны, осела, располнела и будто бы "приземлилась", прекратив принимать и оставив без своего деятельного призора ведомство мужа. А вся её живость перетекла из тела в бесконечную игру ума, в мелкий пузырчатый стеклярус, с гнилой нитки просыпанный на рукоделье и никак не желающий нанизываться на иглу.

(Вот и ещё один образ, тоже навеянный Татьяной Николаевной, возник у свекрови в нагрузку к ненавистному роялю. Только невестке, любившей всякие причуды - лишь бы ничего не делать, такая пакость подходит. Но ей?!)

Однако мучительный вопрос "как так вышло?" не шёл из головы Войтецкой и точно принуждал её склониться ещё ниже, теряя уже не в росте, но в самой энергии жизни. В глухом (и дважды, увы, расшитом по круглой, как колоб, фигуре) трауре госпожа Войтецкая медленно перекатывалась по собственным владеньям тенью себя прежней.

- Гроза-то наша, - шептались в людской, в саду и на кухне не без поразительного для всё слышащей Татьяны Николаевны сочувствия - молонья-то наша небесная, совсем сдала! Еле ноги таскает! А вчерась того офицерика, кто уж вторую неделю ходит, приказала взашей выгнать! И самолично смотрела, как Мирон Иваныч его с лестницы спускают.. Опосля вроде улыбнулась. А когда ухарь-то этот вскочил, без фуражки и красный, аки рачина в гольном кипятке, да кулачком затряс, рассмеялась в голос даже!

Людская содрогнулась от хохота. "Слухмённая", как звала её прислуга, презирая никчёмную невестку по подобию барыни, Татьяна Николаевна поморщилась и снова пересмотрела свои вещи. Самое необходимое уложено ловко, легко и почти незаметно. Никаких громоздких неподъёмных чемоданов: добытая в лавке Зюса на сворованные у свекрови деньги сумка "комфорт", представляющая собой кожаный заплечный мешок на ремнях, и видавший виды ручной антик-саквояж, ещё мамин... Согласно депеше, обронённой вчера в саду оскорблённым офицером, их имение "в военном порядке" изымут и займут в начале следующей недели.

На частном прогулочном пароходце, схваченном в порту живой силой, было битком. От чего "Марьяна" регулярно давал крен на разные бока и черпал-заливался со всех сторон морской водой. Но палуба мокла и вздувалась не только от того. Слёзы бежавших в никуда основательно добавляли влаги, а купец Оладьев - бывший владелец судна, горе семьи и большой дуралей, покровитель публичного дома Марьяны - украшал обстановку громкими звуками. Особо мокрыми местами он переходил с низких басов пьяного рёва на душу выворачивающий вой.

В этой музыке плавания всё равно куда - лишь бы отсюда - Татьяна Николаевна отвлекалась, теряла бдительность, пьянела, как непристойник Оладьев.. И не слышала свекрови вовсе!

До той поры, пока та не простучала, клацая от ветра и сырости вставной челюстью, ей в самое ухо:

- Так ты к тому ж и воровка! Я всегда это знала.. А поплавать не хочешь, рыба моя?

Татьяна Николаевна поражённо развернулась. Войтецкая смотрела невестке прямо в глаза, а заношенная треуголка на этом чёрном колобе маячила пиратским флагом и скорым страшным концом.. Ещё она была отчего-то выше Татьяниного капора, второпях надетого аж на толстый платок.

Цопкий крючок руки, облегшей перчаткою, впился в плечо Татьяны Николаевны. Но она успела, нашла складки бугристой спины в ветхом салопе, подбитом ватой. Пробежалась тоже хваткой рукой по складкам выше, к вороту и к горлу, как по клавишам с белыми бликами... Та вся как-то странно треснула, рявкнула мерзкую ругань - и вдруг скоро и жалобно взвизгнула от ледяной оплеухи моря.

Так не стало госпожи Войтецкой, с превеликим трудом вкатившейся на ящик с никому пока не интересным купеческим шампанским. Так родилась Татьяна Николаевна Стрига, с написанной судьбой распростившаяся по однажды позабытым мещанским документам.

И долго ещё, всю вторую жизнь, ей было не до роялей. Ей пело море, вечно одно и то же, вроде заклинания из давно усталых мелодий для новой Лорелеи: треск чёрной материи и проломленного ящика, грязное словцо, животный визг и совсем маленький плюх.. Однако на нарядном пароходце, где пассажиры впервые ютились стоймя друг на друге, он дошёл до ушей не только самой "слухмённой".

Просто нам всем тогда, в седьмой день Ноября, в осень от Рождества Христова тысяча девятьсот семнадцатую, было уже всё равно.

Только он не имел на неё никаких прав! Я встретил её раньше!! Ещё до школы. В смысле: до того, как Нина Алексеевна пришла в неё работать. Она переехала в наш частный сектор (в "посёлок", утвердительно говорили здешние) прошлой весной. Такой холодной, что моя Ниночка не снимала старого кожаного плаща, широкого не по ней даже в плечах. Она моталась в этой твёрдой палатке слабой малюткой, давно заслужившей тихую колыбельную. Увы, ей явно было не до колыбельных для себя. Да собственно, имелся и малютка, кому следовало бы ласково петь перед сном, но сначала требовалось прокормить и согреть их обоих.

Они поселились в жутком ледяном домине, бесконечно перестраиваемом и ломаемом её отцом. Мужчиной с пылающими глазами и в бушлате, наброшенном поверх сизых кальсон. Он мотался по посёлку с огромным крестом по вырезу нательного белья и постоянно искал что-то для своей хибары. Доски, шифер, батареи со свалки... Явно психически нездоровый, особенно к концу жизни, и в итоге бесславно померевший на собственном участке под завалами строительного мусора. Его не сразу обнаружили. Как и Ниночку - дочку из прошлой жизни Алексея Геннадьевича. (Почти все, я уверен, только на похоронах и узнали, как на самом деле звали "психа из хибары".) Дочери и досталось пропащее его наследство. Но хоть землю продаст девчонка, судачили поселковые.

На похоронах, кстати, я её не разглядел. Нас туда загнали потому что потому (сперва идти никто не хотел и местный батюшка, Алексея - человека божьего - привечавший, попросил "массовку" из старшеклассников), а она стояла с каким-то неуловимым всё время лицом. Поражаясь или недопонимая, кто такие все здесь и кто такая она сама - дочь своего незнакомого отца. Зато чуть погодя я увидел её в магазине. И это был не вожделенный трепет, а ментальный шок!

Лёгкая пацанистая фигурка под плащом-палаткой. Полудетское лицо под русым аккуратным каре и бедной вязаной шапке с отворотом. Но никакой размытой акварели, никакой милой рисовки для книжек о первой любви! Глаза из гжелевской керамики, подбородок вверх, носик торчком и губки сжаты. Всё тельце - в полёте к цели! Великолепная целеустремлённость, противостоящая моей кисельной жизни. А ведь она немногим старше меня, подумал я изумлённо! Но какая стойкость гранита в этой девчонке из белого мрамора!.. Даже со своим ребёнком она не сюсюкает, растягивая и слюнявя слова. Говорит громко и чётко, словно с равным себе взрослым, не теряя ни уважения, ни терпения.

В посёлке быстро прознали, что мой отец стал захаживать к Ниночке. Соседки доложили его сестре, моей действительно здравомыслящей тётке, которую я очень любил. Она прискакала на выходных с сумкой домашних блинцов и приступила к "санобработке" своего младшего брата без всякой деликатности. Я подслушал всё, то угорая со смеху, то аплодируя тёте Вале, но не переставая уже ненавидеть отца.

- Ты совсем чиканулся, что ли, прохвост старый?! Бесы рёбра щекочут? Так смейся почаще или разгони их, хоть иконку какую повесь! - Тётя Валя "пилить" умела, поэтому её собственный муж исполнял все инструкции без разговоров, до них ситуацию не доводя. - Саня, ты очнись! Одна была моложе тебя на семь лет, и чёй-то не видать теперь! Аж пацана бросила, во как бежала - пятки землю жгли.. Другая моложе на двадцать. Ты хочешь, чтобы она в космос улетела, как ракета?? Ты своего воспитывай, в люди выводи, а она пусть со своим сама разбирается!

Отец мычал и улыбался, как делал теперь постоянно. А ещё теперь он постоянно пел...

Окружавшие меня женщины (кроме матери-горожанки) все были на одно лицо. Возрастные, крепкие, словно бурлачки, тянувшие подводу из мужей, детей, огородов, скотины. Девушки-ровесницы быстро становились похожими или на матерей с потухшими лицами, живущих от продажи лука с картохой до сдачи свиньи под новогодние. Или на шлюх с заученными гримасами, виляющих задами перед машинами богатеев и собирающих "кавалеров" от остановки "Мост" до остановки "Речная".. Когда я смотрел в голодные глаза Ниночки - я видел другой голод. Самый жуткий, потому что обычный человеческий. Далёкий от меня, как книжки про войну. Но горел этот гжель, закаляясь рубцами до стали, неизменно! Огнём упорства, напоминавшего о её безумном отце, зато не стяжательства или хитрости. А на уроках пламя сияло любознательностью: она ещё оканчивала институт заочно и ей было интересно вместе с нами! Девчонки "тронутую эту" возненавидели, мальчишки "блажную" не обижали, мужчины же Ниночку полюбили единогласно. Особенно неженатые.

Да, я наблюдал: в нашей школе у мужчин были женские отвислые зады. Остатки кудрей или три волосинки с чуба. Байковые рубашки под лоснящимися пиджаками. Плохие ботинки. Примерно так выглядело всё мужское население посёлка старше сорока и младше пятидесяти, среди которого имелись перспективные холостяки. Не алконавты, не побирушки, не бандиты и не шизики. На этом фоне (да, я оценил) мой отец был в посёлке лучшим. Сзади и он был так себе, конечно, но лысину носил к лицу и одет-обут куда лучше. Материально вполне обеспечен. Образован, работает чистенько, не пьёт и поёт, как выяснилось. Все его проблемы - один я.

Когда я узнал об их скором "законном сочетании" из мышиного писка в хозяйственном, через стук в окно какой-то бешеной синицы, от дуба, облысевшего за одну ночь, я заявился к отцу на работу. Спросил, так сказать, о чём гудит земля... Он и теперь струсил. Тогда я взял его за грудки, затаскивая в руки вязаную жилетку, забирая самую душу его.. Напрягся и ударил отца лицом об стол. Вывел микрофон на полную и заорал на весь стадион:

- Нет! Этого никогда не будет!

Выскочил из рубки в тёмный угол под самой крышей. И слышал, как зрители смеялись и болтали, что комментатор с ума сошёл от такой дерьмовой игры и от того, что нет нынче настоящего футбола.

Я тогда уже поступил на художественно-графический и даже подрабатывал "рисовальщиком" в краевой развлекательной газетке. У меня висело задание: карикатура "Стивен Кинг отдыхает". Я помню, как разметил её в три штриха, а потом домалевал. Узкогубый очкарик в жилетке сидит перед телевизором. А по телику идёт передача "Будет кровь - будет и рейтинг". Зав по художке эскиз принял, только спросил:

- С чего у тебя макулатурщик этот лысый?

И сам вильнул карандашом, добавив мужику волос.

Правда, с чего?

В 2009 году мы с супругой были вызваны на официальную процедуру опознания. Я узнал лишь широкий циркониевый браслет, подарок бабушки отцу. Купленный ему "от давления" в телемагазине, кажется. Супруга не помнила и браслета.