demaskir

Вдруг - трепет скрытой портьеры на постукивающих кольцах, быстро сдвигаемой.

- Прошу пройти сюда и проследовать до дверей, - произнесли спокойно и бесцветно, но весьма основательно.

- Я не понимаю этих игр! - Голос взорвался яростью, раскалился в жаровне гнева. - Знаете ли вы, кто я и почему я здесь?

- Эти сведения известны. Они не представляют ценности. Вы не прошли испытания, - ответили бесцветно, как прежде, но ещё более уверенно.

- Какого? Позвольте.. Коридора??

- Опыта познания на пути к истине.

Платье зло рассмеялось и толкнуло того, кто оставался спокоен. Странно было ударять в плоть - и не чувствовать её под материями.

- Вы, фигура, извольте объясниться!

Фигура оставалась холодна:

- Хорошо-с. Вы сами просили об устройстве женитьбы на княжне Листопадской. Не прошло года, как вы живёте с женой раздельно. По вашему настоянию.

Голос плеснул кипятком:

- Я не могу видеть этой женщины! Слышать её - испытание, слёзы пополам с сахаром.. У неё какое-то повреждение в рассудке, такую глупость допустимо списать лишь на родовую болезнь. Но не могу же я пустить к ней знахарей, что скажут-с папенька? Да я даже не желаю её! Я не хочу обладания против своего естества. Меня стошнит прямо на супружеском ложе.

Фигура изменила своей бесстрастности, заговорив едко и сурово:

- Вы бредили амбицией - она была удовлетворена. Теперь вы бредите эгоизмом - он также получит ответ! Вашей задачей являлось спокойное проживание в браке с избранной вами женщиной! Вместо того вы ведёте себя, как гусар во хмелю. Распутствуя на деньги жены.. А ведь вас, милостивый государь, не лишают чина и звания только из пиетета к князю. Но отсюда вы будете удалены. Немедля подите вон!! Вы глупы и жалки. Княжна будет устроена впредь. - Фигура словно не хотела договаривать, однако договорила. - После приличествующего вдовьего траура.

Голос бросился на портьеру всем телом, хватая руками складки ткани.

- Мерзкие сводники! У вас тут что, тайное общество свах?! Так научите свою протеже хотя бы молчать!!! И прятаться так, чтобы я её не находил. Я прикажу доставить надлежащих портьер, с которыми она сольётся, как моль с шубой!

Внезапно его ретиво ухватили сзади и затащили в узкий тёмный проём. Где свалили и поволокли вниз, для начала по лестнице и затем по сырой галерее, устланной шелковистым мхом, пахнущим забытьём и стародавним лесом в имении разорённого кутежами отца.

Он ругался, боролся и выворачивался. Но четвёрка, что его сразу держала и несла, была крепка. Галерея же, казалось, не имела конца..

И тут встали под самым светильником, нещадно тянувшим маслом. Прижали тело к стене, к деревянным панелям. Съёжились и сами молодцы, в чёрных просторных одеждах и вшитых в вороты "сплошных" колпаках, с немигающими скудными глазами.

Мимо проследовали пятеро в белых рубахах, с лицами белее мокрого снега - и с рывками верёвок на шее. Задавленное тело чуть не вскочило, будто ужаленное, да молодцы навалились как следует.. Бывший важный голос узнал первого висельника, служил с ним в юные годы, попадал в лихие переплёты... Жаль, после разойтись пришлось, отказать от дома..

- Так вы действительно те самые? Вы существуете? - прошептал он изумлённо своим конвоирам.

Те молчали.

Под скорое движение дальше он понял, что висельники впереди куда-то пропали. Но здесь сам был поставлен на ноги и отправлен ударом прямо.

Сделав невольный шаг, голос рухнул с галереи. Уж молча, без ропота. Голова его в падении будто отвалилась. Ложась на торчавшую позади, из черепного основания, рукоять клинка из слоновьей кости - вещь дивной туземной работы.

Ненадёжная опора для откинутой головы, вопреки разуму, не мешает ему возвращаться обратно всякий раз после падения. И бежать за цепочкой несчастных странников в белых рубах, горланя вольно, без прежнего вальяжа:

- Кондраша, а помнишь, как весело нам жилось? Да разве ты не узнал меня, брат? Обернись же, Кондратий Фёдорыч!***

Никогда не догоняя их.

"Никогда", конечно, вздор, эфир, летучий порошок. Понятие без доказательств.. Догнать же отчего-то хотелось так, что падать стало совсем не страшно.

Испытание продолжалось.

*** Ремарка от писаки для господъ читателей. Упоминание здесь декабристов (в частности, Кондратия Рылеева), казнённых 25 (13-го) июля 1826 года, следует считать условно-художественным намёком на все события в рассказе, включая популяризацию среди элит членства в разных тайных организациях (в т.ч. и масонского толка).

— Я собрал вас, коллеги по цеху, — продолжал оратор, оберегая прядь от опасной близости с высоким неудобным фужером, представлявшим сверху корону-синусоиду, — потому что мы из разных артелей. Как те, кто валит лес и те, кто его плавит.. Правит.. Сплавляет! Вы прозаики, вы не знаете, каково это: выбрать тонкую нежную берёзку.. И...

Заканчивает фразу с приготовленным легчайшим полувзмахом руками-крыльями, на выдохе после паузы, триумфально:

- И принести её в жертву!

Она украдкой, под столом, обмахнула веером заплаканное лицо. Горько оглядела ряды туфелек, поджав ноги. И выпрямилась над столом во всей своей безликости, давно не похожая на даму треф. Теребя действительно соскочившее с пальца кольцо, изобразила внимание, как музыкант, чьи литавры звучат один раз за весь концерт. Напрягая взор, внутренне храня равнодушие.. Надо выдавить здравицу.

- А супружнице моей мы слова не дадим! Не дадим, а-ха-ха!! Потому что женщины по трезвости такое разведут - у общества в хорошем настроении уши завянут! Лучше вот звёздочку нашу новую литературную послушаем! Выходите сюда, талантище всея Земли Русской, спуститесь с небосклонов-то вольных гонорарных к нам, савраскам грешным, редакторами понукаемым... Ну-ну, не конфузьтесь, кто ж в таких штиблетах конфузится?!

Он украдкой, под столом, хлестнул её веером в закрытом футляре. Кисло оглядел свиток ресторанного счёта, выделив пару столбцов с икрой и шампанским... И встал над столом, не расправляя уже ни спутанную прядь, ни брезгливую гримасу:

- Ты груши сосчитала или нет? Разве столько было подано?

- Я не знаю.

Он напрямую, над столом, бьёт её по голове веером в именном литейном футляре. Она привскакивает от позора и ужаса всей сцены, получая его инициалы на левую щёку как наградные рубцы. И перепуганно тычет в его шею своим раскрытым веером, теряя опахало, насаженное на тончайшие стальные спицы...

Ах, дрянная пряжка на старых туфлях! Так и есть - отвалилась.

- Ударилась? Осторожнее... Куда ты положила, вспомни! За хлебницей может быть?

Собака посмотрела на Домового, громко зевнула и безнадёжно повела лапой.

Домовой, как истинный Хозяин помещения, погрозил ей чем-то из своих туманных контуров. Но ясно, что кулаком...

- Зайдёшь мне ночью в кухню, я тебя так привечу! Вспомнишь тогда, где мои конфеты!

- От нехристь, - про себя сказала Собака, - угрожает ещё.. А не надо разбрасывать, коли твоё! Кто успел - тот и съел, закон такой не отменяли, вообще-то.

Но вслух выступать не стала. Мало ли, сущность древняя, ещё чихун нашлёт либо икоту.

И так от конфет этих икается, быстро есть пришлось. От него ведь не спрячешь.

Надо бы своих болезных с кухни увести, пока сами целы и утварь не перебили. Иначе он будет до ночи всё оттирать, а она потом переставлять до утра. А Хозяина такая активность раздражает.

Опять ботинок грызть придётся... Какой бы выбрать? Лучше его, он побольше, потяжелей.

Ох, и шуму будет!

- Начальство, присоединитесь?

- Нет уж, сытые вперёд! Когда поумнеешь, зови, покалякаем. Развлечём наших дармоедов.

- Вы бы на них не очень серчали..

- Да я и так не очень. Жила б ты здесь, если б я серчал, как же!!

И снова из дымки очертания какие-то. Да ясно, что кулак! Сатрап необразованный.

Вот я дедушку приметила на детской площадке у библиотеки. (Где шкаф для книжек стоит.) Сам в очках чёрных дырчатых, с палочкой, а книжки пальцем читал! Не знал, что я под скамейкой слушаю.

Надо бы этому тёмному рассказать, чего пишут, что печатают. Ведь путь из сатрапов в благодетели не такой долгий, если по нему идти.

- Я все твои мысли слышу, дурочка ты с переулочка! Стучи ботинком-то, мамзель фу-фу, а то они уже за плиту сунулись! Им туда нельзя, обоих родимчик хватит. Кладка там у меня.. Хорон тайный.

Голоса из кухни взаправду стали громче.

- Да пёс с ними, с конфетами!! Других купи или сушек, вон, положи!

- Ну какие сушки?! Пора угостить в новом году, а то обидится Сам, проучит... Подожди, что ты такое сказал? Пёс с ними?!

Оба сразу:

- Белка!!! Белка, иди сюда! Где конфеты? Или хотя бы фантики...

Собака со всей мочи ударила ботинком об пол.

Домовой дунул, плюнул, щёлкнул с присвистом, вздыбив собаке холку. И ликующе хохотал до полного растворения в коридорном зеркале. Которое вспомнило молодость, мельхиоровую раму, трепетный будуар и зарделось, окончательно помутнев в этом неромантичном столетии.

Давним крещенским бдением моя сестра Лера сказала, что как-то захотела выяснить, откуда взялся источник, когда пересохло его озерцо, кто и что видел в этой воде. (Мы все, конечно, напряглись.) А после, говорит она, раздумала. "Бог даёт - я принимаю с благодарностью!" - счастливо добавила Лера. Замолчала и продолжила свой "вечер при свечах", улыбаясь безо всякого притворства. Самой доброй и открытой улыбкой в мире.

Я никогда не пытался вызнать ничего лишнего. И думать о серебряной воде особо не думал. Заглядывал, прежде чем её выпить, в свою кружку, налитую из общего чана, но ахал лишь для приличия. Просто всегда видел там, за водой, одно и то же. Дрожащее пламя свечки, отражённое, вероятно, от Лериных канделябров.

Много зим я не бывал дома на праздниках. Но в эту приехал и застрял - так завалило дороги и всё вокруг. В бесконечном полутёмном сугробе к далёкой точке с источником приближался огонёк. Из чего мы поняли, что одряхлевший священник поднимается к кургану с горящей лампадкой.

Отец пошёл за водой сам. Донёс ведёрко, поставил в горнице и замер, согнувшись. Не мог ни отойти, ни отодвинуть ведёрко от себя, боясь опрокинуть. Пальцы на руке не разгибались, а до нас не доходило, в чём дело. Настолько странен и пугающе безмолвен был отец, весь покрытый ледяной коростой. Словно чужак в своём доме...

Вилюшка к чану не выросла, просто смещались по порядку, по старшинству. Я получался крайним, это ещё терпимо! А вот до меня теперь стояло плотное пустое место, которое я ощутил холодным и неживым. Душась слезами, я уронил свою кружку со светлым донышком, покатившуюся к печке. И не бросился за ней, нет.. Я опустил всё кипящее болью лицо в серебряный чан.

Там, за мелкой студёной волной, желтели огоньки. Сливками на молоке, образуя жирные загогулинки. Под ними сидела девушка с сиятельными звёздочками глаз. Она умиротворённо шила и мягко улыбалась под своё занятие.

Это чудо с моей сестрой Лерой случалось раз в году. Больше всего на свете она любила и умела шить. Рано ослепнув, шить она продолжила, только никак не могла продеть нитку в игольное ушко. Помогать себе не позволяла: тогда, мол, всё выйдет насмарку! Но как-то раз, на двенадцатом году, Лера увидела в серебряной воде Иглу-золотое ушко, предмет из выдуманной ею сказки. После чего села у свечки, продела нитку и успела окончить вещь до рассвета.

Кто бы мог подумать, что она в одиночку попробует пройти к источнику взрослой девушкой, когда надзор за ней давно ослаб? Кто бы мог представить, что нелепый семейный обряд (почитающий, вплоть до имён, забытых предков: то ли раскольников, то ли язычников, бог весть) будто и родился для одной незрячей наследницы? Верящей в чистую суть мироздания, омытого серебряными "окиянами" прозрения... Порой, как штормит, беспощадного. Иногда же, к жаждущим, милосердного.

Я опрокинул чан и зашумел в её уголок, не вставая с коленок от стола: "Лера! Лера!!". (Когда её провожали туда, на другую сторону от дома и пониже кургана с ключом, я не успел прибыть вовремя. Так и не отгоревал по ней, не откричал.) Отец плакал навзрыд, смущаясь и растекаясь на глазах сосульками с не снятой с себя овчины. Не уследил он тогда за ней, а видел, что пошла куда-то... И только мать, преемница какой-то сложной, как узел, веры своих пращуров, просила тихонько и скорбно: "Не убивайся, сыночек! Грех тут роптать. Она была счастливица, звёздочка наша, Создателем поцелованная".

А пролитая вода всё искристее серебрилась под коптящими свечами.

Однако воды в вине было явно с избытком. От бега, хохота и волнения она испарилась первой. И теперь мне просто хотелось пить, унять как жажду, так и сбить волглый привкус, будто выдуваемый пузырём из моего рта. Я снова толкнулся в двери, даже не обратив внимания, что декорации сменились. Костюмированные бездельники исчезли, а лавки помрачнели, избавившись от зазывал и от вывесок. (Не было и матерчатых лент на колышках между булыжниками мостовой - с рекламами услуг для отдыхающих.) Да все магазинчики тут даже погрязнели, будто кончились в продажном квартале фанфароны, выдающие свой утильный товар за приличную вещь.

Обтирая руки платком после противной и липкой дверной ручки, я рассмотрел комнатку, в какую попал. Собственно, рассматривать здесь было нечего - на единственной стене без драпировки под шёлк висел гонг. Старинный, медный, однако начищенный, словно солнышко. Я позабыл о жажде и ударил в него с одним горячим желанием: если здесь есть тот, кто способен отдраить гонг, не мог бы он вытереть и ручку... Но взявшийся извне юнец, выскочивший бесёнком из стены, в неких портках и феске без кисточки, не был охоч до разговоров. Он молча протянул мне ладонь. Я со вздохом дал сколько-то - и вдруг повёл носом... Вокруг сладостно запахло моим любимым духом непристойных приключений. Мне почудилось, что я понял, где оказался.

Юнец рыбкой нырнул за драпировку, тут же отдёрнув её для меня и исчезнув. Я спустился на несколько ступеней и увидел магазинчик с грубыми деревянными полками и с таким товаром, который нельзя было соотнести с чем-то известным или знакомым. К тому же - прямо посреди комнаты - из земли росло настоящее карликовое дерево, всё в колючках. На них, по чьей-то безумной прихоти, были насажены красные бумажные цветы... Но тихое местечко оказалось обитаемым.

Под деревом стояла совсем молоденькая девушка, темнее тюрчанки и милее степной азиатки, зато и в алом тюрбане (сливавшемся с крупными цветками, украшавшими шипы пустынной недоросли) на клубке чёрных косиц, закрученных высоко, и в жемчужно-прозрачных шальварах сразу. Я догадался, что она лишь изображает кого-то, как фрейлина порой королеву, для забредающих сюда проходимцев. Впрочем, это не имело значения, ведь она была не просто привлекательна.. Её по-своему скомороший наряд, дополненный оранжевыми губами и клеопатровыми стрелами колера половой мастики, не имел верха! Только светло-коралловый гарнитур затейливого плетения спускался с тонкой шейки и чуть касался вольного пояса шальвар, когда она наклоняла уставшую от веса причёски головку почтительно и смиренно.

Я взял с полки не знаю что, первый попавшийся предмет. Спросил на странной смеси языков, ходившей по здешним улицам, не название вещи или цену, а как это можно использовать. Она тихим грудным голосом отвечала: за награду ей разрешается показать. Я достал побольше денег и положил перед ней.. Велико же вышло моё разочарование! Девушка лишь надела на себя пару спиральных браслетов, растягивающихся от запястья до локтя, и скрестила гибкие руки, чтобы сомкнуть звенья. Вероятно, жест, как и предмет, олицетворяли покорность, но такое меня не трогает.

Зато я быстро поумнел и принялся выбирать. Нашёл длинную перевязь, схожую с полотнами цирковых гимнастов, на надёжной застёжке. Выложил почти всё из имевшейся при себе наличности - и легонько примотал свою рабыню к дереву под её щедрую к богатому клиенту улыбку. Затем переспросил глумливо, всё ли разрешается примерять. Она подтвердила, но уже беспокойнее, тараторя про обязательность награды.. Я взял отличный кожаный кляп и отстегнул свои часы с каменьями, преподнеся их к её ногам. После, с редчайшим наслаждением, затянул и кляп, и концы полотна, только теперь защелкнув скобу.

Сняв пустой золотой медальон вместе с крестом, я показал продавщице последнюю выбранную вещицу. Она жутко и страждуще застонала, побледнев, как восковая свечка, кладя оттенок лишь ранами от шипов. Даже оранж с её губ над кляпом сполз до рассеянного света гелиотропа. Жаркая бабочка обращалась назад, в мотылька, летящего на скользнувший по хладной каменной плите отблеск луны.

Ковбойское лассо из этого - воистину! - магазинчика редкостей стряхнуло с деревца все цветы и обломало половину колючек. Я замер ненадолго в своём представлении, где импресарио нежданно велел марионеткам сыграть трагедию. А потом очнулся, привёл в порядок костюм, схватил только свои часы и бросился вон.

В первом же маскерадном павильоне взял маску не глядя, расплатившись банковским билетом на имя своего завтрашнего сопровождающего. Нацепив её, прошёл по галерее с кутилами, прибившись к каким-то вопиюще шальным нахалам, и фланировал с ними после по набережной, имея успех и сыпля отчего-то солёными моряцкими остротами.

Когда в ожидании фейерверков погасили огни, я оказался рядом с благопристойным семейством, смотревшим на воду, где в лодках проплывали хмельные знатоки публичных эффектов, постоянно топящие друг друга. Я занялся тем же самым осмотром, подыгрывая озорной дочке семейства, пухленькой и свежей, шутками и комплиментами. Как вдруг девушка повернулась ко мне и страшно вскрикнула, напугав родных!

Сбежав под гул зрителей и треск шутих, я снял маску. На меня по-отечески взирал, ухмыляясь ненасытным вурдалаком, мэтр Синяя Борода. Он был отвратителен своими буграми щёк и далеко высунутым носом, годящимся для Сирано или Арлекина. Да к тому же пропитан фосфорным составом и горел синим пламенем. Действительно, выглядит весьма пугающе. Не то что под маской!

Всё правда, с обеих сторон. Вот только жениться снова я пока не собирался.

До нового тира я изрядно отмахал пешком. Маленькое помещение, зато отдельным домиком: мимо не пройдёшь. Скромный выбор оружия, звонкий лязг металла. Все мишени - фигурные жестянки, держащиеся за свою стеночку.

Я сбиваю кувшинку, чётко штампованную с розового лотоса, под Царевной-лягушкой. Запускаю лошадок в карусельке и ловлю на мушку, словно взрослый, пятно со штырьком на зонтике пляжной красотки. Попадаю, вынудив скромницу показать мне змеиный хвостик соблазнительного рта. И свой совершенно невинный купальный костюм.

Слащавый красавчик за кассой, довольный бойкой торговлей, отрывается от меня на горячую улыбку. Пока он залип на вошедшую со двора женщину, я дуплетом снимаю картуз с головы студента и порчу муфту его подружке, которую он трепетно держит под локоток. Наклоняясь к спутнице, чтобы полюбоваться её смехом... Эта парочка на коньках с амурной открытки - мой возможный выигрыш. Это же приз, а не цель!

Кассиру кажется, что я дважды лупанул в молоко. Он хихикает, скрывая смешки гениально придуманным кашлем. Но женщина, вошедшая со двора, всё видит и понимает. Она выгибается ко мне вроде удивлённо, однако с давно привычным искушающим кривляньем. Широко расставив лживые глаза, раздвинув совсем молодую переносицу. ("Любому зверю стреляй между глаз!") Капюшон с готовностью падает с охапки пепельных волос, перекрывая сложную мишень с балеринкой. Музыкальную шкатулку, играющую "Лебединое озеро" с царапаньем и писком, как после насланной на весь оркестр порчи.

- Эу, неизвестный стрелок, это мой тир. - Она объёмно всматривалась в меня, как, видно, во многих клиентов в те дни. Искала признаки безумия, дурмана, истерики и заискивала одновременно, хитря и извиваясь перед очень вероятной угрозой.

- Я знаю. - Нервничая под её сканерами, раскладывающими меня на клеточки в сетке зрительного контакта, я хотел звучать не спокойным, а отстранённым. - Здравствуй, мама.

Одним детским моим ноябрём, помнится, лило без передыха. Тогда все дожди назывались "кислотными" и взрослые ужасно нервничали по такому поводу. С меня даже сняли обязанность следить за тазиком в кухне. (В него набегала вода с самого кривого и низкого в квартире окна.) И однажды я увидел, как гладкая серая крыса пьёт из этого тазика. Я объяснил ей, что эта вода вредная, лучше, вон, из-под крана, вечно подтекающего. Тебе же не надо много, ты же не верблюд!

Крыса посмотрела на меня с равнодушным интересом, красиво отведя головку. Я сделал шаг, но она сразу цыкнула, сохраняя грацию лебедя с угрожающими мне резцами. И продолжила пить.

Что я мог сказать той, кто не узнал меня? Доброй ночи и удачи, детка? (Причём ровным голосом сочного тембра, украденного из озвучки Джеймса Бонда..) Она же уже решила, что знает достаточно и беспокоиться не о чем. Ведь её внимания я всё равно не стою.

Я прибил её тяжёлой гранёной сахарницей удачного цвета гранатового сока. Раскололась только крышка...

Сейчас тоже надеюсь на минимальный ущерб.

И на ливень, рикошетящий в продырявленные мной стёкла, кучкующийся в ржавые озерца - не для поплывших лотосов.

Аве тебе, Юпитер Громовержец!

А дождь-то, реально, всё такой же кислотный.