dercahek

Я предложил вообразить себя на месте муравьиного льва и попробовать разгадать «послание».

Само послание заключалось в следующем: ряд цифр, произнесенных мысленно на незнакомом языке.

– Я, – говорила Полина, – зайду в «ловушку», повторяя в уме цифры. Он услышит послание. Попытается понять его. Смысл в том, что как раз смысла-то никакого в числах нет. Что сделать, чтобы он не сразу сообразил это? Чтобы потратил время на расшифровку?

– Придать смысл? – я почесал в затылке.

– Угу. Точнее, подсунуть ему пустышку. Поэтому у меня три ряда цифр, каждый из которых в сумме дает одно число. В нашем случае это «девятнадцать». Плюс «внимание!». Слово имеет яркий образ. Можно сказать, что оно кроваво-красное в то время, как цифры бледные и голубые.

– Нет. Это как раз плохо. Привлечет пристальное ненужное внимание.

– Согласна. Это было под вопросом.

– И все равно это не поможет.

– Почему?

– Во-первых, ты не сможешь ни о чем не думать, когда прочтешь его мысли. Если прочтешь. Во-вторых, ты сама говорила, что тебя загипнотизировал цветок.

– Опасность есть, да, но теперь я знаю об этом. Цветок не станет неожиданностью.

– И ты сможешь ему противиться?

– Он не настроен на то, чтобы гипнотизировать меня. Я повторяю: монстру плевать на тебя. Он даже не подозревает о твоем существовании. Точнее, теперь уже подозревает, но когда он создавал приманку, не думал о ком-то конкретном.

Спорили мы долго и отчаянно. Признаться, я полностью погрузился в историю, в которую вплела меня Полина, и перестал думать о ней, как плоде воображения больного разума.

В итоге, за неимением ничего лучшего мы остановились на цифрах, хоть все это и не казалось мне достаточно убедительным. По крайней мере, я, как автор, никогда не послал бы своих персонажей с подобной «броней» в пасть чудовища. Я сказал об этом Полине, но доказать ей что-то не получилось.

– Я сделаю это завтра, – сказала она после ужина.

Наверное, если бы я постарался, я бы смог ее уговорить не делать этого. Но в который уже раз повторюсь: я не поверил ей. Я видел во всем этом терапию. Чтобы победить страх, нужно встретиться с ним лицом к лицу. Я считал, что какое-то время, проведенное в переулке, поможет «убить» воображаемого монстра.

Да, будет нелегко. Да, будет больно от осознания. Однако это нужно сделать. Другого пути нет.

*

Бывшая теща постелила мне на диване в зале. Я долго ворочался, пытаясь уснуть, проигрывая в голове разговор с Полиной. Чтение мыслей, муравьиный лев, пропавшая Катенька – все это крутилось перед глазами, но никак не хотело связываться воедино.

Дверь в спальню Полины открылась, и я смог по скрипу половиц проследить путь бывшей жены к дивану.

Она остановилась, завернутая в одеяло передо мной и какое-то время наблюдала. Затем залезла на диван, легла рядом и прижалась всем телом ко мне. Слишком уж бесцеремонно, чтобы остаться незамеченной.

Я повернулся.

– Извини, – шепнула она. – Не хотела разбудить.

Обманывает, пронеслось в голове.

– Да, – она кивнула. – Обманываю. Я просто скучала.

Я поцеловал ее. Сначала осторожно, затем с натиском. Залез ей под футболку и сжал маленькие груди. Полина забралась на меня и впилась сухими холодными губами в шею. Я сорвал с нее футболку, затем трусики.

– Пойдем в спальню, – горячо прошептала она.

Не отрывая губ, я поднял ее легонькое, почти высохшее тело и понес в спальню.

*

На утро мы поссорились. Просто так. Без какой-либо причины. То есть причина, конечно, была, но, хоть убей, я не могу ее вспомнить. Просто, что бы я ни сказал, принималось ей в штыки, с раздражением. Под горячую руку попала и бывшая теща, которой Полина уже откровенно грубила.

Через несколько недель до меня дошло, что она боялась. До одурения боялась встречи с монстром. Просто я был в то мгновение слеп. Прошедшая ночь вроде бы расставила фигуры иначе. Разве я думал в то время о каких-то там монстрах? Впервые за последние годы я вновь почувствовал себя человеком. Впервые не думал о Катеньке в присутствии бывшей жены.

– Ты будешь собирать вещи или нет? – уже ближе к вечеру спросила Полина. Она остановилась в дверях, скрестив руки на груди, и старалась не смотреть мне в глаза. – Твой поезд отходит через три часа. Поторопись. Нам нужно успеть.

Я ничего не ответил. Конечно, меня огорошило такое поведение. Я искал причину ему в себе, в своем поведении, в нашем прошлом и возможном будущем.

– Я сделал что-то не так?

– Все прекрасно, – выдавила она, сдерживая слезы. – Собирайся.

Я взял ее за руку, но Полина тут же вырвалась и стала качать головой, все еще не глядя мне в глаза.

– Да что случилось? – сорвался я.

– Поехали, – сквозь зубы прошипела она.

*

Она что-то забыла дома и вернулась, оставив меня одного в душном салоне. Несколькими днями позже я узнал, что она зашла попросить прощения у матери. Не хотела, чтобы последний раз, когда они видятся, запомнился так. Бывшая теща, давясь слезами, сказала, что почувствовала, что они прощаются. Почувствовала, но не поверила чутью.

Мы же не поехали к вокзалу. До моего поезда оставалось два часа, поэтому я не возражал.

Машина остановилась на парковке возле проклятого переулка. Полина оказалась права: было в нем что-то зловещее. Я бы почувствовал это даже без ее рассказа о монстре. Теперь я понимаю, что испытывал иррациональный страх даже тогда, десять лет назад. Просто в те дни я списал все на события с доченькой. Память нарисовала живой образ Катеньки. К горлу подкатил огромный ком.

– Он ничего тебе не сделает. Не сможет. Побудешь со мной? – спросила она тихо.

– Успокоилась? – раздраженно спросил я в свою очередь.

– Не надо, Вань. Пожалуйста.

Какое-то время мы оба молчали.

– Дай мне сигарету, – попросила она.

Мы закурили в полной тишине. Полина откинулась на спинку сидения и закрыла глаза.

– Null, drei, zwei, vier, sieben, drei… Fünf, null, eins, drei, acht, zwei… Neun, null, null, sechs, drei, eins… Null, drei, zwei, vier, sieben, drei… – у нее был чудовищный акцент.

– Мы поговорим, когда вернемся? – спросил я с надеждой.

– Не отвлекай, Вань.

Она несколько раз повторила весь набор чисел, а затем открыла дверь. Я вышел за ней.

Полина подошла ко мне и крепко обняла. Притянула мою голову и впилась губами в мои губы.

– Прости меня, Ванечка. Прости за все. Прости, прости.

– Все нормально, – успокоил я ее.

– Пойдем.

Я взял ее руку и двинулся к переулку.

Когда мы оказались между двумя домами, я посмотрел на Полину. Чрезмерная худоба больше не казалась мне отталкивающей. И потом, думал я, когда она выздоровеет, то сможет набрать вес. Я уже воображал, как мы снова съедемся.

Она остановилась.

– Дальше я сама, – она сжала мою руку. – Твои мысли меня отвлекают.

Я кивнул. Она вновь поцеловала меня и улыбнулась.

Какое-то время я смотрел на то, как она идет в центр переулка.

Мне бы хотелось сказать, что в последнее мгновение я увидел чертов цветок неземной красоты, ужасающего монстра; услышал отчаянный крик Полины или грозный утробный рык.

Ничего этого не произошло. Полина просто исчезла. В одно мгновение, словно я смотрел видеозапись на которой склеили пленку. Вот она шла вперед, неуверенно, дрожа от страха, а в следующий миг ее будто стерли ластиком.

– Полина? – я напрягся. – Полина!

Я бросился вперед.

Что было потом, я не помню. Знаю, что приехали полицейские и даже «скорая». Выбежали соседи. Все они пытались успокоить меня, но когда ничего из этого не вышло, скрутили и запихали сначала в «воронок», а затем в кабинет опера в местном опорном пункте.

*

Полину объявили в розыск. Какое-то время я находился под подозрением. Поэтому родной город я покинул лишь через месяц. Если бы ее нашли мертвой или обнаружили бы на мне хоть какие-то следы, говорящие о неком противоправном действии, то все могло быть иначе.

Как бы то ни было, меня отпустили. Тогда я уже хоть немного понимал, что случилось. Пришлось привлечь всех своих юристов, чтобы вернуть предсмертную записку бывшей жены.

Это история не обо мне. Она о Полине. Поэтому передаю ей последнее слово, сохраняю документ и попытаюсь сохранить рассудок.

*

«Ванечка, здравствуй.

Я устроила сцену и жутко страдаю от этого. Надеюсь, что ты сможешь простить меня. Пишу это огрызком карандаша, потому что не смогла найти ручку. Я стала рассеянной в последнее время. Ни черта не могу запомнить.

Мне и вправду нужна была твоя помощь с посланием монстру – тут я тебя не обманывала. Изначально я не хотела тебя впутывать. Это я натворила дел и только я могу все исправить.

Я обманула тебя в другом. Я не сказала о своих намерениях. Все эти месяцы я только и думала о той мысли, которая проскользнула у монстра. Мысли, которую я успела прочитать. Он решил, что следует поймать еще живого человека, чтобы выяснить.

Этот монстр, несмотря на все свое могущество, несмотря на то, что он умней любого человека, в том мире, откуда он пришел, является лишь тараканом. Этот мир полон существ куда более могущественных. У него миллионы детей, которых он хочет прокормить. И поверь, если я не сделаю этого, пройдет год или десять, и они все поймут. И тогда не выживет никто. Это там они жалкие насекомые. У нас они будут богами.

Что я задумала? Очередную глупость. Попробую пустить пыль в глаза. Он раскусит шифр за несколько минут. Еще через пять поймет, что ошибся, что искать тут нечего. Я только надеюсь, что к тому моменту перестану соображать, а лучше всего – умру.

Я не знаю, поможет ли это. Однако я должна попробовать. У следующей жертвы не будет на руках тех козырей, что есть у меня – знания. Понимания.

Страшно стать причиной конца света. Но я стала им еще тогда, когда впервые с ним столкнулась. Рано или поздно муравьиный лев с легионом своих детей ворвется сюда. И тогда ему будет плевать, смотришь ты на цветок или нет. Я должна хотя бы попытаться все исправить. А обратиться мне некуда. Меня везде посчитают сумасшедшей.

Не печалься обо мне. Мне все равно осталось совсем немного, даже без монстров. После встречи с ним опухоль снова начала расти и пустила метастазы. То есть она перестала быть доброкачественной. Мне остается полгода, не больше. А я не хочу страдать. Не хочу мучиться, как мучился мой отец.

Извини, что ввязала тебя во все это. Пожалуй, я бы смогла все сделать сама. Но я хотела увидеть тебя. Прости за все и прощай.

Люблю тебя. Твоя Полина».

Иногда я отчетливо слышу эти цифры во сне.

Конечно, голос не принадлежит Полине. В словах нет и намека на акцент. Пожалуй, так могла говорить коренная немка, которую Полина сама и придумала: кудрявая черноволосая женщина тридцати лет, немного уставшая и напуганная. Зовут ее, конечно же, Берта. А как иначе? Немецкий же Полины ограничивался текстами группы Rammstein с их же намерено корявым произношением.

Иногда голос Берты еле слышен на фоне диких воплей. Это детские голоса, и они выкрикивают слова на русском. Такие ночи я называю «плохими». Вопли вырывают меня из цепкого сна. Чтобы прийти в себя мне требуется целый день, поэтому после них я встаю и варю кофе, готовясь к долгой и утомительной борьбе с сонливостью.

Я все еще считаю, что это паническое «Ахтунг» – совершенно лишнее. Оно повлечет за собой только неприятности. Полина согласилась с моими доводами, но, во сне предупреждение звучит. Там, в кошмаре, мне кажется, что она просто растерялась, столкнувшись с муравьиным львом лицом к лицу.

А ведь я так и не поверил ей до конца.

Уже после всего произошедшего я забрал у бывшей тещи несколько папок с документами. Ничего из ряда вон – сплошная бюрократия. Эхо когда-то живых людей.

Отец Полины умер еще до ее рождения. В истории болезни говорится о злокачественной опухоли в лобной доле, в так называемом центре Брока́[2]. Выросшая за полгода до размеров шарика для пинг-понга, она практически съела молодого человека. Со снимка, сделанного за месяц до смерти, смотрит обтянутый серой, как цемент кожей, скелет. Под надбровными дугами, лишенными какого-либо волосяного покрова, в черных дырах сверкают уставшие глаза. На этой последней фотографии он улыбается, положив руку на округлившийся живот матери Полины.

Собственно ее мать и стала тем человеком, чьими стараниями я снова оказался на улицах родного городка, который покинул около десяти лет назад.

Звонок раздался тягучим воскресным утром и, мягко говоря, огорошил меня. Номер бывшей тещи кочевал из телефона в телефон в течение четырнадцати лет. Не то, что бы он был мне нужен, но и удалять причин я не видел.

Бывшая теща сказала, что мне нужно приехать.

Оказалось, что Полина два месяца провела в психиатрической лечебнице после какого-то несчастного случая. Она потеряла сознание в одном из переулков нашего городка.

В том самом переулке!

Несколько недель кряду она молчала. Голос ее теща слышала лишь ночами. Полина вопила от дикого ужаса. Экспертиза не обнаружила никаких следов, которые говорили бы о злоумышленниках и вообще о каких-то противоправных действиях. Разве что сама Полина довела себя до истощения.

Больница помогла. Полине прописали сероквель[3] и еще горсть антидепрессантов ежедневно. Однако два месяца назад она смыла в унитаз все, что было в кассете, уничтожив попутно все запасы, хранящиеся в шкафу, и отказалась принимать лекарства.

На вопрос, чем могу помочь я, бывшая теща начала слезно умолять меня повлиять на дочь. Она считала, что Полина любит меня до сих пор и, расставшись со мной, принесла себя в жертву. Просто не хотела помнить.

После исчезновения Катеньки мы прожили два года под одной крышей. Серые стены, напитавшиеся радостными возгласами малютки, теперь давили тишиной. Разговоры стали в тягость и мне, и Полине. Мы оба понимали это и поэтому расстались. Нет, мне не хотелось жить, а то, что время лечит – книжная лабуда. Жить было не для кого. И тем более жить дальше под одной крышей с совершенно чужим теперь человеком. Закончить все разом не позволил дикий страх и слабая надежда на то, что Катенька жива еще, что вернется, пусть следователь и качал головой, отрицая всякую возможность. Так и вышло, что Полина вернулась к матери, а я уехал.

Возвращаться в пыльный, покрытый сажей и копотью из выхлопных труб, город мне не хотелось. Я отговорился, но не смог после этого спокойно спать, постоянно воображая себе отчаявшуюся женщину, которой и попросить помощи больше не у кого. В повторной госпитализации Полине отказали – она не представляла опасности ни для себя, ни для окружающих.

Уже от самой Полины чуть позже я узнал, что позвать меня было ее инициативой. Это не означало, что бывшая теща обманывала меня. Просто обе они видели во мне спасение, пусть и каждая по-своему.

Как бы то ни было, поезд примчал меня в родные края.

Тут важно понять одну вещь: частью этой истории я стал отнюдь не из-за Катеньки. Наша пропавшая дочь стала лишь инструментом. Полина обратилась ко мне, потому что читала мои нетленки. Она полагала, что раз уж я пишу, то непременно должен разбираться в вопросах лингвистики. Она думала, что я помогу ей подобраться к муравьиному льву «незамеченной».

Поверь я ей тогда, то ни за что не пустил бы в тот грязный переулок.

Но, как уже говорилось выше: до конца я ей так и не поверил. И даже сейчас не могу.

И нет, я не смогу ясно объяснить все то, что произошло. Ни я, ни Полина понятия не имели, чем все обернется, что выйдет из нашей затеи.

Однако, все по порядку.

*

Я прибыл в город уже поздним вечером и рассчитывал остановиться в какой-нибудь гостинице, но, пройдя насквозь закопченное здание железнодорожного вокзала, увидел знакомую потрепанную машину.

Бывшая теща сильно постарела и походила больше на мумию, нежели на живого человека – морщины настилались складками на похудевшее угловатое лицо. Одежда висела, будто под ней ничего не было, а от старушки осталась одна голова. Мне почему-то стало стыдно за округлившийся живот и намечающийся второй подбородок.

Я развел руки в стороны.

– Ну зачем вы? Я ведь не обещал, что точно приеду.

– Здравствуй, Ваня, – бывшая теща обнажила ряд безукоризненно белых зубов вставных челюстей в улыбке.

– Здравствуйте. А если бы я не приехал? Или приехал позже?

– Следующий поезд через два дня. С твоей стороны, по крайней мере.

– И все равно не нужно было, – я неуклюже ответил на костлявые объятия.

– У тебя багажа нет?

– Нет. Все в сумке.

В спортивный рюкзак вместилось ровно столько, сколько должно было хватить до следующего поезда, билет на который так же лежал на его дне, – несколько комплектов нижнего белья, три пары носков, спортивный костюм, средства гигиены, небольшой ноутбук для работы в пути.

– Я думала, ты погостишь тут немного. Сходишь на могилу Катеньки, – последние слова она произнесла тихо, словно опасаясь моей реакции.

– Это не ее могила, – я стиснул зубы от нарастающего раздражения.

Теща хотела что-то ответить, но не решилась. Спрятала взгляд куда-то в пыльное покрытие тротуара. Робко улыбнулась и указала острым подбородком на машину.

– Остановишься у нас?

– Если только это не причинит неудобств.

– Ну что ты? Я ведь сама тебя позвала.

– Как она? – я замер.

– Она что-то задумала. Не знаю, как это объяснить. Чутье материнское не проведешь. Она постоянно что-то ищет в сети. Нет, ты не подумай, – женщина покачала головой. – Она ведет себя нормально, но я вижу, что что-то ее гложет.

– Вы ведь понимаете, что я не смогу ее уговорить принимать лекарства?

– Понимаю, – кивнула она. – И все же не смогу себя простить, если не попробую.

Воспоминания больно укололи куда-то под ребра. Перед мысленным взором стояло лицо дочери. Я бы и сам сделал для Катеньки все. Пошел бы на любые унижения, лишь бы она жила, лишь бы она была счастлива.

В голову прокралась циничная мысль: мы не так уж и далеко ушли от обезьян. Жизнь ради потомства, кем бы мы себя ни возомнили, – вот для чего все это. Я потерял всякий смысл во всей этой тягучей, плохо перевариваемой каше. Бывшая теща продолжает жить ради Полины. Вероятно, ее родители делали это ради нее. То, что мы живем для себя – не более чем самообман.

Я поплелся за этим жалким существом, в которое превратилась женщина, к машине.

*

Если я удивился внешнему виду бывшей тещи, то Полина просто поразила меня. С нашей последней встречи она скинула не меньше двадцати килограмм, хотя даже тогда назвать ее хоть сколько-нибудь полной язык бы у меня не повернулся. Ее словно высушили, избавив от мышц и жировых прослоек. Неестественно, мертвенно бледная кожа, не видавшая солнечного света годами, натянутая на скелет; хвост жидких волос, льющихся на прямые углы плеч; зеленые глазища, казавшиеся теперь огромными – все, что осталось от милой когда-то, красивой женщины.

Когда мы вошли, Полина отмеряла зал широкими шагами, сунув кончик большого пальца в рот. Она, не умолкая ни на мгновение, что-то бормотала себе под нос. Я не сразу сообразил, что говорит она на немецком.

– Achtung! Null, drei, zwei, vier, sieben, drei… Fünf, null, eins, drei, acht, zwei… Neun, null, null, sechs, drei, eins… Achtung! Null, drei, zwei, vier, sieben, drei… Fünf, null, eins, drei, acht, zwei… Neun, null, null, sechs, drei, eins…

Она будто не заметила нас и прежде, чем остановилась, сделала еще несколько кругов.

– Полиночка, – теща расплылась в притворной улыбке.

Полина замерла в дверном проходе, как и я напротив нее.

– Привет, – она сказала это медленно, как заика, который только научился выговаривать новое слово. – Приехал?

Я заметил, что помимо всего прочего зубы ее стали коричневыми и поредели.

– Здравствуй, – ответил я. – Как ты?

Полина неожиданно быстро подошла ко мне, схватила за руку и потянула за собой.

– Пойдем, – все так же медленно, едва ли не по слогам сказала она.

В последствии ее речь не стала бойче, поэтому я не стану впредь делать на этом акцент. Она говорила как дети, которые только научились владеть языком, будто, прежде чем выразить мысль, ей нужно было составить в уме предложение целиком.

– Подожди. Дай, я обувь сниму.

В комнате стояла тропическая духота. Густой воздух ничем не пах, но дышать от этого не становилось легче. Он тянулся по бронхам к легким смолой. Спина мгновенно покрылась липким потом.

Полина не задергивала штор, и внутри было светло. Комната впечатляла своей буквально болезненной чистотой. Судя по всему, пыль тут протирали по нескольку раз в день.

Полина открыла выдвижную полку тумбочки, достала свежие носки, свернутые в комок, и бросила мне.

– Свои брось в стирку.

– Ты знала, что я приеду?

Пока я переодевал носки, в глаза мне бросилась старая семейная фотография. С нее смотрело три пары счастливых глаз. Катеньке тогда едва исполнилось четыре. Я оглянулся в поисках других снимков, но не обнаружил ни одного, и это показалось мне странным. Когда наша дочь пропала, ей было уже одиннадцать. То есть черты лица девочки к тому времени значительно изменились.

Я все еще ожидал ответа на свой вопрос, но Полина была занята. Она достала из накренившегося шкафа банное полотенце и расстелила его на кровати. Поставила стул и водрузила на него лэптоп.

– Садись, – она несколько раз неуклюже кивнула.

– Зачем? – ответа я снова не дождался. – Полина, что происходит?

– Если ты думаешь, что мы будем сидеть, как раньше, то ошибаешься, – она сказала это с закрытыми глазами.

*

Тут нужно небольшое отступление, потому что без понимания нашей частной проблемы, проблема глобальная будет также не совсем понятна. Без понимания мотивации Полины, а вследствие и моей, читатель не поймет, для чего вообще понадобились цифры. Ясно, что исчезновение ребенка – огромная трагедия в рамках одной семьи. Но что заставило Полину связать эту трагедию и случай в подворотне, когда ее вдруг одолел внезапный приступ? Что заставило меня связать все это с болезнью молодого человека, который, будь он живым, стал бы моим тестем?

Когда пропала Катя, мне было тридцать лет. В то время я считался подающим надежды писателем. Мои рассказы и роман были переведены на десятки языков. Речь даже зашла об экранизации одного из моих произведений. По сути, мы сидели на чемоданах, собираясь переехать в столицу. Все упиралось лишь в сроки новой публикации. Я должен был сдать рукопись в течение полугода и поэтому решил подождать. Переезд – это стресс на полгода минимум. Адаптация к новой среде, знакомства, соседи, большой город. Мне нужен покой для творчества.

Полина давно просила бросить основную работу, но деньги лишними никогда не бывают. Поэтому я решил остаться до самого отъезда.

Звонок жены застал меня на работе.

– Кати еще нет, – выдавила она в трубку.

Школа Кати находилась в четырех кварталах от нашего дома, поэтому с четвертого класса ей приходилось идти самой. Я посмотрел на часы: она должна была вернуться еще полтора часа назад.

– Может, с подружками загулялась? Дети ведь.

– Я была у школы. И позвонила матери Оксаны. Она уже дома. Сказала, что и Катя пошла домой.

Оксана – лучшая подружка Катеньки – была одной из тех, кто часто впутывал дочку в неприятности.

– Я сейчас приеду.

В то мгновение мне казалось, что поддержка нужна исключительно Полине. Она начинала волноваться при любом малейшем поводе. В том, что Катя вернется, – скорее всего, я даже домой не успею добраться – я не сомневался.

Вечером дома уже были полицейские. Когда речь идет о пропавшем ребенке неповоротливый в другое время механизм работает без задержек. Организовали группу волонтеров. Ходили как в фильмах по улицам, искали Катеньку.

О том, что ее уже не найти, заговорили через несколько дней. Пыл волонтеров угасал. У каждого дома имелись свои проблемы, семьи, дети. Полагаться на то, что Катя провалилась куда-то в канализацию, уже не приходилось. Точнее смысла в скорых поисках оставалось все меньше. Уже через десять дней ежедневно искали ее только я и Полина. По очереди, потому что ждали звонка от похитителей. Хотя кому бы пришло в голову похищать девочку ради выкупа? Я все же был писателем, а не депутатом.

Нашлась свидетельница, которая видела, как Катенька заходила в переулок, но в этом ничего необычного как раз и не было. Не самый очевидный, но все-таки путь домой, позволяющий сэкономить несколько минут.

Полицейских поставили на уши. Они допросили каждого жильца каждого дома, но след Катеньки исчез в проклятом переулке.

Нет, возможно, она и вышла оттуда, просто свидетелей этому не нашлось.

Затем наступил период умирающих надежд. В доме стало тихо. Разговоры мы не вели. Заперлись, каждый в своем мирке.

Воспалившееся воображение рисовало картинку: Катенька на непременно деревянном верстаке, находящемся в подвале загородного убежища какого-то психопата. Она беззащитна. Она кричит, а ублюдок продолжает кромсать ее на куски. Его в своем воображении я видел только со спины.

Полина стала все чаще пить вино. Сначала по стакану вечером. Затем по бутылке.

Потом я уехал. Смысла в формальном разводе я не видел, но Полина настояла. Временами я наведывался к ней, как к старому другу, но в последние несколько лет перестал.

Я совершенно не помню, что я думал о Катеньке в последние годы. Боль утраты притупилась, но не стала меньше. Наверное, и Полина чувствовала то же самое – не знаю. Разве решила бы она, будь все иначе, идти в переулок через почти десять лет после исчезновения?

Но я забегаю вперед. Странности начались три года назад. Они пришли вместе с болезнью.

*

– Что это? – спросил я, глядя на открытый документ на экране лэптопа.

– Тебе нужно прочитать, – проговорила Полина. – Ты скажешь, что я сумасшедшая. Но прочитай.

Она сверлила меня взглядом огромных глазищ, которые начинали блестеть от выступивших слез. Подбородок дрожал, а губы сжались в тоненькую паутинку.

– Пожалуйста, – выдавила она.

Я начал читать и тут же замер. Смерил взглядом испуганную Полину, которая снова грызла кончик большого пальца и кивала как китайский болванчик.

В материалах дела некоего совестного суда[4] говорилось об исчезновении девочки в 1797 году, дочери крестьянина, десяти лет. Из полного ненужной воды вердикта, вынесенного судьей, я понял, что ее так и не нашли, но парня, которого подозревали в возможном убийстве, отпустили, так как не смогли ничего доказать.

Из следующей статьи следовало, что в Златоустовском переулке пропал ребенок восьми лет. Произошло это в 1907 году. На этот раз исчез мальчик. Никаких следов не осталось.

Следующее исчезновение датировалось маем 1960-го года. Девочка восьми лет.

Всего в документе было двенадцать случаев исчезновения, из которых лишь в одном эпизоде пропал взрослый человек в 1993 году. Вероятно, их было больше, но до определенного момента случаи по какой-то причине не регистрировались. Или же Полина не смогла ничего найти.

Я вернулся к первому «эпизоду». Перечитал. Никаких следов. Девочка пропала. Нашли ее или нет – другой вопрос. Главное, что случай был.

Я снова смерил Полину взглядом.

– Я ссылки в конце оставила, – сказала бывшая жена. – Я была в архиве, но мне не разрешили взять с собой документы. Загляни в папку. Там фотографии.

– Ты была в полиции?

Она снова кивнула.

– И что?

– Прошло больше двухсот лет с… первого случая. Они не хотят даже слушать. Сказали, что все проверят, но не будут. Проверять не будут.

– Но ведь они правы, – я стиснул зубы, ожидая всплеска раздражения. – Двести лет. Что там, по-твоему, должно происходить?

Полина ничего не ответила. Судя по всему, к выводам я должен был прийти самостоятельно.

– Чертовщина?

– Называй, как хочешь. Я уверена, что случаев гораздо больше. Там ведь постоянно люди ходят. У нас в городе аномальное количество пропавших без вести. Может, просто даже не связали с этим проклятым переулком.

– И что там? Ты для чего мне это показываешь?

– Со мной кое-что случилось три года назад.

– Что?

– Обещай, что выслушаешь меня.

– Я ведь приехал сюда, Полина! – меня начала раздражать ее новая манера разговора.

– Не сердись. Я расскажу тебе позже. Когда ты будешь готов.

– К чему готов?

– Поверить мне.

– То есть о странных совпадениях и чудовище из переулка ты рассказала мне сразу, а…

– Это более невероятно, чем чудовище. И ты должен быть спокоен и не настроен изначально скептически.

– Мне нужна сигарета. Я открою окно?

Сигарета и вправду привела меня в порядок. Раздражение растворилось в никотине.

Я, не отрываясь, смотрел на бывшую жену, похожую на пленную какого-нибудь концлагеря, и пытался понять, что меня в ней привлекало.

– Я знаю, что подурнела, – сказала она.

– Что произошло три года назад?

– Ты мне не поверишь. Поэтому попробую объяснить то, что я сама поняла. Черт, как же это сложно. Дай мне сигарету.

Она подошла почти вплотную. Дрожащими пальцами выудила сигарету и прикурила.

– Я всю эту хрень собрала после того, как вышла из психушки.

– За полгода? Ты что, знала, где искать?

– Знала. Послушай меня. Пожалуйста, не перебивай. Потом, если не поверишь, можешь проваливать к чертовой бабушке. Лекарства я принимать не буду. Можешь маме так и сказать. Мне она не верит.

– Я выслушаю тебя.

*

У отца был рак. Он умер еще до моего рождения. А три года назад, когда у меня впервые появились боли, я, конечно, испугалась. Не смерти, нет – боли. Отец очень страдал перед смертью. Я бы вышла в окно. Благо, этаж у нас достаточно высокий. Но мама любит жизнь. Не знаю, по какой причине, но любит. А причинять ей еще больше страданий я не хотела.

Можно было бы исчезнуть, но ты и сам понимаешь, что от незнания ничуть не легче.

Пошла к врачу. Анализы, МРТ. В общем, у меня тоже нашли опухоль. Помолчи. Мне сложно говорить. И с каждым днем все сложнее.

Опухоль оказалась доброкачественной, но это не значит, что боли быть не должно. Доктор говорил об операции. Не суть. Я вообще не об этом рассказываю.

Боли были, но только несколько недель. А потом случилось это.

Господи, я не знаю, как рассказать, чтобы ты поверил.

В общем… Я зашла в книжный. Хотела отвлечься. Разговорилась с продавщицей. Она посоветовала мне книгу. Очень хорошую, по ее мнению. Мы еще посмеялись. Я ее предупредила, чтобы без спойлеров. А когда вернулась домой и начала читать, то поняла, что знаю весь сюжет. От корки до корки. И некоторые повороты приводили меня прямо в щенячий восторг. Я никогда не испытывала подобных эмоций при чтении. А тут едва ли не на физическом уровне. Но я точно знаю, что книгу не читала. Пролистала до конца, заглянула и точно. Финал и визги восторженной дурочки.

Подожди. Не перебивай. Все вопросы потом.

Тогда я еще ничего не поняла. Вернулась в магазин и купила сразу три книги. Какие-то ужастики. И знаешь, я впервые испугалась. Какой-то чуши о привидениях. Да, произошло то же самое. Эти книги, хоть я никогда не видела их прежде, оказались знакомыми.

Мама – заядлый читатель. Может сутки напролет сидеть с книгой. Она в год по пятьдесят книг проглатывает. Книгу за неделю.

Я порылась у нас в полке. Нашла одну. Мама читала ее, когда я сама еще школьницей была. Спросила.

Оказалось, что мама не помнит, о чем она. Только самую суть. И эту суть я уловила.

Да, звучит бредово, но я каким-то образом знала о маминых впечатлениях о книгах. Попробовала то же самое с одной из свежих, и будто бы сама прочитала.

Уже через неделю, «прочитав» с два десятка разных книг, я поняла, что это небезопасно. У меня пошла кровь носом, а головная боль стала просто невыносимой. Мало того – выходить днем в людные места я тоже не могла. Голова начинала разрываться от чужих мыслей. Я стала каким-то хре́новым радиоприемником. Ты не представляешь, что творится у людей в головах. У любого без исключения. Нагромождение ненужного хлама. И каждый такой выход становился пыткой для меня. Дошло до того, что я перестала появляться на улице.

Однажды к нам зашел какой-то молодой человек, чтобы снять показания счетчиков. Я в ярких картинках увидела его фантазии. Сначала со мной, а потом к нам присоединилась его жена. Единственный момент, когда он не думал о моих сиськах и заднице, был, пока он записывал, собственно, сами показаниями.

Не смотри на меня так. Если бы это не было важно, я бы непременно утаила эти подробности. Но об этом позже. Ты и сам первым делом заметил, что задница у меня стала меньше, а грудь и вовсе исчезла.

Так все и началось. Из-за опухоли в голове я стала читать мысли людей. «Читать», на самом деле, неверное слово. Читать нечего. Большинство своих мыслей ты не проговариваешь в голове, не заключаешь в слова. Она как сгусток, которым ты кидаешь в меня будто снежком. Сгусток твоих впечатлений и чувств. Когда в тебя попадает такой сгусток, ты полностью осознаешь мысль. Причем точно так же, как сделал этот тот, кто швырнул в тебя ею. А теперь представь себе, что такие снежки летят в тебя со всех сторон.

Кто-то другой на моем месте обрадовался бы, попытался бы найти способ управлять этой силой. Но мне это казалось настоящей пыткой.

Я думаю, что мысль ты уловил.

Теперь перейдем к муравьиному льву. Впервые я подумала о переулке через два года после того, как мне диагностировали опухоль.

*

Впервые она подумала о переулке через два года после того, как ей диагностировали опухоль. Дома она начинала сходить с ума. Общение с мамой, окружившей Полину чрезмерной заботой, стало в тягость. Причем им обеим. У мамы то и дело мелькали мысли о долгожданном покое. Она носилась с дочерью, чтобы не показаться черствой, не обращая внимания на уговоры.

Полина вообще перестала общаться с людьми. Слава богу, чужие мысли не проникали по проводам в ее голову, и работа на расстоянии спасала от полной изоляции.

Идея пришла внезапно.

Если ублюдок живет в одном из домов переулка, то она сможет вычислить его. Можно повесить фотографию Катеньки, чтобы подтолкнуть. Он увидит, а Полина услышит все, что промелькнет в его больной голове в этот миг.

Какое-то время она обдумывала, как поступит. Она решила, что для начала неплохо было бы осмотреться. Вряд ли околачивающаяся возле домов женщина не привлечет внимания. Нужно найти пункт наблюдения. Такой, чтобы не вызывал подозрений. Если ублюдок не покажется сразу, ей придется ждать целый день, а то и несколько дней.

Морозный день подходил к концу. Полина вышла в сумерки. Снег скрипел под подошвами. Она сразу же замерзла, отвыкшая от прохлады улицы.

Катенька пропала средь бела дня. Появится ли тот, кто ее похитил вечером? Наверняка он знал о детях, срезающих путь со школы. Можно ли рассчитывать на то, что он вообще снова появится там? Может, его и в живых уже нет. Сколько лет прошло?

Полина напряглась, почувствовав внезапное беспокойство за несуществующего сына. Мимо пронеслась женщина, возвращающаяся с родительского собрания. Она думала о том, как наказать сына так, чтобы муж не узнал. Мужа она боялась. Боялась, что за отвратительное поведение тот снова изобьет мальчишку.

Рядом прошел мужчина. Он вел воображаемый спор с начальником, проговаривая каждое слово четко и резко. Лестничный ум – кажется, так это называется. Лишь на мгновение отвлекся, оценив беглым взглядом Полину.

Как ни старалась она, но привыкнуть к тому, что чужие мысли оказываются у тебя в голове, притворяясь своими, так и не получилось. Она всякий раз вздрагивала и пыталась избавиться от чужих проблем, поскорее о них позабыв.

В затылок ввинтилась еще одна мысль. Мужчине за спиной отчего-то очень хотелось посмотреть Полине в лицо. Сравнить задницу и лицо.

Нужно придумать что-нибудь, чтобы не отвлекаться. Должен ведь быть какой-то способ.

Интересно, что бы подумал человек, сумевший прочитать ее мысли? Ужаснулся бы? Может, сошел бы с ума?

Она остановилась в нескольких десятках метров от переулка. Неудивительно, что ублюдок выбирал именно это место. От него по спине бежали мурашки. Единственный фонарь не работал. Две широкие улицы соединялись тоненьким шрамом тропинки, по которой не прошли бы рядом два человека. Сугробы по краям щетинились лысыми ветками. От переулка веяло какой-то загробной жутью, которая покрывала все вокруг мраком, будто инеем.

Полина долго смотрела на нитку тропинки, не решаясь шагнуть дальше.

Воспоминания впились острыми зубами. Дыхание перехватило. Полина представила себе испуганное лицо дочери так живо, как не представляла ни разу после ее исчезновения. Хотелось сесть на холодный снег и зарыдать. Она отчетливо услышала крик о помощи. Катенька в этой фантазии, конечно, звала ее, маму.

Из носа потекло горячо, и Полина сообразила, что это кровь, лишь взглянув на пальцы, растерев влагу. Раструбы перчатки сверкали рубиновым глянцем.

Она обеспокоено посмотрела в чернила переулка и нахмурилась. Крик в голове не затих. Даже наоборот – к нему добавились еще с десяток детских голосов. Все они были переполнены диким ужасом.

Над переносицей схватило тупой болью. Кровь хлынула из обеих ноздрей, будто Полине сломали нос. Горло сдавило жутким предчувствием.

Из прочих голосов она смогла вычленить тот самый, который и привел ее сюда. Голос Катеньки.

Полина бросилась вперед. С каждым шагом голоса становились отчетливей.

«Мама!» – закричала Катенька.

– Катя!

А потом она увидела это.

Прямо посередине из тропы рос невероятно красивый цветок, окруженный радужным светом. Полина, завороженная этим зрелищем, шагнула вперед, не обращая больше внимания на крики. Вот он, божественный, райский цветок. Разве ей нужно еще что-то?

Когда она подошла почти вплотную, что-то резко дернуло ее за ногу, выбив из равновесия. Полина больно ударилась затылком о плотный снег тропинки.

А потом она увидела муравьиного льва. Жвала огромного рта разверзлись, обнажая покрытую шипами и щупальцами глотку.

Полина завопила. Она вдруг поняла, что сама придумала образ чудовищу. Просто потому что мозг всегда так делает. Он всякий раз пытается подстроиться. Потому что человек не способен иначе. Ему всегда нужны образы, чтобы суметь удержаться за остатки здравого смысла.

Конечно, у чудовища не было рта в нашем понимании этого слова. У него вообще не было тела, как мы его себе представляем. Ни антропоморфного, ни звериного, ни такого, какими воображали себе люди ангелов и демонов.

А затем она увидела, чего оно хочет.

И самое страшное – кажется, оно поняло, что кто-то залез в его мысли. Понял и испугался сам.

Он выплюнул Полину, как испорченный кусок, случайно оказавшийся во рту.

Вокруг стало темно и оглушительно тихо.

Полина завопила.

*

Я ведь попросила дослушать и не перебивать. Мне тяжело. Да, черт возьми, Ваня! Я знаю, что ты чувствуешь. Ты вообще слушал меня? Я вижу тебя насквозь, как и любого жителя этого гнойника, который мы почему-то называем цивилизацией!

Я спокойна! Ты думаешь, мне легко говорить тебе об этом? Даже если бы я не читала тебя как раскрытую книгу, я бы понимала, что ты сейчас обо мне думаешь. Потому что и сама бы никогда не поверила.

Я спокойна, хоть и должна лезть на стены от всего происходящего.

Я спокойна. Мама, отойди от двери!

А теперь сделай мне одолжение. Я знаю, что у тебя миллион вопросов. Но давай на несколько минут представим себе, что ты мне поверил. Представим, что ты обсуждаешь сюжет одной из твоих чертовых книг.

Что случилось потом?

Какое-то время я не приходила в сознание, и в больнице думали, что я голодала. Все анализы показывали максимальное истощение организма вплоть до цинги. Эта тварь высосала из меня все, почти растворила меня. Переварила. После встречи с ним у меня почти не работают почки. Зубы шатаются. С них сползла эмаль. Я не могу есть горячего и холодного. От любого прикосновения меня пронзает боль. Меня постоянно морозит. Мне провели бактериотерапию, чтобы восстановить микрофлору в кишечнике – кисломолочные, витамины. Ты понимаешь? В человеке миллиарды микроорганизмов. А после нападения в переулке почти ничего не осталось. Когда меня перевели с физрастворов на обычное питание, я будто камни ела. Постоянные боли в животе не давали покоя ни днем, ни ночью.

Все это можно проверить. В истории болезни все сохранилось.

Однако это все не так важно. Я позвала тебя из-за муравьиного льва. В его мыслях… Я не сразу смогла выразить это для себя правильно… В его мыслях я увидела помимо страха еще кое-что.

*

Через месяц после всех этих событий я разговаривал с несколькими врачами. Отбрехался тем, что собираю информацию для новой книги. Дело в том, что теоретически вполне возможно объяснить все эти симптомы банально плохой работой надпочечников, а монстр тут – следствие, но никак не причина. Ко всему прочему мозг Полины был поражен опухолью.

Что же касается чтения мыслей…

В 1964 году иллюзионист Джеймс Рэнди, многие годы занимавшийся разоблачением разного рода мистификаций, связанных с явлениями сверхъестественного характера, учредил премию в десять тысяч долларов любому, кто сможет продемонстрировать экстрасенсорные способности в условиях корректно поставленного эксперимента. Со временем сумма увеличилась до миллиона. До наших дней премию так никто и не получил, а предложение до сих пор в силе.

Нет ни одного убедительного доказательства существования хоть какой-нибудь сверхспособности, будь то телекинез или телепатия. Пустое место, мыльный пузырь – все ваш гадалки и астрологи.

Не было никакой телепатии и у Полины. Шизофрения, психоз – я не врач, чтобы ставить диагнозы, но ведь ей прописали сероквель, а это о многом говорит.

Словом, любую так называемую «странность», озвученную Полиной, я мог так или иначе объяснить рационально.

Однако я не стану этого делать по одной причине: я никогда не смогу объяснить то, что произошло днем позже, в переулке.

*

– Личинка. Это называется личинка муравьиного льва. И вообще это больше похоже на рыбу-удильщика. Если проводить аналогии, – я пытался сдержаться. Пытался не возразить, хоть сказать мне было что.

– Я знаю, – кивнула Полина. – Но разве это важно сейчас?

– А что важно?

Я ни на грош не верил бредням о чтении мыслей и все же чувствовал себя голым под пристальным взглядом бывшей жены.

– Ну, не знаю. Может, сам факт его существования?

– Полина, – я проглотил ком. – Нет никакого факта. Есть свидетельство. Если на то пошло, если мы воображаем себе, что все это сюжет одной из моих книг, то все твои так называемые «факты», – я изобразил пальцами кавычки, – перекрываются одним единственным: ты лежала в…

– Хватит! – неожиданно громко выкрикнула бывшая жена. – Я ведь просила тебя! Ты можешь хотя бы раз в жизни не быть упрямым остолопом? Не нужно мне верить! Я не жду этого от тебя. Давай просто гипотетически представим!

Я уже набрал воздуха в легкие, чтобы снова возразить, но остановился.

– Хорошо, – я встал и принялся нарезать круги по комнате. – Давай так. Но для того, чтобы попасть на страницы книги, тебе придется быть чертовски убедительной. Это понятно?

– Да.

– Мотив чудовища.

– Ну, очевидно ведь: питание.

– Почему ты? Ты ведь сама говорила, что там есть тропинка. За двести лет у тебя есть несколько случаев. Давай оперировать фактами. То есть доказанных случаев исчезновения людей у нас двенадцать. Так?

– Так.

– Хорошо. Почему так мало? Ладно. Некорректная постановка вопроса. Если он питается раз в какой-то период. Почему тогда, сразу же взялся за тебя? У нас чудище-параноик?

– Потому что я увидела цветок. Господи, Ваня! Неужели до тебя еще не дошло? Я – та, кого он может увидеть. И Катя была такой же. У нее в голове был такой же сигнал и такой же приемник. Если ты пройдешь мимо, то ничего не случится, ровно потому что ты просто не увидишь приманки.

– Принято. Давай дальше. Почему он не стал есть тебя? Почему выплюнул?

– Тут как раз все просто. Он не ожидал такого. Представь, что мясо, которое ты ешь, вдруг залезло тебе в голову. Прочитало бы мысли, и ты бы понял это, пока жуешь. Или на худой конец заговорило бы с тобой. Ты бы продолжал жевать?

– Окей. Давай так. Для хорошей истории нужен достоверный монстр. Ты сказала, что «увидела» его. Сможешь описать? Неважно как – метафоры или конкретика. Это не читателю нужно, а автору.

– Зачем? Чтобы что? Мне кажется, ты слишком буквально это все понимаешь.

– Чтобы узнать его слабые стороны.

– У него нет слабых сторон. Если ты думаешь, что я смогу как-то победить его, то спешу тебя разочаровать.

– Выходит, что ты все-таки разглядела его?

– Я залезла в его мысли. Это самое главное. Не мотивы, не внешний вид – намерения. Помимо понятного испуга промелькнула еще одна мысль.

– И какая же?

– Он не знал, что тут кто-то живет. Все пропавшие дети, пусть они выделялись среди прочих, не могли залезть к нему в голову. Я смогла. И он в свою очередь. То есть он вообще не понимал того, что ест каких-то существ с разумом. Может, быть это какой-то паразит, который присосался к нашему миру из своей реальности – это неважно. Важно то, что он понятия не имел, что мы живы, что нас много. И тут кроется все, ради чего я вообще позвала тебя сюда. Заглянув ко мне в голову, он многое понял. Он увидел мир моими глазами. И он хочет создать ловушку, в которую сможет попасть любой из нас. Эту мысль я увидела в зародыше, но уверена, что он продолжил ее после того, как выплюнул меня.

Я долго молчал, пытаясь переварить услышанное. Полина положила руку мне на плечо, и я механически сжал ее ладонь, как делал это раньше. Где-то в груди просыпалось загнанное в самые темные пещеры сознания чувство. На какой-то миг я вновь увидел перед собой женщину, которую когда-то до одурения любил, ради которой был готов на все. И вот она стояла передо мной. Беззащитная и безумная в своей навязчивой идее. Мне вдруг захотелось оградить ее от всего этого. Разве мы не заслужили, пройдя через все муки, нового шанса?

Полина не выдернула руку, но я убрал свою. Начал что-то бормотать, оправдываясь.

– Он голодный, Ваня. Он очень голодный. И скоро мы поймем это, если ничего не предпримем.

*

– А теперь скажи, для чего я тут. Понятно ведь, что не для того, чтобы написать историю.

–  Конечно, нет, – кивнула Полина.

Она встала и приблизилась к двери. Какое-то время прислушивалась. Словно по заказу на кухне загремела посуда. Это успокоило Полину. Она вернулась к кровати и села.

– Как я уже говорила, его становится «слышно» на подходе к переулку. То есть, чтобы его увидеть, тебе необходимо подойти к цветку. Мне нужна помощь, чтобы подобраться поближе. Я хочу подслушать, о чем он думает.

– Но… – Полина не позволила мне озвучить возражение, выставив тонкий палец перед собой.

– И сделать это нужно незамеченным. Ты работаешь со словами. У меня есть план, но мне нужна твоя помощь.

– Что ты имеешь в виду?

– Знаешь о гипотезе Сепира – Уорфа[5]?

– В общих чертах. Но сейчас даже не вспомню ключевую мысль.

– Структура языка влияет на мировосприятие и воззрения его носителей, а также на когнитивные процессы.

– Я не пойму, к чему ты ведешь, – признался я.

– К тому, что все наши мысли, несмотря на то, что я говорила тебе до этого, заключены в слова. На словах построены все образы. У любого ребенка первоначально строится конструкция из слов. Это уже с возрастом мы можем не проговаривать все в голове. На этом строится наше мировоззрение. Есть даже гипотеза о том, что раньше многие мысли проговаривались «вслух» и воспринимались, как внешние голоса. То есть все эти разговоры с «богом» действительно имели место. Разве что самого «бога» придумывал сам «пророк». Справедливости ради: он не обманывал своих прихожан. Он и вправду верил в то, что разговаривал с кем-то. Это называется «бикамерализм».

– И? – кажется, я начинал немного понимать, к чему вела Полина, но не мог поверить.

– Но наш монстр – он слов не понимает. Для него мысли изначально – образы. Вряд ли он вообще обладает сознанием в нашем человеческом понимании.

– Что ты задумала?

– Я рассказывала тебе о том, как электрик пялился на мои сиськи и задницу.  Да, тогда они еще были на месте. Единственный момент, когда он о них не думал, был, собственно, тот, когда он переписывал сами цифры. Чтобы подобраться к монстру, мне нужно отключить мозг. Перестать быть передатчиком и переключиться исключительно на прием. Помоги мне разобраться в том, как это сделать.

[1] Шифровик – вымышленная раса инопланетян из романа канадского писателя-фантаста Питера Уоттса «Ложная слепота». Представляет собой разумное многоногое существо без центрального мозга, похожее на земных змеехвосток. По интеллекту инопланетяне превосходят людей, но не обладают разумом в человеческом понимании, не имеют сознания и не воспринимают себя как личности.

[2] Центр Брока́ (или зона Брока) – участок коры головного мозга, находящийся в задненижней части третьей лобной извилины левого полушария (у правшей), работой которого обеспечивается моторная организация речи и преимущественно связанная с фонологической и синтаксической кодификациями. При поражении этого центра возникает так называемая афазия Брока, которая характеризуется невозможностью объединения отдельных речевых движений в единый речевой акт.

[3] Сероквель – применяется для лечения хронической и острой шизофрении, биполярного аффективного расстройства, большого депрессивного расстройства (в сочетании с антидепрессантами) и некоторых других психических заболеваний.

[4] Совестный суд — губернский суд в Российской империи, созданный по инициативе Екатерины II в 1775 году для дополнительной защиты гражданских прав по отдельным категориям дел (малолетние обвиняемые и др.) на основании принципа «естественной справедливости». От суда требовалось контролировать законность заключения обвиняемых под стражу, пытаться произвести примирение сторон, освобождать общие суды от дополнительной нагрузки по запутанным делам и преступлениям, которые не представляли значительной общественной опасности.

[5] Гипотеза лингвистической относительности, широко известная как гипотеза Сепира – Уорфа. Предполагает, что структура языка влияет на мировосприятие и воззрения его носителей, а также на когнитивные процессы.

Выделяют две формулировки этой гипотезы: Строгая версия: язык определяет мышление, и, соответственно, лингвистические категории ограничивают и определяют когнитивные категории. Мягкая версия: язык только влияет на мышление, и наряду с лингвистическими категориями мышление формируется также под влиянием традиций и некоторых видов неязыкового поведения.

Послание 2/2

Вопреки ожиданиям, проход был чист. Отсутствие солнца этому способствовало или что другое – неважно. Главное, что хотя бы растений можно не опасаться. Нога ступила на твердый грунт. За несколько часов вода, принесенная дождем либо испарилась, либо утекла вглубь, а земля успела подсохнуть. Игорь ковырнул пальцем шершавую стену. Она оказалась твердой и обладала странной текстурой. Беспорядочные углубления разной длины и ширины выглядели, как червоточины в древесине.

Луч фонаря, который лежал без дела от ночи к ночи, а теперь висел на поясе, рассеял мрак и врезался в стену напротив. Туннель убегал резко вбок и плавно вниз. В голову вдруг пришла мысль: нора, хоть он и не мог представить себе, что могло ее вырыть.

Он заставил себя шагнуть вглубь, подгоняя мыслью о том, что действие обезболивающих закончится через час или два.

О том, что нора окажется лабиринтом, он не подумал. Увидев третий поворот и развилку, он вернулся ко входу и начал оставлять зарубки. Червоточины тянулись внутрь горизонтально, и вертикальные насечки были хорошо видны.

Чем глубже он погружался, тем бессмысленнее ему казалась вся затея. Успокоил себя мыслью, что прошел он метров двести, не больше. Упершись в очередную стену, он обернулся и испытал острый приступ клаустрофобии. Спина покрылась липким потом. Он бы пол жизни отдал за обычный душ. С тоской подумал о камне, который теперь выглядел отличной альтернативой происходящему.

Гудение послышалось после очередного поворота. Уши заложило, как при крутом пике. Игорь прицепил мачете к поясу и прикоснулся к стене. Кончики пальцев почувствовали легкую вибрацию. Он погасил фонарь и понял, что из дальнего прохода просачивается теплый желтый свет. Игорь оцепенел. Скованный ужасом, он не мог заставить себя шагнуть дальше. В голове прозвучала фраза, брошенная оператором: «Всплески искусственные». Перед мысленным взором встало чудище, увиденное им несколько часов назад. Вспомнились слухи о том, что росянка прибыла из глубин космоса.

Рука, напомнил он себе. Если он не сделает этого, то точно подохнет, потому что никто за ним не приедет.

– Фил, – прошептал он. – Фил, твою мать! Ответь!

Из динамика посыпался треск.

– Тут и правда что-то есть. Если… Если я не вернусь… Тут, под землей свет. Да и туннель не похож на что-то, что может образоваться само по себе.

Под подбородком загорелась красная лампочка, извещая о потере связи с самолетом.

– Твою мать, Фил, – выдавил Игорь. – Ну, хоть ты не бросай меня.

Далее фонарь был не нужен. Рассеянного света из неизвестного источника вполне хватало, чтобы видеть, как стены туннеля, так и их текстуру. Под подошвами вновь захлюпало. Несмотря на это, земля оставалась твердой как цемент.

Войдя в поворот, Игорь увидел расширение. В центре грота стояли три камня. Точно на таком же Игорь провел несколько часов кряду, спасаясь от росянки. Белые, гладкие, как кости гигантских животных, равноудаленные друг от друга, тут они вызвали еще большее недоумение, чем тот, что стоял сверху. Вся инсталляция походила на захоронение: монгольские херексуры или английский Стоунхендж – да какая, собственно, разница? Поверхность камней была усыпана светящимися грибами. С вершин тянулась к потолку паутина пульсирующих нитей.

Ровно посередине между ними торчал из земли отросток, похожий на цветочную вазу размером с крупного барана. Отросток пульсировал, набираясь силы. Верхняя его часть походила на крайнюю плоть. Из дыры медленно вытекала переполнявшая отросток густая масса. Камни с отростком соединяли миллионы вен-проводов, тянущихся по гладкому полу пещеры. Тонкие и толстые, пульсирующие и засохшие, уже непригодные – всякие.

Сквозь фильтры просочилась вонь, Игоря едва не вывернуло наизнанку от отвращения. Он зашелся в тяжелом кашле. Огляделся. В стенах зияли еще несколько дыр. Присмотревшись, Игорь различил около десятка коконов. Возле одного из них, кажется лопнувшего, лежало тело. Не разложившееся, не мумифицированное, оно превратилось в гадкий обмылок, из которого к потолку так же тянулись кишки проводов.

Отросток в центре заметно набух и, судя по всему, приготовился к «выстрелу».

– Твою мать, – задыхаясь от зловонья, выдавил Игорь. – Твою мать!

Стены отростка казались мягкими. Игорь, моля о том, чтобы удара мачете хватило, ступил вперед.

В это время один из коконов лопнул, и его обитатель рухнул на землю. Точно такую же тварь Игорь видел, сидя на камне перед грозой. «Кентавр» поднялся на слабых ногах, но не удержался. Хриплый крик заставил остальные коконы пульсировать быстрее, а Игоря двинуться в сторону отростка.

Внезапно из одного из светящихся грибов с шипением брызнуло чем-то вязким, прозрачным. Поликарбонат маски мгновенно запузырился. Игорь механически растер жидкость по стеклу, но сделал только хуже. А через секунду руку обожгло кислотой. Рядом зашипели десятки грибов. Плевки жалили по всему телу. Игорь закричал.

Он размахнулся мачете и ударил по отростку. Затем еще раз и еще раз. Кислота разъела скафандр в нескольких местах. Их пронзило невыносимой болью. Игорь попятился и упал. Судорожными движениями он раскрыл замок на затылке, сбросил дымящийся шлем. Отполз еще дальше и стал снимать скафандр.

Отросток с дырой в боку дергался. Из раны выливалась жидкость. Паутина вен под потолком бешено вкачивала новую жидкость, но ее не хватало.

Минуту спустя крайняя плоть обнажилась, и Игорь с трудом сдержал рвотный порыв. Внутри сидело какое-то существо. Совершенно белое, ростом с человека, но очень худое – оно успело моргнуть перед смертью. Из раззявленной пасти с пеньками гнилых зубов торчала мясная трубка, которая тут же повисла, потеряв силу. Сотни светящихся грибов продолжали плеваться кислотой. Впрочем, уже не прицельно. Плевки разъедали существо в центре, шипели на полу, источали ужасный густой запах. Существо дергалось, но сдвинуться с места не сумело. Послышались болезненные визги. Умирая, оно все же соскользнуло с насеста, шлепнуло по земле. От удара кожный покров лопнул и наружу брызнуло густой сизой кровью.

Глаза Игоря заслезились. Он наконец избавился от дырявого скафандра. Ожоги мгновенно позеленели, набухли. Кожу разъедало на глазах, превращая синяки в язвы.

Он схватил мачете, сунул подмышку фонарь и пошагал к выходу.

Внезапно сзади послышались шаги. Он обернулся. На него несся «кентавр». Последнее, что Игорь успел сделать, было рефлекторное движение: он выставил руку с мачете перед собой. В следующее мгновение его припечатало мощным ударом к стене. Рога вонзились в живот, разворачивая кишки.

Игорь потерял сознание.

***

В первый раз он очнулся от невыносимой боли. Кто-то, чье лицо он распознать не сумел из-за солнцезащитного забрала, сжимал его руку. Солнце обожгло его, несмотря даже на отражающее золотистое покрывало, стоило им выбраться из сети туннелей под землей.

Во второй раз он пришел в себя на базе. Память не закрасила этот эпизод белым, но ничего кроме образов в нем не осталось. Никаких мыслей, никакой боли – ничего.

И, наконец, в третий раз в сознание его привело давление. На этот раз без боли не обошлось, но разрезы уже затянулись – а с открытыми ранами взлетать было, конечно, нельзя. Прежде чем вновь, погрузиться в черный сон, он отметил для себя этот пункт. Значит, он покидает Минерву. Отметил и улыбнулся.

***

Проклятый день он запомнил детально, будто и не прошло с тех пор больше пяти лет. Едва ли не каждую ночь он просыпался в холодном поту, хоть и находился последние три года в миллионах километрах от Минервы.

Тайком он злорадствовал, узнав о том, что на спутник больше не летают. Сорняк поглотил его, чтобы сдохнуть от голода, пусть и через сотню лет, когда сожрет сначала всех живых существ, а затем и самого себя. Богиня мудрости оказалась не такой уж мудрой и скоро превратится в пустующий камень – кто бы мог подумать?

Он проснулся через пять с половиной лет после произошедшего и первым делом сморщился от боли. Кожа шелушилась, отслаивалась целыми парусинами. Особенно неприятно было голове. Волосы выпали задолго до лучевой терапии. А если бы и не выпали, то Игорь сбрил бы их сам.

С раком вернулись все без исключения. Очень агрессивным. Это ввело врачей в ступор. Медицина справлялась с опухолями в последние сто пятьдесят лет без проблем. Но не с этой их разновидностью. Вспомнили слово «ремиссия». Если в последние десятилетия от рака избавлялись окончательно, то теперь этого не случилось.

Он встал перед зеркалом. Даже холодный свет люминесцентных ламп причинял боль, но Игорю хотелось посмотреть на себя в последний раз перед тем, как все случится. Зачем он чистил зубы, он и сам не понимал, зачем. Давно ведь бросил бесполезное занятие. Паста пенилась рубиново-красным. Щетина зубной щетки превращала десны в фарш. Он сплюнул кровавую гущу в белоснежную раковину. Вспомнил слова врача, произнесенные вчера: «Главное, не отчаиваться. Справишься. Ты ведь камень».

Рожу Игоря и правда несколько месяцев по возвращению показывали на всех экранах. Герой, мать твою! Камень, ага.

Радужную оболочку окаймляли кольца полопавшихся капилляров. Цвет глаз поменялся с зеленого на желтоватый. Зрачки превращались в крохотные точки от любого, даже самого тусклого света, поэтому он почти ничего не видел.

Пенсии хватало на аренду робота, а значит, с голоду он не умрет. А вот поход на улицу вполне мог убить. Даже свет ночных фонарей казался геенной огненной, а позволить себе изолированный автомобиль Игорь не мог.

Он вдруг понял, что опять переживает по пустякам, и рассмеялся. Вчера вечером, по возвращению с терапии, ему звонил какой-то чиновник. Говорил что-то о внезапно пропавших членах экспедиции. Но Игорь-то понимал, что никуда они не пропадали. Просто время их пришло. Как же по-разному работает эта тварь! Одному хватило и двух лет, а он, Игорь, тот, с кого все началось, уже практически сгнивший заживо, все еще ждет.

Он включил воду и размыл красное пятно слюны. Нехорошо, если уборщице придется скоблить раковину. За зеркальной гладью стоял силуэт его двойника. Хотя… Из головы в отражении ветвились кверху рога. Когда они успели? Игорь прикоснулся к одному из них и скривился от боли. Нельзя трогать. Оно само все сделает.

На самом деле он был рад, что все закончится сегодня. Он не мог противостоять этой твари, но все же кое-что предпринял.

Перед мысленным взором до сих пор стоял монстр из подземелья. Интересно, он тоже все понимал? Чувствовал ли все? Наверняка. А ведь Игорь тогда именно его принял за главного «злодея», не подозревая, что перед ним жертва, такая же, какой стал и он. Главная тварь сидела сейчас в нем, в Игоре. И еще в нескольких сотнях участниках экспедиции.

Единый организм. Он был один, пусть и разделенный на миллионы частей. Идеальный организм, как мог бы выразиться какой-нибудь чокнутый ученый из лаборатории. Росянка давала ему пищу. Миллиарды бутонов служили этой твари под землей миллиардами ртов. А чтобы укорениться там, нужны такие, как Игорь или такие, как то странное существо из подземелья. Не имея своего собственного, тварь пользовалась мозгом Игоря, как кордицепс пользуется ногами муравья, поэтому он все понимал. Понимал, но не мог ничего сделать. Стоило заговорить об этом, как слова исчезали. Игорь просто не мог произнести их.

А рак… Не было никакого рака. Был гриб и мицелий вместо метастаз.

О пистолете он старался не думать, боясь, что тварь все поймет. Он чувствовал, что остальные участники экспедиции уже на своих местах. Видимо, он последний. Что ни говори, а у Минервы и правда было отличное чувство юмора.

Проходя мимо, он взял пистолет.

На улице лил дождь. Отличный день, чтобы все исполнить. Игорь шел с закрытыми глазами. Благо, он хорошо выучил путь.

Яму во дворе он рыл два с половиной года. Он отбросил люк в сторону, провел пальцами по куче земли и спрыгнул вниз. Когда он убрал первую подпорку, ничего не произошло. Это даже немного расстроило его. Неплохо было бы вот так разрушить планы этой твари. Убрав вторую подпорку, он услышал, как земля тяжело провалилась, и смог, наконец, открыть глаза.

Усевшись на свое место, он стал ждать. Боли не было, хоть он и чувствовал рост рогов. Ветви уперлись в землю и, найдя влагу, принялись сосать.

Игорь заплакал. Он понимал, что станет причиной конца света. Более тепличные условия для твари представить было сложно. Если бы он мог что-то сделать, то непременно бы сделал.

Когда занятие полностью поглотило тварь, Игорь приставил срез дула к виску.

– Не со мной, дружище. Не со мной.

Он встал и пошагал к «вингу». Надрывно сипел динамик. Приборная панель рябила помехами. Пищали датчики. На экран сыпались красные прямоугольники уведомлений: перегрев, утечка, повреждения в двигателе, поломка системы охлаждения, брешь во внешней обшивке. Он сунул руку в кабину, нащупал на стене цилиндр огнетушителя и дернул. Крепления глухо, будто из соседней комнаты, щелкнули.

Успевшая иссохнуть трава уже занималась зубчиками пламени. Сухие стебли тлели. К небу курились несколько белых столбиков дыма. Струя порошка из черной воронки расширителя погасила зарождающиеся язычки. Игорь только теперь заметил кроваво-красные семена цветка.

– Твою мать, – слова обожгли глотку. Он закашлялся.

Вновь просунул голову в кабину и схватил черную коробочку рации.

– База… Прием! Это Камнев! Меня слышно? Прием!

Ответом ему было безразличное шипение.

– База. Если меня слышно… Это Игорь Камнев, пилот. Я упал. «Винг» – все. Уже не взлетит. Мне нужна помощь. Был какой-то выброс энергии. Все приборы отключились. Я нахожусь в трехстах километрах на северо-восток от базы, в одиннадцатом секторе. Точнее пока сказать не могу. – Он огляделся. – Это какая-то низина. Поле. Выбраться не смогу. Тут повсюду росянка. Тени нет. Охлаждение в «винге» полетело. Я не могу остаться на борту.

Он повесил рацию на панель и стал осматриваться. Пронзительным ядовито-красным заливало все вокруг. Бутоны росянки, даже высохшие, не теряли цвета. Разве что становились немного темнее. Недалеко от «винга» лежал огромный, метра три высотой и пять шириной, белый камень, который Игорь сначала принял за скалу. Посреди яркого до рези в глазах поля он казался чем-то инородным. Искусственной насмешкой над плотоядной флорой Минервы.

Стопу что-то сдавило. Игорь посмотрел вниз и дернулся. Один из вьюнков уже успел змеей обвиться вокруг носка ботинка. Бутон раскрылся, обнажив зубы-шипы, и впился в подошву. Игорь выдернул ногу, растоптал цветок. В воздух поднялось облачко пыли.

Он забрался в кабину. «Винг» уже успел накалиться. Спину мгновенно покрыло липкой росой. Растерев по лбу влагу, он начал просматривать уведомления. Главной проблемой, решил он, стала поломка генератора. «Винг» был способен залатать, хотя бы временно, пробои в двигателе и даже дыру в обшивке. Но на это требовались время и энергия, которую система качала прямиком из батарей. Для починки генератора же, если его вообще представлялось возможным починить, требовался специалист. Ударом сорвало катушки и ремни.

Игорь снял крышку с задней стены и достал новый шлем. Убедился, что батарея полная, насадил его на кольцо крепления вокруг шеи и щелкнул замком на затылке. Закрыл солнцезащитное забрало и только теперь понял, насколько ярким был свет местной звезды. Датчики подали звуковой сигнал, под подбородком, один за одним, загорались зеленые огни. После очередного писка воздух стал морозно свежим, Игорь вдохнул полной грудью и едва не потерял сознание от нахлынувшего наслаждения.

Переключился на микрофон в шлеме. Он еще раз попробовал связаться с базой. Ответом были помехи. Бортовой компьютер сообщил о выбросах энергии из-под земли, которые глушат сигнал.

– Фил, – на всякий случай он включил и выключил микрофон. – Сколько времени понадобится на ремонт?

– Расчетное время на ремонт двигателя, внешней обшивки, системы охлаждения…

– Охлаждение салона не нужно.

– Отмена ремонта системы внутреннего охлаждения. Вам комфортно?

– Не болтай попусту. Генератор полетел.

– Ремонт бортовой системы электроснабжения невозможен. Подтвердите необходимость ремонта двигателя и внешней обшивки посредством…

– Валяй. Не болтай попусту, я сказал.

– Расчетное время ремонта: четыре часа тридцать восемь минут.

– Долетим?

– Время полета до базы составляет сорок четыре минуты. Если не произойдет ничего непредвиденного, то долетим.

– Сигнал только в шлем. Отключить динамики на борту, – сказал Игорь.

– Внешний сигнал при наличии связи, – подтвердил команду компьютер. – Также я могу посылать сообщение каждые полчаса. Хотите надиктовать?

– Да.

Пока он диктовал, взгляд его шарил по красному полю в поисках выхода. В паре километров от места аварии возвышались несколько мертвых деревьев, опутанных росянкой. Под зарослями чернели молнии трещин в земле. Он прервался и включил карту, прикинул, где примерно находится. До океана было рукой подать, километров десять. С местными приливами это может вылиться в настоящую проблему.

– Хотите оставаться снаружи? Для чего внешний сигнал?

– Тут я сварюсь заживо.

– Температура за бортом составляет пятьдесят один градус по Цельсию.

– А внутри?

– Температура на борту составляет пятьдесят восемь градусов.

– Вот видишь?

– Солнце находится в зените и рекомендуемая продолжительность вылазки не более сорока пяти минут.

– Нужно рассчитать уровень, – сказал он.

На экране появилось колесико загрузки.

– Согласно вычислениям, мы находимся в низине. Около тридцати метров ниже уровня моря. Считаю полезным уточнить, что вычисления производились со спутника. Данные могут быть некорректными.

– Точное местоположение. Передай его на базу.

– Уже.

– Они получили?

– Нет.

– Твою мать. Приливы сюда достают?

– Согласно вычислениям, во время прилива участок погрузится в воду на двести четырнадцать сантиметров…

Голос внезапно поплыл, словно зажеванная магнитофоном запись на магнитной ленте, экран погас. Виски пронзила острая боль. Игорь сморщился, схватившись за голову. Отключилось и охлаждение скафандра. Мгновенно вновь покрылся потом лоб. В какой-то момент боль стала невыносимой, и Игорь вскрикнул. Кроваво-красным налилась и кабина. Через секунду ему полегчало. Стены потускнели до привычного белого.

Что это было? Всплыло воспоминание: он в ста метрах над землей, и точно такая же вспышка боли лишила его сознания. Система безопасности должна была катапультировать его в двадцати метрах от земли, но, судя по всему, полетел и компьютер.

На экране загорелся логотип «Старз». Следующая надпись гласила: «Добро пожаловать на борт. Вновь посыпались уведомления о поломках. Пришлось вновь задавать команды для ремонта, надиктовать текст послания. На этот раз с поправкой на аномалию.

Зажужжал вентилятор в скафандре.

Он уже собрался вылезти наружу, когда на дисплей выскочила очередная красная рамка. «Ремонт невозможен».

– Фил, что происходит?

– Ремонт двигателя невозможен. Необходима чистка. Начать?

– Зачем чистка?

– Обнаружен защитный слой, нанесенный на трещину.

– Так ты сам его и нанес.

– Параметры не сохранились. Требуется зачистка защитного слоя, чтобы начать заново. Начать?

– Будто у меня есть выбор.

– Мне не понятен ответ. Ремонт двигателя невозможен. Необходима чистка. Начать?

– Начинай.

Через час в салоне стало настолько жарко, что не спасал даже скафандр. Температура поднялась до семидесяти в противовес наружным пятидесяти. Игорь открыл люк, но это нисколько не помогло. Он достал бутылку воды из холодильника, несколько туб с едой. Из шкафчика на пояс перекочевали связка клинышков, жумар, рогатая «восьмерка», пара карабинов и моток веревки. Немного подумав, взял еще и аптечку и полез наружу.

Небо вокруг звезды налилось темнотой. Через солнцезащитное забрало солнце казалось выведенным циркулем двумерным кругом. К «вечеру» температура поднимется до невыносимых восьмидесяти градусов. Для специального скафандра – плевое дело, но Игорь рассчитывал на быструю прогулку – туда и обратно, – и скафандр у него был под стать. До захода местного светила оставалось десять земных дней, но Игорь понимал, что ничего хорошего закат не принесет, даже если ему каким-то чудом удастся выжить на этой сковородке. Газовый гигант, на чьем спутнике он находился, поднимет воду так высоко, что все вокруг зальет водой и превратит в открытое море на половину ночи. То есть на полторы недели.

Спрыгнув на землю, он осмотрелся. Что-то изменилось. Он не мог сказать, что именно, но поставил бы на это премию. Гадать долго не пришлось. Он посмотрел на след посадки и увидел, что из глубокой борозды торчат ростки росянки. Стебли были выцветшими, сухими. Игорь вскарабкался на покатую крышу «винга».

Виктор, их биолог, говорил как-то о том, что росянка, возможно, и стала и причиной гибели континента. Невероятно быстро растущая плотоядная трава имела ряд особенностей, одной из которых было умение кочевать. Жертвуя бутонами, трава отращивала корни в верхней части цветка, впивалась даже в самый сухой чернозем или пески, освобождала нижнюю часть от изначального корня и «шагала» подобным образом к намеченной цели. Росянкой ее называли лишь по аналогии с земными растениями, но, разумеется, никакой росянкой растение не было. Как не было оно и исключительно плотоядным. Оно поглощало все, что попадалось ему на пути: от обычной травы и мусора, до плоти животных и пластика. Уснуть в поле с этим растением по соседству, означало бы неминуемую смерть. Из густых зарослей не могли вырваться даже бодрствующие крупные животные, скелеты которых можно было увидеть буквально повсюду. Пару лет назад, едва основавшись на Минерве, предполагали, что росянка может стать спасением их родной планеты. Сорняк сумел бы сожрать и переварить горы мусора. Отказались от идеи, лишь поняв, что избавиться от сорняка не получится, а спасение обернется техногенной катастрофой, которая лишит планету не только мусора, но и вообще всего оборудования. А строить специальные изолированные полигоны никто не собирался. Дорого и слишком непредсказуемо.

Судя по скорости, с какой росянка съедала континент, появилась она относительно недавно. Действовала очень агрессивно и с легкостью приспосабливалась к любым, даже самым суровым условиям. Минерва, хоть ее и рассматривали как потенциальную планету для колонизации, совершенно не подходила для обычной жизни. Сутки тут длились двадцать девять земных дней. К концу дня температура поднималась до восьмидесяти, а ночью падала до минус сорока. Выживали экстремалы вроде росянки. Животные зарывались под землю, впадали в спячку или уходили под воду. Речные рептилии пробивали рогами лед и высовывали длинные морды, чтобы дышать ночью, раскисали в горячей воде вечером, и охотились весь день, чтобы не умереть с голоду за предстоящие две недели голодовок. Так как семьдесят процентов поверхности Минервы покрывала вода, настоящим стихийным бедствием были чудовищные приливы, вызванные гравитацией газового гиганта, спастись от которых можно было разве что в горной местности. И росянка чувствовала себя тут очень хорошо. То, что она не проявила себя раньше, было настоящей загадкой для ученых. Поговаривали, будто трава прилетела вместе с очередью метеоритов, которая прошила спутник около пятидесяти лет назад.

Осмотревшись с крыши самолета, Игорь увидел сгустившийся круг зарослей, очерчивающий место приземления. Голодные растения почувствовали человека и теперь тянулись к нему.

Он выругался и стал лихорадочно соображать. Если он запрется в кабине «винга», то точно уже не сможет вырваться, не говоря уже о том, что без кондиционера он попросту сварится. Растение замотает его в плотный клубок уже через несколько часов. Он вновь заглянул в самолет, порылся в инструментах и достал газовую горелку. Для экспедиций на Минерву написали десятки протоколов, одним из главных пунктом которых была пожарная безопасность. И Игорь собирался нарушить его. Электрическая дуга зажгла синий язык пламени. Горелка гулко загудела. Он спрыгнул вниз и приблизился к похожему на перекати-поле, клубку вьюнков. Стебли занялись мгновенно. От полыхающего клока пыхнуло жаром. Через минуту горел весь круг зарослей. Пламя перекинулось на дальние ростки, но тут же угасло.

– Какого?... – Игорь проглотил сухой ком в горле.

Заглянув в кабину, спросил:

– Фил! Сколько времени до конца работ?

– До конца работ осталось два часа двадцать четыре минуты.

– Что с базой?

– Сигнал отсутствует.

– Они получили послание от меня?

– Нет.

– Черт… Так… – он снова огляделся. – Шли сообщение на базу каждые четверть часа.

– Каждые пятнадцать минут, – подтвердил компьютер.

– Сообщи, когда работы будут закончены, и закрой кабину до моего прихода.

Идти к камню оказалось куда сложнее, чем он рассчитывал. Стебли росянки цеплялись к штанинам и ботинкам. Любая остановка приводила к тому, что растение обвивалось вокруг ног. Приходилось вырывать цветки с корнем. Через минуту обувь походила на средневековые лапти. Пришлось остановиться. Игорь стал остервенело срывать цепкие стебли подошвами и едва не растянулся, потеряв равновесие.

Камень был гладким, как галька. Наверх вели несколько выступов. Вокруг камня образовались непроходимые гущи росянки, которые словно пытались взобраться на вершину местного Эвереста. Игорь щелкнул кнопкой на горелке и поджог заросли, молясь. Будет обидно, если он сгорит тут, запутавшись в цепкой траве. Как и в первый раз, костер потух, едва перекинувшись на соседние кусты, однако этого хватило, чтобы подойти к камню вплотную.

Он прикоснулся к гладкой горячей поверхности, схватился за неудобный верхний выступ и встал на второй. Пока он поднимался, ладони и спина вспотели. Пальцы выскальзывали из раструбов перчаток. С огромным трудом взобравшись на верхний выступ, он пожалел о принятом решении. Поверхность тут выступала вперед, образуя каменный пузырь, а схватиться было не за что. Игорь посмотрел на «винг». Вернуться? Если он упадет, то не убьется, густые заросли позаботятся о мягкой посадке. Но вот выпустят ли после этого? Возможно, они и не пробьются сквозь плотную ткань скафандра, но перспектива свариться на медленном огне местного солнца казалась не менее ужасающей.

Внимание привлекла небольшая трещина сверху. Туда могла поместиться рука. Он снял с пояса клин. Переведя дыхание, подтянулся. Нога соскользнула, и Игорь повис на одной руке, успев втиснуть ее в трещину. Клин полетел вниз. Сдержав крик, Игорь стал шарить свободной рукой по поверхности. Ему повезло. С нового ракурса он заметил еще одну трещину, снял новый клин с пояса, подтянулся, всадил, с трудом провернул до щелчка и ухватился как раз вовремя, чтобы не рухнуть вниз. Помог ногами вскарабкаться наверх. Подтянувшись, вышел на обе руки и быстро, пока не сорвался, перенес вес на гладкую покатую вершину камня.

Первым делом лег на спину и долго восстанавливал дыхание. Затем пришла тошнота. То ли от контузии, то ли из-за перенапряжения. Он не двигался, стараясь подавить спазмы, но ничего не вышло. Снял шлем. Кислота обожгла глотку. Полупрозрачная кашица оставила ровную вертикальную полосу на камне. В нос ударил смрад рвоты. Он достал из рюкзака воду и впился в горлышко.

На лицо что-то село. Игорь дернулся, но скорости не хватило. Щеку пронзило острой болью. Он ударил по ней. Насекомое повисло, удерживаемое жалом. Осторожно снял тварь. Она была чуть больше мухи, но походила скорее на муравья с крыльями. Жало – кажется, целое – торчало из черной треугольной головки. Краем глаза заметил движение. Он отогнал очередное насекомое и натянул шлем.

Лужу рвоты уже колонизировали бескрылые насекомые. Целый отряд белых, почти прозрачных жучков с аппетитом пожирали густую, успевшую подсохнуть массу. Вокруг лица собрался целый рой черных мушек. Игорь вдруг подумал, что в шлем могло пробраться несколько из них. Затаился и стал ждать, не сядет ли какая-нибудь тварь на нос или лоб. С тоской подумал о тяжелом скафандре, в котором и нужду справить можно, и умирающим от жажды он не оставит.

Он встал. Красным лило со всех сторон. Размытая линия горизонта была неровной. Пузырились холмы, взмывали вверх несколько скалистых образований. Игорь назвал бы их горами лишь с натяжкой, но о том, чтобы пуститься в путь пешком, не могло быть и речи. Сразу за полем, помимо холмов, лежали леса и непроходимые болота. Однако нужно признать, если помощи не последует, идти придется. Хотя бы для того, чтобы спастись от раскаляющего воздух солнца.

Внезапный порыв ветра поднял в воздух облака пыли. По морю красных бутонов пробежала волна. Забрало мгновенно покрылось слоем грязи. Игорь провел по полотну поликарбоната ладонью, но сделал только хуже, оставив жирные разводы. Следующий порыв был настолько сильным, что пришлось присесть, дабы удержать равновесие.

Небо оставалось ясным, но грозы на Минерве были резкими, внезапными и чудовищными по своей мощи. На базе могли делать прогнозы погоды, но точностью, когда речь заходила о промежутках длиннее трех часов, они не отличались. А Игорь не собирался покидать лагерь дольше, чем на два часа. Впрочем, небо оставалось чистым, и это давало слабую надежду.

Игорь отыскал трещину в поверхности и всадил в нее клин. Соорудил надежный узел, прикрепил к карабину на поясе, отмерил полтора метра и привязал к клину. Ругнул себя за то, что сразу не сообразил.

В глаза бросилась обнаженная ветром черная дыра в земле в нескольких десятках метров от камня. Насколько мог судить о ней Игорь со своего ракурса, она не уходила вертикально вниз, а шла вглубь под небольшим углом. Пещера? Провал в земле был почти идеально круглым. А если там кто-то живет? Игорь представил себе медведя, в панцире или чешуе, как и большинство представителей местной фауны. Далековато от воды. Вряд ли это ящер. Впрочем, он тут же отмел тревожную мысль. Если отверстие и правда было берлогой или норой, значения это не имело: никто не выживет в поле росянки. Разве что насекомые, вступившие с росянкой в симбиоз.

Саднила скула. Игорь чувствовал, как под глазом растет вымя наливающейся шишки. Хотелось снять шлем, но десятки похожих на муравьев мушек уже взмыли в воздух, стоило ветру успокоиться, и кружили перед забралом. Хотелось сделать глоток воды. Язык высох и превратился в шершавый отросток.

– Фил, – прохрипел он. – Долго еще?

– До конца работ осталось час и двадцать две минуты.

– Температура на борту?

– Температура на борту составляет семьдесят четыре градуса по Цельсию.

– Что с энергией?

– Заряд батарей составляет тридцать четыре процента. Предполагаемая длительность полета, включая ремонт и подъем – тридцать девять минут.

– До базы не дотянем?

– Заряда хватит до ближайшего объекта в двухстах километрах.

– Сигнал?

– К сожалению, нет. Но есть и хорошие новости.

– Не томи, – буркнул Игорь.

– На базе получили ваше сообщение одиннадцать минут назад.

– И ты молчишь?

– Вы настойчиво просили не тратить энергию на разговоры.

Игорю хотелось возмутиться, но он прикусил язык, сообразив, что все равно ничего не докажет.

– Если будет ответ, дай знать.

– Конечно.

Жажда стала невыносимой. Он так и не дождался нового шквала и снял шлем. Влажный горячий воздух встал в горле при первом же вдохе. Яркий свет заставил его зажмуриться. На глаза навернулись слезы. Он присосался к горлышку бутылки, с удовольствием отметил, что вода не нагрелась, и долго пил, глотая жадно и громко.

Осторожно прикоснулся к разбухшей щеке. Тупая боль пошла трещинами по лицу во все стороны. Отмахнулся от нескольких надоедливых мушек. Тщательно проверил, не забралась ли одна из них в шлем, прежде чем снова насадил его на крепление.

Едва он это сделал, как в затылок ввинтилась боль. В глазах потемнело. Колени подкосились. Небо и солнце налились красным, дрожащим. Игорь вскрикнул. Нога скользнула по гладкой поверхности, и он рухнул вниз.

Очнувшись, он понял, что качается вверх ногами. Кровь прилила к голове. Набухшие, как весенние почки, жилы на лбу, казалось, вот-вот лопнут от напряжения. Осознание пришло мгновенно. Он дернулся, оттолкнулся от выпуклого пуза скалы, схватился за веревку и подтянулся.

Подъем забрал оставшиеся силы. Он встал на карачки в поисках бутылки. Отчаянный вопль подкатил к глотке. Воды нигде не было. Он стал копошиться в памяти. Сунул руку в рюкзак. Осторожно приблизился к краю и посмотрел вниз.

Бутылка лежала у самого основания. Придется спускаться. Мускулы в плечах заныли в предвкушении нового приключения. Длины веревки хватит на спуск – беспокоиться не следует, – однако подъем отобрал последние силы.

– Твою мать, – выдохнул он горячо.

Какое-то время он лежал на спине, наблюдая за клочками облаков, стремительно перемещающихся по желтому небу. А через мгновение резко сел.

– Фил.

В ответ было лишь молчание.

– Фил! Нет-нет-нет-нет! Фил! Фил, дружище! Ты чего?

Бортовой компьютер молчал.

– Твою мать, – прошептал Игорь. – Твою мать! Так… Думай. Думай.

Он встал и принялся отмерять шагами трехметровый круг, на который хватало длины веревки. Филу просто нужно время на включение. Нужно дождаться. Досчитать до двадцати. Он так и сделал. Стараясь ни о чем не думать, он считал.

Двадцать. Девятнадцать. Восемнадцать…

С последнего «импульса» прошло полтора, а может и два часа.

Пятнадцать. Четырнадцать. Тринадцать…

Однако, тот, что привел к падению «винга» вырвался минут за двадцать до второго. Значит, ни о какой системе речь не идет. «Импульсы» произвольны. Нельзя рассчитать. Нельзя.

Думай. Думай. Думай.

Восемь. Семь. Шесть…

От самых черных мыслей он отмахнулся, испугавшись.

Три. Два. Один.

– Фил? – спокойно спросил он.

– Добро пожаловать на борт.

– Слава богу, – он вздохнул с облегчением и продиктовал.

– Обнаружены повреждения во внешней обшивке, утечка…

– Стоп. Ремонт возможен? Заряд батареи.

– Заряд батареи составляет тридцать четыре процента. До окончания ремонта – четыре часа тридцать восемь минут.

– Твою мать.

– Ремонт бортовой системы электроснабжения невозможен. Ремонт двигателя невозможен. Обнаружен защитный слой, нанесенный на трещину. Необходима чистка. Начать?

– Нет, – Игорь покачал головой, словно говорил с живым человеком или хотя бы с роботом, который мог его видеть. – Что с сигналом?

– Сигнал отсутствует.

– Нужно посчитать, – пробормотал он.

– Что просчитать?

– Ничего. Точное время аварии.

Из трех всплесков энергии с разными промежутками – в двадцать пять минут и полтора часа – ничего, конечно, вычислить нельзя. Оставалось ждать следующего. Да и что это за всплески такие, которые одинаково действуют, как на людей, так и на машины? Нужно связаться с базой. Ученые они или выпускники училищ?

Игорь редко прислушивался к разговорам коллег. У каждого из них были свои обязанности, и загружать себя лишней информацией никто не хотел. Однако о чем-то новом голосили бы из каждого утюга. Да и не послали бы его сюда, будь хоть крохотная вероятность того, что «винг» рухнет посреди поля. Чтобы что? Это только в старых фильмах путешествия на дальние планеты были окутаны романтикой. На деле же мало кого привлекала перспектива улететь на вахту на четыре года неясно куда. Полеты над незнакомыми ландшафтами занимали около пяти процентов основного времени. Все остальное – тяжелый физический труд, изнуряющие тренировки, бесконечные переезды, установки буров и конвейерных лент. В итоге работа на погрузчике занимала куда больше времени, нежели пилотирование. Изучение спутника предоставили горстке ученых, создавших целое поселение рядом с главной базой. На установку оборудования и ее сбор уходили недели. Еще несколько дней забивали трюмы полезными ископаемыми, чтобы вновь подняться на орбиту и ждать «рассвета». «Без тебя все изучат», – говорил командир, посылающий Игоря на грузовом «винге» к шахте, и важно добавлял: – «А то и изучили уже все».

Видимо, не все, заключил Игорь, глядя на быстро скапливающиеся, превращающиеся в гигантское ватное одеяло, облака в небе. На горизонте заискрили молнии. Гулко раскатился еще далекий гром. Игорь сотни раз наблюдал за тем, как начинаются грозы на Минерве, и понимал, что это означает. Порыв ветра прошел волной по рубиновому морю росянки. Резко потемнело.

Игорь поднял забрало. Вспомнил о воде, упавшей вниз. Посмотрел на «винг». Вернуться? А толку? После грозы напитавшиеся водой растения станут особенно активными. Ко всему прочему с вершины камня бросалась в глаза низина, в которой лежал самолет. Его зальет водой. Грозы на Минерве непредсказуемы. Они могут закончиться через пятнадцать минут, а могут лить неделю без перерыва. Надеяться на удачу? А как же обшивка? Речь ведь о самолете, а не подводной лодке.

Но удержится ли он тут, на камне? Взвесив все «за» и «против», он решил, что оставаться на камне куда безопасней. Если бы не…

Раскатисто ухнуло, и очередной порыв ветра едва не сбросил его со скалы. Защитное стекло залепило шматами грязи.

– Черт, – пробормотал Игорь.

На приготовление ушло минуты три. Он привязал рюкзак, убедился, что тот закрыт, и стал возиться с веревкой. Повесил мачете на пояс, дернул для успокоения, закрепил рогатую «восьмерку» карабином и стал спускаться.

Казалось, что растения застыли, приготовившись к прыжку. На мгновение ветер утих, и стало до жути спокойно. Уже через мгновение он сообразил, что бутоны пытались взобраться на скалу. Стебли ощетинились желтоватыми корнями, тщетно пытаясь ухватиться за гладкий камень.

Спустившись, первым делом он поднял бутылку, прикрепил к поясу. Лезвие мачете сверкнуло в тусклом свете тяжелого серого неба. Игорь рубил заросли, как раб рубит сахарный тростник. Будто почуяв приближение грозы, а стало быть, и новых сил, растения вели себя особенно агрессивно. Стебли стягивались в петли, стоило наступить на них. Несколько раз Игорь едва не упал, запутавшись в них.

На сто метров, отделяющих его от «винга», у него ушло минут десять. Ноги будто чугуном налились от постоянного напряжения.

– Фил. Открой багажное.

Приподнятый хвост разинул черную пасть, являя миру свое нутро, заваленное всяческим хламом. Игорь схватил вязанку шестов, молот и, приказав бортовому компьютеру закупориться, поспешил обратно.

Гроза приближалась. Горизонт размыло косыми дождями.  Воздух стал настолько влажным, что Игорю приходилось постоянно протирать защитное стекло, покрытое конденсатом.

Он решил пожертвовать пятью минутами на сборку тут, на земле, хоть это и не предвещало ничего хорошего. Бросил вязанку и достал две трубки. Их действительно использовали для безопасности, правда, немного иначе. Кто-то из работяг свалился в черный скалистый зев, и было принято решение обезопасить себя дополнительными перилами, которые, на самом деле, скорее мешали, чем помогали в работе. Игорю повезло: один из бригадиров попросил доставить трубки в карьер, но он попросту забыл их выгрузить.

Первым делом он вбил в рыхлую землю первую трубу. Она зашла примерно на метр и шаталась, стоило приложить хоть какое-то усилие. На поиск камней не было времени, поэтому Игорь решил рискнуть. Он соединил три трубы и с огромным трудом поднял их. Воткнул в срез трубы, вбитой в землю, и сунул стержень крепления в отверстие.

Конструкция не простояла и минуты. Она тяжело накренилась, а затем рухнула. Сочно выругавшись, Игорь высвободил ноги из узлов росянки и начал заново. Возле самой скалы земля оказалась куда плотней, но и вбивать трубу в нее было гораздо сложнее. И все же через пять минут она торчала, вбитая сантиметров на семьдесят. Игорь повторил все с длинным отрезком.

Труба немного шаталась ближе к верху, но это уже не имело значения. Ничего лучше он сделать уже не успеет. Стало быть, придется положиться на эту конструкцию. Молясь, чтобы молниеотвод сработал, Игорь отцепил от пояса жумар.

По веревке уже вились вьюнки росянки. Сорвав их, он закрепил жумар и полез наверх.

Как раз вовремя. Раскатисто громыхнуло. В километре от камня ударила в дерево молния. Треск был слышен даже здесь.

Перед тем, как разверзлись хляби небесные, Игорь увидел то, что очень напугало его. Позже он списал это на игру света, на усталость, на галлюцинации – на что угодно, лишь бы оно не оказалось реальным, – но в то мгновение колени его подкосились, а сам он с трудом сдержал подступивший к горлу крик.

Внимание его привлекла загадочная пещера. Он посмотрел в сторону ямы и увидел бледный силуэт, затаившийся в глотке спуска. Существо не было антропоморфным. Оно обладало двумя рядами мощных ног – Игорь механически насчитал по четыре с каждой из сторон, – парой неразвитых рук, и походило на странного кентавра из лихорадочного сна чумного. Оно было совершенно лысым, покрытым, будто опухолями, большими буграми мышц. Из головы с вытянутой мордой торчали кустистые ветви, напоминающие больше антенны. Игорь протер залепленное грязью забрало, но существа уже не было. Остался лишь черный провал, походивший больше на огромную пасть дьявола.

Ливень обрушился на землю с такой невероятной мощью, какую и Ной себе не мог представить. Стало невероятно громко. Игорю показалось, что он ослеп. В десяти сантиметрах от носа было уже ничего не разобрать. Вода хлестала злобно, остервенело, будто и вправду хотела смыть своим напором непрошеного гостя.

Все четыре стихии объединились, чтобы убить его. Стереть не только его тело с поверхности озлобленного спутника, но и всякую память о нем. Минерва была в ярости, и Игорь чувствовал это. Но теперь в игру вступил еще один элемент.

Ему стало по-настоящему страшно.

***

– Фил, – сказал он, когда мог вновь слышать собственный голос.

– Да.

– Что там со связью?

– Пока ничего. Последний раз отправил четыре минуты назад. Повторить?

– Не нужно. Они получили?

– Нет.

Игорь все же надеялся на то, что получили, просто уведомления об этом не доходят. А что он будет делать, если его бросят тут? Что, если они решат, что спасать его нецелесообразно.

Он поставил себя на место пилота, которому поручат спасение. Что-то глушит сигнал. И упал тот, воображаемый летчик, который оказался на месте Игоря, из-за каких-то аномалий. «Не, к черту. Сначала убедитесь в том, что я останусь цел. Ну, конечно! Не вам же шкурой рисковать!»

Выводы не внушали надежды. Сам он, не будучи уверен в безопасности, не тронулся бы с места. Да и в чем смысл? Ну, полетел бы он. А дальше-то что? Рухнул бы рядом? Вдвоем веселей умирать на камне? К чему винить кого-то? К чему взращивать обиду, которая уже никому не поможет, а ему лично только помешает думать хладнокровно?

С неба еще поливало, но больше не гремело. Игорь мог видеть в пределах двадцати метров. Вода пузырилась снизу, прошиваемая тяжелыми иглами воды.

Молниеотвод лежал на земле. Игорь не зря спускался. Молния непременно ударила бы в него самого, если бы не труба. От грохота до сих пор звенело в ушах. Кажется, его во второй раз контузило. Таких гроз он не видел даже тут, на Минерве. Полтора часа он сидел, крепко вцепившись в веревку, пока стихия не умолкла.

Горизонт желтел, предвещая невыносимую духоту. Несмотря на все еще поливающий дождь, в воздухе уже висели клубы пара. Запах болота просачивался даже через фильтры. Хотя, может, дело в самих фильтрах. Скафандр не был рассчитан на экстремальные условия, фильтры забивались гораздо быстрее.

Вскоре марево растворилось, а за полосой горизонта возникла дуга восходящего газового гиганта.

Вершина камня высохла за считанные минуты. Легкий ветерок разгонял облака, а свет, отраженный в новообразованных озерах, слепил. В уголках глаз скопились слезы, и Игорь захлопнул солнцезащитное забрало. Нос «винга» вместе с кабиной были погружены в воду. Интересно, кабину залило?

Он стоял, вглядываясь в черноту провала в земле, в которую шумно стекала вода. Растения, казалось, ожили. Бутоны потянулись вверх. Крохотные пасти, усеянные шипами, раскрылись. Вокруг камня образовался плотный круг.

– Связь с базой, – прозвучало в динамике.

Игорь едва не вскрикнул от нахлынувшей радости.

– База! Это Камнев! Вы меня слышите?

– Игорь? – он узнал голос капитана. – Живой?

– Живой, – подтвердил он. Вновь напомнил о себе укус насекомого. Улыбка Игоря была слишком широкой, чтобы тупая боль не дала о себе знать.

– Слава богам. Давай сразу к делу. Я не знаю, сколько продержится связь. Мы тебя локализировали. Это хорошая новость.

– Есть и плохая?

– К сожалению. Мы не можем забрать тебя.

– Почему?

– Сигналы. Мы не знаем, что это. То же самое, что глушило связь. Полагаем, что из-за него ты и рухнул.

– Сигналы? – переспросил Игорь.

– Не сигналы. Просто наши… ученые мужи их так назвали. Мы тут уже привыкли. В любом случае, эта аномалия портит нам жизнь. Даже тут рябят мониторы, а ты находишься в самом ее эпицентре. Мы не можем послать спасателей. Ну рухнут они рядом – и что?

– И что мне делать?

– Сколько ты продержишься?

– Даже не знаю. Тут не сладко. «Винг» мертв. Батареи не хватит надолго. Он из-за этих импульсов дохнет и не может починить до конца.

– Нам нужно понять систему. Есть ли она вообще? Пока частота разная. Придется подождать. Запрись в аппарате. Включи охлаждение.

– Охлаждение не работает. И это… Тут росянка. Очень много. Целое поле и, кажется, она охотится на меня.

– В смысле?

– Я залез на камень. Сюда ей не добраться. А вот «винг» она замотает в клубок.

На другой стороне повисло тяжелое как ртуть молчание.

– Тут ее очень много. И она… агрессивнее, что ли.

– Но ты не продержишься снаружи долго.

– Ага, но из самолета я тоже не выберусь.

– Хорошо. Сиди пока на своем камне. Нам нужно посовещаться. Оставайся на связи. Докладывай обо всех изменениях.

– Хорошо.

– Ты как? Держишься?

– Загораю. Шезлонга не хватает, – он бросил взгляд на пещеру, но говорить ничего не стал, решив все-таки, что ему почудилось. – Вы тоже… держите в курсе. Даже если ничего не выйдет. Я… пойму.

– Сигнал пропал, – сообщил бортовой компьютер.

– Черт, – Игорь стиснул зубы до скрежета. – Фил, насколько хватит энергии, если включить охлаждение?

– Система охлаждения требует ремонта. Учитывая работы по восстановлению, система охлаждения продержится около девяти часов.

Внимание его привлекли три черные точки в небе. Игорь провел по стеклу ладонью и убедился, что это не грязь. Мало того, точки приближались. Внутри все всколыхнулась. Заискрилась слабая надежда, которую он зарубил на корню. Нет. Никто не пошлет за ним три самолета. Зачем? Но что тогда? Готовясь к худшему, он снял с пояса мачете и приготовился.

Через минуту он понял, что перед ним драконы. По спине пробежали мурашки. Может, пролетят мимо? Что им искать тут? Наверняка, они облетают хищное поле стороной.

Над полем разнесся крик, и Игорь убедился, что не ошибся.

Иногда их называли драконами, иногда – птицами, но сути это не меняло. Это были всеядные летающие ящеры, которые частенько разворовывали человеческие лагеря и самое главное – человека нисколько не опасались. Внешним видом они походили больше на летучих мышей, хоть и были покрыты панцирем из жесткой чешуи. Ороговевшая шкура на спине и голове, острые, как лезвие, когти на задних лапах, цепкие крюки – на передних, – перепончатые крылья, размах которых достигал трех метров. Несмотря на не самый внушительный рост – стоя, они едва достигали семидесяти сантиметров, – здесь, на вершине, они могли стать настоящей проблемой. Завидев добычу, они камнем падали вниз, выравниваясь лишь у самой земли и хватая какого-нибудь мелкого зверька или спелый плод. В последнее время, судя по всему, из-за запустения на континенте, случалось, что эти твари нападали и на людей, вступали в драку. И если одна или две особи не представляли опасности, то целый выводок мог и разорвать какого-нибудь зеваку.

Точки в небе увеличились. Игорь уже отчетливо различал цвет – болотно-зеленый – и движение тонких хвостов. Задние лапы ящеры прижимали к мягким светлым животам. Короткие, приплюснутые морды озирались в поисках съестного.

Игорь вздохнул с облегчением, когда все три ящера пролетели мимо. Подумал о том, что неплохо бы было, если бы пилотам выдавали оружие на случай непредвиденных обстоятельств

Внезапно одна из троицы, резко пошла вниз. В падении она сменила направление, и Игорь сообразил, что она столкнет его, если он останется на месте. Он приготовился. Ящер расправил крылья и выставил нижние конечности вперед. Игорь обхватил веревку, натянул и размахнулся, крепко сжимая мачете.

Удар был не очень сильным. Ящер, видимо, пытался схватить Игоря и дернуть кверху. Острые когти вцепились в плечи. Игорь попытался увернуться, сбросить с себя ящера, но ничего не получилось. Механически он отпустил веревку и удержался на поверхности, лишь встав на одно колено. Перед забралом клацала пасть, усеянная кривыми короткими зубами. Розовые полости походили на сырое мясо.  От верхней челюсти к нижней тянулись склизкие нити слюны. Поток углекислого газа из черных ямок ноздрей на миг заставил стекло шлема запотеть. Ящер глухо каркнул и захрипел. Хвост обвился вокруг торса Игоря, ноги уперлись в живот и через мгновение последовал мощный удар, выбивший дух. Игорь согнулся и выронил мачете. Оружие лязгнуло по камню и едва не упало. Он успел перехватить его на самом краю.

Боковым зрением увидел несущихся на него остальных двух. В плечо впились зубы. Ящер боднул Игоря, пытаясь оторвать кусок. Животное оказалось очень юрким. Игорь, сколько он не пытался, не мог сбросить чудище. Захлопали крылья. Видимо, сообразив, что пластины на плече ему не по зубам, ящер вновь оттолкнулся от живота. Игорь же перехватил распрямившееся крыло и не позволил улететь. Рванул на себя и с размаху швырнул на камень. Ящер вскрикнул. Игорь поднял мачете, но ударить не смог. В это время два других ящера уже приблизились. Лезвие оставило борозду на короткой ощеренной морде подлетевшей твари. Сбившись с намеченного курса, та пикировала на край камня, не удержалась там и рухнула на землю. А Игорь размахнулся для следующего удара. Мощная пасть вцепилась в запястье. На это раз вскрикнул Игорь. Мачете во второй раз лязгнуло по поверхности и соскользнуло вниз. Первый ящер, восстановившийся от удара, вцепился в ногу. Игорь притянул того, что вцепился в запястье, и сунул руку в пасть. Разжать челюсти получилось, но ящер, не прошло и секунды, уже висел ну другом предплечье. Игорь, вырвав ногу из пасти первого, пытался растоптать голову. Под подошвой хрустнуло, и ящер под тяжестью собственного веса исчез у подножья. На смену ему на вершину вскарабкался третий, с окровавленной полосой через всю морду. Игорь пнул его, но и сам с трудом удержал равновесие.

Руку пронзило невыносимой болью. Игорь не услышал, а почувствовал страшный хруст. Когда вспышка прошла, он похлопал по поясу. Сорвал клин и с размаху вонзил в черный немигающий глаз. Хватка ослабла, но ящер все еще висел на руке. Игорь провернул гриф клина до щелчка, и только затем тварь отцепилась.

Последний готовился к атаке. Глубокая борозда, пересекающая морду, напоминала ему о том, что с этим необычным существом в скафандре следовало считаться. А увидев, как рухнул его собрат, ящер оттолкнулся от камня и прыгнул в пустоту. В метре от скалы он расправил крылья и полетел прочь.

Игорь громко выдохнул. Только местные боги видели, сколько трудов ему стоило не рухнуть без сознания. Несколько мгновений он безучастно наблюдал за тем, как ящер превращается в черную точку в небе.

А потом пришла боль.

Он рухнул на колени. Посмотрел на повисшее запястье. Через ткань скафандра просочилась кровь. К горлу подкатило. Он протолкнул выдавливаемую организмом рвоту обратно вглубь. Нельзя терять влагу. Какое-то время он не двигался. По лбу в глаза стекала кислота пота. Не помогала даже система охлаждения. Весь мир вокруг; вся Вселенная; вся красота космоса вокруг него; вся его жизнь; все воспоминания; все, что было когда-то дорого; его целое «я» – все это превратилось в пульсирующий комок невыносимой концентрированной боли, угнездившийся где-то между кистью и локтевым сгибом.

Он завыл. Хотелось лечь, но он не был уверен, удастся ли ему подняться снова. Поэтому он, шатаясь, поднялся. Колени дрожали. Окровавленную кисть тут же облепили мушки.

Здоровой рукой он открыл рюкзак и нащупал коробку аптечки. Для укола нужно было снять скафандр, поэтому шприцы остались на своем месте. Прежде чем их использовать, необходимо забраться в «винг», закрыться там от всех этих тварей, которыми кишел проклятый спутник. Как он спустится?

Игорь посмотрел вниз. Тело ящера уже с трудом различалось, обмотанное растениями. Тонкие стебли, напитавшись сначала воды, теперь наливались кровью. Игорю казалось, что он слышит шипение жутких тварей. Неужели и его это ждет?

Замок шлема зашипел пневматикой, впуская в скафандр липкую духоту. Воздух тянулся будто сопли, застревая в бронхах. Высвободив голову, Игорь забросил в рот несколько таблеток обезболивающего, запил теплой водой и снова насадил шлем. Едва не взвизгнул от отвращения, увидев мушку на внутренней стороне стекла. И все по новой.

Не обошлось без укусов. Тварь пронзила кожу на шее. Ранка тут же набухла, наливаясь тупой болью. Не выдержал и все-таки выблевал прямо в шлем, под подбородок, те несколько глотков воды, что успел выпить. Гадкая горячая жижа полилась по груди вниз. Благо таблетки не выплеснуло вместе с рвотой – их остановили зубы. Игорь проглотил их во второй раз. Снова снять шлем, чтобы запить, он не решился.

Он долго лежал, слушая приливы боли. Растения, превратившиеся в огромных монстров, тайком наблюдали за ним, шипели – это был их язык. А снизу готовился к новому нападению выживший ящер. А ведь Игорь и вправду не проверил. Конечно, тварь осталась жива. «Винг» окончательно затопило – к нему не подобраться. Проклятые вьюнки проросли сквозь обшивку, и теперь самолет уже точно не запустить.

Было еще что-то тревожащее. Что-то скрывшееся в зарослях. Что-то хищное. Что-то голодное…

***

Он проснулся от боли. На этот раз в голове. Такую боль испытываешь при остром остеохондрозе. Она тянулась от затылка и давила на глаз. От нее ломило зубы и тошнило.

Игорь сел. Сломанная рука онемела. Он осторожно прикоснулся к кровавому кольцу вокруг запястья и, не почувствовав ничего, удовлетворенно кивнул. Воспользовавшись моментом, он приложил к сломанной руке клин и перемотал бинтом. Боль пробивалась сквозь заслон, построенный лекарством, и каждое движение причиняло неудобство. Выглядела повязка ужасно: заляпанная кровью, неравномерная – еще несколько часов назад он сам оценил бы ее критически, но сейчас махнул здоровой рукой. Сойдет.

Интересно, сколько времени он был в отключке? Десять минут или час? Дольше?

Внезапно до него дошло. Боль в голове прошла.

– Фил!

Бортовой помощник молчал.

– Твою мать, Фил!

– Добро пожаловать на борт, – Игорю почудилась усталость в обычно бесцветном голосе бортового компьютера. – Сообщение с базы.

– Открывай.

– «Игорь. Если ты меня слышишь. Всплески искусственные. И ты как раз в эпицентре. Я сейчас не о каком-то квадрате, который нужно проверить. Ты буквально сидишь на пушке, которая это делает. Нужно найти источник. Мы просмотрели снимки со спутника. Каждый, мать ее, сантиметр! Но ничего не нашли. Видим тебя. Разделились по поводу твоего убежища. Балашов говорит, что правильно сделал. Эти твари тебя сожрали бы. По крайней мере, не выпустили бы из «винга». Не все с ним согласны. В любом случае, придется спуститься. Мы обнаружили пещеру. Нужно проверить ее. Я понимаю, что затея сомнительная, но пока эта пушка работает, мы не можем никого пускать в полет. Слишком опасно. Да и на вездеходах не добраться. Придется оставлять их перед полем. Пешком же пробираться будем дня три. Не обязательно спускаться глубоко. Просто проверь, что там снизу. После доклада будем решать. Ты это… держись там, дружище».

Когда он умолк, Игорь расхохотался и долго не мог остановиться, а когда все-таки успокоился, не смог встать. Тело налилось ртутью. Он чувствовал неподъемную тяжесть в каждой клетке. На какое-то мгновение он даже решил, что его парализовало. Он понятия не имел, какие яды осели на коротких зубах ящеров. Вспомнил земных комодских драконов. В кишках ворочался холодный ком. Когда паника отступила, он все-таки встал.

Посмотрел на вновь открывшийся черный зев пещеры.

– Так просто? – прохрипел он и зашелся в болезненном кашле.

Он вернулся к рюкзаку, покопался во внутренностях. «Восьмерку» можно выбросить к чертовой бабушке. Она не поможет спуститься. С одной рукой можно и не пробовать. Попытался сообразить, сможет ли смастерить хоть какую-нибудь лебедку.

Вязать узлы одной рукой получалось плохо. В какой-то миг он даже хотел снять шлем, чтобы помогать зубами, но не решился. Пришлось обходиться обычными петлями. В одну из них он просунул носок ботинка, превратив в стремено. Свободный конец веревки просунул в трапецию карабина. Натянул и замотал вокруг руки. Веревка альпиниста не предназначена для хватки рукой. Это тебе не толстый школьный канат. Поэтому он сомневался, удержит ли собственный вес, а если удержит, то сможет ли спустить себя. Как бы то ни было, он приблизился к краю.

Растения успели высосать три четверти туши ящера. Сверкала розовым кость. Сизые мышцы тут и там прошили вьюнки.

Самым тяжелым оказалось перенести свой вес на петлю вокруг ступни и повиснуть. Сломанная рука механически тянулась к веревке, камню, поясу. Игорь всякий раз дергал ею, чем делал боль еще невыносимее. На спуск ушло минуты три, но они показались вечностью. В полуметре от подножья Игорь выпустил веревку, но не удержал равновесия, приземлившись. Он кувыркнулся назад и завопил от невыносимой боли. Он встал, поднял мачете и, шатаясь, пытаясь избавиться от прилипших к бинтам бутонов, побрел к самолету.

Рука пульсировала. Игорю казалось, что она разбухла – черт его знает, правда ли. Сдавалось, что кожа вот-вот лопнет от перенапряжения. Прикосновение ткани обжигало. Хотелось закрыться в «винге», сорвать скафандр и тихо умереть, наглотавшись обезболивающих. Да и черт с ним. Все равно он не сможет ничего сделать с такой раной. Ну посмотрит он на эту «пушку», а дальше-то что? Или может, там рядом лежит инструкция по выключению? Может, красная кнопка с надписью «Вкл./Выкл»? Огромный штекер и провода, тянущиеся по туннелям к генератору? Погнал же его черт в эту дыру! Романтика, ага!

У самого «винга» ноги начала съедать топь. Ботинки чавкали грязью, стали тяжелыми. Месиво из растений не позволяло провалиться еще глубже. Хоть какая-то польза от них!

– Фил. Открывай.

Крышка с шипением поднялась, разорвав на части растения, которыми уже успело опутать самолет.

Первым делом он снял шлем. Схватил бутылку воды и, невзирая на боль в горле одним духом осушил ее. Высвободил наполовину, до локтевого сгиба, руку, схватил шприц-пистолет, приставил его срез к коже и нажал на спуск. Игла вонзилась резко. Поршень вогнал обезболивающее. На большее Игоря не хватило. Он откинулся на спинку сидения и стал ждать.

Внимание его привлекла грязь, забившаяся в складки скафандра. Он присмотрелся. Из коричневых полос, там, где ее собралось довольно много, торчали тоненькие ростки.

Удивительно, как эта тварь не распространилась повсеместно! Игорь прокрутил в голове все, что произошло: ветер поднял пыль и семена росянки в воздух; пыль осела в складках, дала благодатную почву цветку, а дождь все закончил.

Обезболивающее подействовало почти сразу. Уже через пять минут Игорь почувствовал себя хорошо. Сломанная рука, конечно, оставалась проблемой, но уже не той, что напоминает о себе каждый миг.

– Фил. Связь с базой.

– Связь отсутствует.

– Тогда нужно передать голосовое.

Камень Часть 2/2

– Нет. Идем дальше.

– Ты не поднимешь их завтра. Посмотри на Андрея.

Андрей с трудом передвигался, натерев бедра до крови. Он стал бледен. Лоб покрылся бисером пота.

– Пройдем деревню и остановимся.

На остаток пути это был единственный населенный пункт, поэтому никто не стал забивать себе голову названием.

– До нее еще четыре километра.

– Значит, не скулим и идем.

***

Вся улица деревни была заполнена истуканами. Они высохли и превратились в мумий. Они не источали почти никаких запахов. Некоторые из них лишь отдаленно напоминали людей и походили больше на деревья. Солнце почти село. Открытые двери домов манили путников в свою прохладу. Город-призрак медленно наполнялся вечерними звуками.

Егор, Кулай и его сын отстали, чтобы набрать воды, и теперь с трудом перемещались, нагруженные бутылками и флягами. В одном из дворов обнаружили колодец, который не успел высохнуть. На разговоры силы не тратили. Да и говорить было не о чем. Поход вымотал их. Отвыкшие от долгих переходов ноги, налились ртутью. Подошвы горели в адском пламени.

Над небом повисла медальоном цвета охры луна. Зажглись мерцающие точки звезд, безразличных к происходящему на микроскопической планете в сотнях и миллионах световых лет от них ужасу. На западе догорала ядовито-красная линия заката.

Они вышли из деревни и побрели дальше. За спиной послышались первые хрипы вопивших, почуявших вонь человека.

***

Он проснулся ночью от беспокойных голосов. Сел и уперся головой в крышу палатки. Спереди тускло светился треугольник входа. Увидел чьи-то ноги, а затем почувствовал вибрацию.

Егор едва не взвыл от боли в одеревеневших ногах, когда двинулся вперед. Сбоку кто-то зашептался. Женский голос. Он не сообразил, кто – вечером просто лег сбоку к остальным.

Снаружи все молчали. Кулай стоял с винтовкой наперевес. Земля снова завибрировала, и по полю гулко разнесся тяжелый стук.

Чудовище было огромным, с пятиэтажный дом, и совершенно нелепым. Оно передвигалось на веренице ног, как насекомое. Длинная шея изгибалась дугой и, казалось, с трудом удерживала вес головы. Хребет украшал неровный ряд шипов. Вокруг кружили птицы – наверняка тоже гигантские, но выглядевшие мелкими рядом с исполином. Следующий шаг отдался вибрацией в земле. Чудовище подняло голову кверху и взвыло.

Жена Кулая перекрестилась.

– Что ж это такое? – спросили за спиной.

– Конец это, – выплюнул Андрей раздраженно. – Конец.

Издалека все еще были слышны голоса вопивших из деревни, но на востоке уже зажегся рассвет.

– Поднимай всех, – коротко бросил Кулай. – Может, и наверстаем, коли сейчас выйдем.

***

Шли быстрее. Молчали, понурив грязные головы. Солнце скрывали тучи, поэтому так не пекло.

Егор думал о Лизе. Он уже пожалел, что не взял таблетки. К черту это все. У мира появился новый хозяин. Ночное чудище доказало, что в борьбе нет смысла.

***

Ближе к вечеру на них напала стая слепых собак. Шерсть на боках их облезла, скаталась в грязные комья. Каждое животное облепили какие-то паразиты, похожие на слизняков. Они лоснились, переливались, выкачивая кровь и изгибаясь. Зубы большинства собак выпали. Животные щерились беззубыми пастями. Они рычали, скулили и тявкали.

Пришлось стрелять, потому что собаки оказались очень настырными. Первый выстрел не напугал, а даже придал им смелости. Огромный дог, которого в прошлой жизни наверняка обожал хозяин, вцепился остатками зубов в рюкзак с запасами. Когда Егор воткнул нож ему в бок, бросились и остальные.

Собаки не отставали, пока последняя из них не упала, тихо взвизгнув, прошитая пулей.

Драка вымотала их окончательно. Андрей, бодрый вначале, так как заклеил натертые места пластырем, выл не переставая. Умолял сделать привал. Остальные не возражали. Лишь Кулай шел вперед, и им приходилось идти следом.

Сбоку возвышались сорняки с человеческий рост и мелкие: полынь, конопля, осот, вьюнки, вейник, лебеда, сурепка. В воздухе висел горький запах, от которого хотелось пить. Они обошли поле и приблизились к лесу.

– Давайте, ребят, – умолял Кулай. Он охрип за день. Вода снова была на исходе. – Еще совсем немного.

«Совсем немного» растянулось на бесконечно долгие часы. Они перебирали ногами, но расстояние не уменьшалось. Шаги стали совсем уж короткими. Кто-то со стороны наверняка принял бы их за зомби перестрелял, если бы увидел.

Егор вспомнил слова Андрея: «Они не знают, что одержимы, и считают себя обычными людьми». А что если все действительно так? Вдруг они давно превратились в чудовищ, но не успели понять этого? Воображение нарисовало Лизу, сосущую кровь из маленькой ранки, пока он спит.

Егор отмахнулся от этих мыслей, как от назойливой мухи, и продолжал идти.

***

До лагеря оставалось два километра. Кулай остановился. Он сбросил рюкзак с плеч и стал рыться в его недрах. Достал рацию.

– Прием, – прохрипел он, нажав кнопку сбоку.

– Прием! – отозвался бодрый голос с помехами. – Добрались?

– Почти. Через час будем. Мы с трудом идем, друг. Вода закончилась. Если сейчас не попьем, придется нести кое-кого на руках, – он посмотрел на измученного Андрея.

– Извини, – после недолгого молчания ответили с той стороны. – Темнеет. Мы не станем никого посылать с водой. Придется покрепиться. Тут уже отдохнете.

– Я понял, – Кулай подарил обреченную улыбку пустоте.

– Поторопитесь. Скоро совсем стемнеет. Приведете еще крикунов.

– Хорошо. До связи, – он опустил руку с рацией и схватил рюкзак.

***

Когда-то здесь был летний лагерь. Обветшалое здание облупилось от возраста. Детская площадка с проржавевшими качелями могла бы стать замечательной декорацией к фильму ужасов. Безжизненные окна заколотили листами фанеры. Вокруг лагеря щетинился забор, коронованный спиралью колючей проволоки.

– Калитка открыта, – сказал Кулай.

Егор тяжело вздохнул. Уже почти стемнело, и идти было некуда.

– Это тот лагерь? – спросил Андрей.

Кулай не ответил. Он достал рацию.

– Прием.

– Прием! – ответили мгновенно. – Вы здесь?

– Почему у вас открыта дверь?

– Что? – удивился мужчина на той стороне. – Как открыта?

– Где часовые?

– Подожди. Стойте там. Я сейчас выйду. Вы точно сюда пришли?

– Детский лагерь «Орленок» возле Черенков.

– Все правильно. Ждите.

Кулай сунул рацию в рюкзак и перехватил винтовку. Егор достал пистолет и отодвинул язычок предохранителя.

– Что происходит? – спросил Андрей.

– Заткнись, – прошипел Кулай в ответ.

Он достал из кобуры пистолет и протянул рукоятью вперед сыну.

Дверь ветхого здания со скрипом распахнулась. На крыльцо вышел перекошенный человек. Голова его повисла под нелепым углом. Руки, согнутые в локтях, торчали в стороны, как у пораженного церебральным параличом.

Кулай вскинул винтовку и прильнул глазом к прицелу.

Обитатель лагеря что-то бормотал себе под нос.

– Не стрелять, – прошептал Кулай. – Только ножи.

Мужчина подошел к калитке и несколько долгих мгновений оставался стоять на месте. Затем развернулся и пошел обратно. Через минуту после того, как он скрылся в здании, рация зашипела.

– Прием. Ты меня слышишь?

Кулай взял прибор.

– Прием.

– Вы точно что-то перепутали. Я спросил у караульных. Они никого не видели.

Дурак или зомби? Да какая теперь разница? Все впустую.

Егор шагнул к лагерю.

– Ты куда?

– Ты ведь не собираешься стоять тут всю ночь? Я разведаю. Если через пять минут не выйду, прячьтесь.

Весь двор был усеян трупами. Десятки человек валялись в самых нелепых позах у стен. Тут же стояли и упыри. Почуяв запах, они стали хрипло дышать. Стояла жуткая вонь. Под ногами кишели черви, в воздухе роились миллиарды мясных мух.

Егор зашел на крыльцо и потянул дверь. В лицо ударил густой будто сопли воздух, пропитанный смертью и гноем. Егор закашлялся. Он вытянул руки с пистолетом и сказал в темноту:

– Эй!

Кто-то булькающе засмеялся. Из недр приближались шаги. Егор снял с пояса фонарь. Тусклый луч разбился о дальнюю стену, исполосованную багрянцем. Сзади послышался шепот. Егор обернулся и увидел Кулая.

– Надо валить, – сказал тот.

В пятно света паучьей походкой вошел обитатель лагеря.

– Ах вот, вы где! – голос был радостный, вовсе не безумный.

Вместо глаз на лице зияли две дыры. Из сломанного носа текла кровь, образовав на груди черное пятно.

– Да, мы пришли, – ответил Егор и сделал шаг назад.

Дверь захлопнулась. Через мгновение снова открылась, и гостеприимный хозяин, улыбаясь, вышел навстречу.

– Я сказал, чтобы вас запустили. Ты и есть…

Кулай не дал ему договорить. Лезвие ножа вошло под подбородок с чавкающим звуком. Обитатель рухнул на землю.

– Нужно найти, где переждать ночь, – сказал Егор.

– Да, – Кулай кивнул. – Воды добудем только.

– Там? – Егор кивнул на здание.

– Ага.

Тусклый круг света шарил по окровавленным стенам, потолку, покрытому черной плесенью, полу, усеянному трупами – женскими, мужскими, детскими. Лагерь действительно был. Трупы не успели окончательно разложиться, а значит, не так и давно они пытались выжить тут.

Они пробрались через несколько сквозных комнат и оказались в коридоре. Двери по обеим сторонам коридора были распахнуты настежь.

– Твою мать, – прошептал Кулай. – Тут холодно.

Он взвыл, когда за спиной раздались уверенные шаги. Луч фонаря выхватил черный силуэт. Кулай взвизгнул, когда его подбросило к потолку. Голова врезалась в бетонную преграду, раздался хруст ломающегося позвоночника, и Егора облило кровью.

Когда его яремную вену прокусили, он понял, что существо не просто так боится: оно тоже состоит из плоти и крови. А разве могло быть иначе? Зачем ему еще питаться людьми?

Теряя сознание, он слышал топот десятка пар ног и вожделенные крики его детей.

***

Егор чувствовал сердцебиение людей. Глаз у него давно не было, да они и не к чему, в общем. Глаза – это боль, которой и не снилось в аду. Существо, засевшее в нем, начинало ерзать в голове, выжигаемое ультрафиолетом. От этого мука становилась невыносимой. Даже отраженный от ночной луны солнечный свет заставлял его вопить.

Хозяин прятался где-то за спиной. Сам он не мог ни видеть, ни чувствовать, поэтому нуждался в людях. Он появлялся лишь тогда, когда был уверен, что добыча никуда не уйдет. Любое появление в мире причиняло и ему боль и забирало силы.

Егор слышал, как Кулай бормочет что-то в рацию. На той стороне ничего не было. Помехи и бесконечно шипение. Однако Кулай продолжал искать. Когда хозяин сыт, боль отступает.

С каждым рассветом он умирал для того, чтобы возродиться после заката подобно Фениксу, для поисков новых людей. Они все так делали. Боли становилось все больше, а людей – все меньше. Рядом с ним брел сын Кулая. У них на двоих был один хозяин, поэтому Егор знал все мысли мальчугана. Подросток молил о смерти и, кажется, уже совсем потерял рассудок.

Егор вопил по ночам, теряя силу. С каждой ночью ему становилось все сложнее покидать место, на котором он простоял весь день. Он и сам молился. Молился о том, чтобы, иссохнув, его мозг перестал мыслить.

***

Он уже почти умер. День должен был вот-вот войти в свои владения. Мышцы стали деревянными, а от воплей связки не работали. Он почувствовал сердцебиение совсем рядом. Попробовал крикнуть хозяину, но понял, что бесполезно. На рассвете он не появится, а значит и боль никуда не денется.

Шаги приблизились к нему. Он услышал голос. Кто-то просил прощения. Женщина.

Раздался выстрел, и Егор почувствовал, что сын Кулая умер. Хозяин дернулся, причинив новую боль.

Шаги подошли ближе. Егор почувствовал запах. Это была жена Кулая. Он и забыл, что троим из их группы удалось сбежать.

Женщина простояла с минуту напротив, а затем развернулась и пошагала прочь.

Он бы завопил, если бы смог. Хотя бы для того, чтобы привлечь внимание. Испугать. Но шаги неумолимо удалялись, пока совсем не затихли.

Он бы засмеялся, если бы смог. Сквозь слезы. Истерично. Сквозь боль.

Он бы разревелся от горькой обиды, если бы смог. Не за себя, нет. Он вспомнил, как стоял истуканом перед мумией сына, а потом развернулся и ушел. Сынок!

Он бы умер по-настоящему, если бы смог.

– И чего? Не выносили ведь еще.

Он замер и прислушался. Морщинистый лоб сморщился еще сильней.

– Эт чего? – спросил он и подошел к окну.

– Не знаю, – ответил Егор. – Сломался.

– Ну тебя, – дед высунулся в окно. – Орет, поганец?

– Ага.

Дед стал креститься щепотью коротких костлявых пальцев.

– Малец?

– Ты, дед Миш, – старый пень, а слух у тебя как у собаки.

– Был бы глух, помер бы давно, – проворчал дед в ответ.

Егор подавил зевок. Из-за стены послышалось бормотание. Жители лагеря просыпались. Дверь скрипнула, и в комнату вошел Алешка, сын Кулая. На мальчике было лишь трико. Он почесал лохматую голову, зевая.

– Батя встал? – спросил Егор.

– Да, с мамкой говорят уже.

– Позови его, – и добавил: – Сам матери помоги. Мне с отцом с глазу на глаз поговорить нужно.

Алешка не обладал присущим всем подросткам качеством – любознательностью. Может, поэтому и живой ходил до сих пор. Не сгинул, как большинство его ровесников. Он кивнул и вышел.

Кулай пришел через минуту. Уже одетый, держа ладонь на рукояти пистолета в поясной кобуре.

– Что случилось? – спросил он, но тут же замер.

Он нахмурился и подошел к окну.

– Вопит гад, – объяснил дед и снова перекрестился.

– Что за?...

– Не знаю, – ответил Егор.

Кулай посмотрел на винтовку с оптикой, прислоненную к стене у двери.

– Не оставляй тут, – проворчал он. – Сколько говорить можно?

Егор не ответил. Кулай схватил оружие за цевье. Дал знак следовать за ним. Егор протянул связку ключей.

В подъезде пахло сыростью и плесенью. Потускневший в последние дни луч фонаря выхватывал серые стены, углы ступеней, крошево бетона и пятна воды в трещинах. С углов сверху свисали комья паутины. С потолка осыпалась штукатурка. Переступая через консервные банки и груды мусора, они поднялись на два этажа выше. Мусор не убирали, чтобы было слышно, если кто-то все-таки проберется в дом.

Кулай остановился перед нужной квартирой и зазвенел ключами. Внутри было светло. Свежий воздух вскружил голову. Не запирая двери, они прошли в зал и остановились у окна. Под проржавевшей батареей были разбросаны окурки и фантики от конфет. Кулай вскинул винтовку и прильнул глазом к трубке оптического прицела. Долго вглядывался, водя стволом.

– Вон, – оружие замерло. – Черт, не видно почти.

Он протянул винтовку Егору.

В кружке прицела тот увидел кусты, траву, стволы деревьев, засохшего упыря – старого знакомого.

– Не вижу.

– Ну вот же. За кустом. Там только плечико видно.

Егор пожал плечами, и Кулай забрал оружие. Вновь стал у края окна и прильнул к прицелу.

– Какого черта? Только что он был там.

– Слышишь?

– Что, – Кулай отвлекся на мгновение.

– Тихо. Не вопит больше.

– И правда, – согласился Кулай. – И что это было?

– Да хрен его знает.

– Приспосабливаются?

– Не дай бог, – проворчал Егор.

– Угу, бог. Пойдем. Обошлось. Он подох, думаю – день светлый. Сегодня долго не спи. Ночью меняться будем, а завтра двинемся.

– Что, совсем плохо?

– Жратвы на пару дней. Потом лапу сосать будем.

Егор двинулся к двери. Его остановил голос предводителя уже в проеме:

– Это ведь мальчишка, да?

К горлу подкатило. Память живо нарисовала лицо Никитки.

– Не знаю, – честно ответил он. – Надеюсь, что нет.

– Как Лизка?

– Ревет. Как она может еще быть?

– Я деду скажу, чтобы не болтал. Тем более нужно валить отсюда, если мальчишка вернулся.

Егор едва подавил нахлынувшее желание и самому разреветься, проглотил вместе с комом в иссохшем горле.

– Пойдем завтракать.

– Не голоден, – сказал Егор и вышел из квартиры.

*

Лиза не спала, когда Егор вошел в отделенную шторой часть комнаты. Она не посмотрела на него, вонзив опустошенный взгляд в потолок.

– Привет, – он снял сапоги и поставил у стены.

Скользнул взглядом по пустой кровати Никитки. Прошла неделя с тех пор, как мальчишка сгинул, но постельное белье так и оставалось лежать скомканным.

Егор снял рубашку и повесил на ржавый гвоздь. Сел в кровать, провел шершавой ладонью по плечу Лизы.

– Сходи, позавтракай, – сказал он.

– Я не голодна, – бесцветным голосом ответила она и отвернулась к перегородке.

Егор лег. Спать не хотелось, хоть он просидел в карауле всю ночь.

– Мы уходим, – сказал он.

– Куда?

– В лагерь. Завтра.

– Почему завтра? – в ее голосе прозвучала горькая обида.

Егору нечего было ответить на непроизнесенный упрек. Лиза была одной из тех, кто предлагал выступить еще месяц назад, когда они только узнали о существовании лагеря. Когда Никита был еще жив. Однако всегда осторожный Кулай решил выждать хотя бы с месяц. До большого лагеря нужно было идти почти пятьдесят километров. Решили ждать конца июня, чтобы световой день увеличился, и не пришлось тратить на путешествие три дня.

Демократией в их лагере и не пахло, поэтому решение даже не обсуждалось. Все демократы давно сгинули, а те, что вернулись, стояли по ночам под окнами и завывали, выманивая из укрытий наиболее беспечных выживших. За их спинами между деревьями, между бетонными блоками, в канализационных люках, в полях с высокой травой прятались тени – и это самое страшное.

В лагере начали шептаться. Особенно радовался Никитка. Ровесников в лагере не было. Алешка, Кулаев сын, – не в счет. Он был на пять лет старше, а в отрочестве пять лет – это целая пропасть.

В лагере работали все, без исключений. Никитка пошел с матерью в опустевшее село в трех километрах. Собирали все, что могло пригодиться: лекарства, продукты питания, бинты, одежда, алкоголь, бытовой мусор вроде ножей, спичек, зажигалок, иголок, ниток.

Вернувшись, Лиза так и не смогла толком объяснить, что произошло. Тварь пряталась в одном из домов. Существо походило на собаку размером с теленка. С худощавого тела сползла шерсть. У животного не было глаз – главная особенность всех этих тварей. Тьме не нужны глаза. Те, кто превратился, избавлялся от них, воя от боли. Те, кто пришел из разлома, изначально не имели их.

Тварь сбила Лизу с ног, схватила Никитку и умчалась в лес под отчаянные крики.

Егора известие о смерти мальчишки повергло в шок. Никитка не был ему родным сыном, но за последний год мальчик заменил его. Лиза с тех пор почти не выходила из их тесного прямоугольника. Валялась целыми днями в кровати, ничем не интересуясь.

Егор чувствовал себя виноватым. В большом лагере ребенку не пришлось бы выходить наружу. Нужно было настоять на своем и сваливать из этого забытого богом дома, который вряд ли выдержит натиск тварей еще долгое время.

– Я не знаю, – сказал он и закрыл глаза.

Лиза повернулась к нему, провела тоненькими пальчиками по жесткой щетине. Щеки девушки впали. И без того худая, теперь она походила больше на узника концлагеря. Под огромными глазами и возле уголков губ обозначились морщинки. За неделю она постарела на несколько лет.

– Я не хочу никуда уходить, – сказала она.

– Хочешь остаться тут?

– Нет. Но и туда не хочу. Поэтому я останусь.

– Может, мы это обсудим? – он нахмурился.

– Нечего тут обсуждать. Смысла нет. Как нет смысла вообще во всем этом.

– Но…

– Я была беременна, – сказала она.

– Что? – Он сел в кровати и повернулся к ней.

– Чего ты на меня так смотришь? – Она улыбнулась, обнажив ряд серых зубов, будто говорила о чем-то будничном. – Ты ведь не думал, что я захочу рожать тут?

– И что ты сделала?

– Выпила таблетку. Жена Кулая выдала всем, кто в отношениях. Я думала какое-то время. Не хотела принимать. Но после… Никитки выпила.

Она беззвучно захохотала. Егор нахмурился. Лиза смеялась, но через мгновение лицо ее исказилось в плаче. Он обнял ее, прижал к себе, погладил по затылку.

– Ты все правильно сделала.

– Спи, – выдавила она. – Прости меня дуру. Я просто должна была поделиться.

– Ты и правда хочешь остаться? – спросил он.

– Да.

Егор закрыл глаза.

***

Ему снился разлом.

Катастрофа, хоть ее и ожидали, обрушилась на мир в одночасье. Сначала это были грибы, затем растения, а через год, когда аномалия усилилась, появились первые животные.

Монстры вытеснили жизнь из городов, затем взялись за деревни.

Ему снился его собственный сын, который умер почти сразу, после первых нападений вместе с матерью.

Егору удалось тогда пробраться в зараженный лагерь. Твари убили всех. Его сын стоял у входа в подъезд, уже высохший, рядом с мумией матери. Егор узнал своих лишь благодаря документам, найденным в кармане проросших сухой травой, покрытых плесенью джинсов жены.

Лесные твари использовали зараженных для охоты на выживших. Бывший уже человек подходил к лагерю и начинал молить о помощи. Растение поражавшее нервную систему, прорастало, превращая жертву в жуткое кричащее дерево. Сначала в воплях было что-то человеческое. Жалобы на адскую боль, страх, дикий ужас. Происходит это исключительно ночью. С рассветом в округе становится тихо как в пустыне.

Во сне вместо неизвестного мальца, чей голос он слышал на рассвете в карауле, был его сын. Егор стоял у подножья леса и смотрел на высохшую мумию, проросшую ветками с багряными листьями. Из открытого рта доносился жалобный хрип. Внезапно в пустых глазницах заалели два уголька глаз.

– Папа! – сказал мальчик давно забытым голосом.

Егор проснулся за миг до того, как к нему прикоснулась Лиза.

***

– Ты просил разбудить, – сказала она.

Егор сел. Шею ломило от неудобной позы. День начинался с головной боли. Он стал чесать ноги и живот. Душ в новом мире стал настоящей роскошью, поэтому чесались все. Сегодня зуд был особенно неумолим.

– Есть тут придется, – Лиза указала за спину большим пальцем.

На тарелке лежали кукуруза из консервной банки, немного тушенки, несколько сухарей и половина луковицы.

– Это последнее. Поэтому ешь тут, чтобы не пялились.

– Ты поела?

– Да, – она отвернулась.

Из-за стены доносились приглушенные возбужденные голоса.

– Что там? – спросил он.

– Не знаю, – она положила голову ему на колени. – Совещаются опять.

Он снова лег и стал водить пальцами по макушке Лизы. Волосы ее стали жирными, поредели. Кожа под ними шелушилась и покрылась перхотью.

Скрипнула дверь.

– Егор! – крикнул Кулай. – Ты встал? Мы ждем тебя.

– Сейчас!

Лиза встала.

– Поешь сначала.

– Потом. Не хочу спросонья.

Егор натянул штаны, ботинки, рубашку. Лиза остановила его возле перегородки, прижалась щекой к груди, опустив руки. Егор обнял ее, прильнул губами к волосам. Она подняла лицо, встала на носочки и прикоснулась сухими лиловыми губами к его губам.

– Не сиди там долго. Давай побудем вдвоем сегодня.

А ведь она действительно хочет остаться тут. Прощается. Он не стал ее отговаривать. Впереди еще целый день. Сейчас в голову приходили одни банальности. Ну что он может ей предложить там, в новом лагере? Счастливую жизнь? Может быть, легкую? А будет ли она легкой? Люди озверели. Иногда не знаешь, кому лучше попасться – монстрам на растерзание или так называемому человеку разумному? Они шли на свой страх и риск, не подозревая о действительных намерениях поселенцев большого лагеря. Может, она и права. Гораздо проще остаться тут. По крайней мере, двери в квартиры на последнем, пятом этаже стоят нараспашку. Подняться и разом все закончить можно в любой удобный момент.

– Хорошо, – ответил он. – Поешь.

Она промолчала, посмотрев на тарелку.

***

В общей комнате собрались почти все. На Егора устремили ничего не выражающий взгляд шестнадцать пар глаз. Голодные, лохматые, грязные, худые обитатели лагеря походили на средневековых крестьян. Несмотря на распахнутые окна, воздух пропитался терпким запахом застарелого пота, табачного дыма, мясных и рыбных консервов.

– А Лиза? – спросил Кулай.

Егор пожал плечами.

– Она не придет.

– Что за дурость? – возмутилась жена предводителя. – Я пойду, поговорю с ней.

– Не надо, – сказал Егор. – Я ей все объясню позже.

– Но…

Она встала и пошагала к спальням.

– Сядь, – спокойным, но властным голосом приказал ей муж. – Сказал ведь, что разберутся.

Если по вечерам из спальни Кулая и доносились горячие споры, то прилюдно жена никогда не перечила ему. Поэтому она села на место безропотно.

– Что решили?

Егор не нашел свободного стула и, кряхтя, уселся на пол, прислонившись спиной к стене.

– Решаем как раз, – ответил Кулай. – Завтра на рассвете тронемся. Есть несколько трудностей.

Егор перевел взгляд на бледного деда Мишу, затем снова на Кулая. Тот кивнул.

– Я дойду, – буркнул дед. – Тоже мне.

– Не дойдешь, – возразил Кулай. – Идти нужно два дня. В общей сложности почти пятьдесят километров. Мы и без того рискуем, ночуя в палатках. Но тут уж ничего не попишешь. Я не стану растягивать поход на три дня.

– И что ж ты предлагаешь? Бросишь тут меня?

– Можешь выйти с нами, но ждать тебя никто не станет. – Кулай обвел взглядом всех присутствующих, ожидая возражений. Их не последовало. – Поэтому я могу набросать карту. Полем ты не осилишь, поэтому пойдешь через город. Один человек не привлечет много внимания. И путь срежешь, и мы живы останемся.

– Всегда знал, что ты с говнецом, Кулай…

– Поэтому и жив до сих пор. Мы не станем рисковать целой группой ради тебя. Ты все равно не дойдешь. Можешь пойти, но, если отстанешь – это уже твои трудности. А будешь ныть – патроны у меня есть. Я добра тебе желаю, но нужно смотреть правде в глаза.

– Совсем оскотинились мы. – Дед отвернулся к окну.

– А мы и есть скотина.

За деда никто так и не вступился, и вопрос был решен. Дед в сердцах встал и пошагал к спальням, но на полпути передумал. Развернулся и снова уселся на свое место, но в полемику больше не вступал.

– Что там говорят? – Егор кивнул на рацию.

– Ждут, – ответил Кулай.

– Я бы никого не запускал на их месте, – сказал обычно молчаливый Андрей. Это был высокий и худой как жердь мужчина среднего возраста в мешковатой одежде, из-под которой торчали углы его тела. – Какой смысл им вообще кормить нас?

– Мы уже обсуждали это. Никто не станет нас кормить. По крайней мере, просто так. Каждую крошку хлеба придется отрабатывать. Но у них есть оружие и люди. Тут мы все равно подохнем. Не сегодня, так через месяц или два. Да какая разница? Итог один. А с группой людей, глядишь, и отвоюем себе местечко, где сможем спокойно жить.

– Да насрать им, сколько нас. Чем больше, тем лучше. Ты видел этих тварей? – вспылил Андрей. – А я видел! Ему все одно – что большая, что маленькая группа. Был я уже в подобном лагере. Эта тварь сидела в одном из нас. Он по ночам вставал и заражал остальных, пока они спали. Самое страшное – он не знал о том, что он – гребаный упырь. Когда эта тварь проявилась, было слишком поздно. Половина из нас была заражена. Он впустил эту дрянь в дом. Она перебила почти всех. Когда я вернулся с продуктами, он рассказал мне, как убил мою жену. Он ведь и потом все соображал. Умолял простить его. А я смотрел на пол, залитый кровью, и не мог ничего понять.

– Это невозможно, – вмешался в монолог Врач. – Если он вас заражал по ночам, то не мог не знать об этом.

В той, уже прошлой жизни Врач никаким врачом, конечно же, не был, и лишь отпускал в аптеке медикаменты. Новая жизнь заставила приспособиться и переквалифицироваться. У Кулая каждый житель приносил пользу. Когда врач примкнул к группе, он мало что знал. Пришлось осваиваться по ходу дела. В местной библиотеке они украли несколько десятков книг, по которым новоявленный лекарь и учился. Впрочем, относиться как к врачу к нему не стали, и подобные заявления всякий раз подвергали сомнению.

– Много ты понимаешь, – усмехнулся Андрей. – Забудь эти свои писульки. Это не болезнь. Болезнь ни черта не соображает, а эта тварь внутри – еще как. И они будут прятаться до тех пор, пока не настанет их время.

– Они остро реагируют на свет. Значит, и прятаться не могут.

– Ага, а еще егоровского пацана средь бела дня утащили.

Андрей перевел испуганный взгляд на Егора, потом на дверь и добавил:

– Извини.

Егор промолчал.

– Это ни о чем не говорит и ничего не доказывает. Просто мы столкнулись с последствиями катастрофы. Животные, как и мы, должны приспосабливаться под новые обстоятельства. Эволюция. Все, кто не приспособится, вымрут. Так всегда было и всегда будет.

– Забудь все, что было до, – продолжил Андрей. – Тут теперь новые хозяева. И им плевать на твою эволюцию.

– Ну все! – Кулай хлопнул ладонью по столу. – К чему ты вообще ведешь?

– К тому, что подозрительно это все. С чего бы им пускать нас к себе?

– Я неволить никого не собираюсь. Выход есть всегда: не идти.

– Все у тебя просто, – буркнул Андрей.

– А все и есть просто, – ответил Кулай уже спокойно. – Нет больше серого. Есть черное и белое. Белое – жизнь, черное – смерть. Ты либо с нами, либо нет.

– Может, обойдемся без философии? – попросил, сморщившись, Егор. – Давайте к делу уже.

– Будет дело, – кивнул Кулай и стал разворачивать карту.

***

– Я без тебя никуда не пойду, – прошептал Егор.

Несмотря на то, что время было раннее, они уже лежали в кровати. Лиза водила пальцами по его пыльным волосам. Из-за стен доносились гулкие голоса – по большей части ругань. Люди волновались и срывались на близких и вынужденных соседях.

– Пойдешь. – Егор не видел ее лица, но ему казалось, что она улыбается. – Они без тебя не смогут.

– Не смогут, – согласился он. – Как и ты.

– И я не смогу. И не буду.

Он повернулся и посмотрел на нее. Он ошибался. На лице не было и намека на улыбку.

– Не усложняй все. Все кончится через час после того, как вы уйдете.

– Но почему?

Глупый вопрос, за который сделалось стыдно. Он отвел взгляд.

– Я не хочу это обсуждать, – бесцветным голосом сказала она. – Это все, что у меня осталось – мой выбор.

Следовало спросить о себе, но он проглотил обиду. Меньше всего ему хотелось взывать к жалости.

– Я давно этого хотела, – она притянула его к себе, обняла за шею и прижалась губами к затылку. – Задолго до того, как умер Никитка. Все равно нам уже никто не поможет. Эти твари убили бога, а затем и человека.

– Еще ничего не закончилось, – буркнул он.

– Закончилось, Егор. В первый же день. То, что нас не убили тогда же – это всего лишь погрешность. Мы с тобой, Егор, – погрешность. Сотая доля процента. Случайность¸ – резюмировала она.

– Это… нечестно. Для меня ты никакая не погрешность. Ты – часть моей жизни. К черту их, всех без исключения! Если уж на то пошло, то мы никогда не были важны. Все вместе – да. Люди – да. Но не человек. И мы всегда боролись в одиночку. Ошибки целого роя. Для меня ты все.

– И все же я не хочу.

Она выбралась из-под него и подошла к тумбочке. Выдвинув полку, достала баночку с десятком пузатых горошин.

– Это не будет больно. Тут с избытком хватит на двоих.

Она подняла на него испуганный взгляд.

– Нет! Ты не подумай. Я сделаю это сама. Никого не будет рядом, – она слезно улыбнулась. – Не хочу, чтобы ты подумал, что я уговариваю тебя. Даже если бы ты предложил, я бы отказалась делать это вместе. Просто… я отдам тебе половину. Ты можешь сделать это, если захочешь, когда настанет твое время.

– Ты сошла с ума, – выдавил он.

– Нет, – она шумно шмыгнула носом и улыбнулась. По угловатой щеке сползла слезинка. – Как раз наоборот. Мы все давно уже мертвы, просто не понимаем этого.

– Что мне сделать, чтобы ты пошла со мной?

– Ничего. Просто прими это.

Они помолчали с минуту.

– Ты все же можешь что-то сделать для меня. В последний раз.

– Что? – он проглотил горький ком, застрявший в горле.

– Будь нежен со мной этой ночью.

***

Перед самым рассветом его разбудил Кулай. Предводитель вошел бесцеремонно, как и полагается предводителям.

– Что? – сонно шепнул Егор.

– Тс-с-с! – Кулай прижал короткий указательный палец к губам и шепнул: – Они пробрались в дом.

Егор вскочил, скрипнув кроватью, и стал натягивать башмаки, затем передумал и пошагал к дверям босиком.

Снаружи были слышны вопли. Десятки голосов звучали вразнобой, не прерываясь ни на минуту.

Кулай сунул Егору пистолет. Сам он стоял с обрезом. Андрей, карауливший ночью, прижимал к груди бесполезную в подъезде винтовку с оптикой. В глазах его читался дикий ужас. Кулай знаком велел ему молчать. Они подошли к двери и прислушались.

Металлический стук, судя по ощущениям, исходил снизу. Егор приложил ухо к прохладному полотну. Существо снаружи, что-то бормотало себе под нос. Внезапно сверху грохнуло. Существо бросилось к лестнице. Егор отчетливо услышал шлепанье ног по бетону, пронесшееся мимо двери.

Какое-то время никаких звуков не доносилось. Егор осторожно оттянул затвор, досылая патрон в патронник. Сердце стучало где-то под кадыком. Посмотрел на Кулая. Тот махнул головой в сторону подъезда: «Нужно проверить». Егор покачал головой.

Затем раздался стук в дверь. Так могли постучать несколько лет назад, когда законы природы еще не свихнулись окончательно: спокойно, и даже настойчиво, будто почтальон принес важное извещение.

Сквозь щели просочились запах сырой тины и холод, покрывая мраком, будто инеем, все вокруг.

Очередной стук заставил Егора вздрогнуть. Он стиснул зубы, поднял пистолет и приставил к двери на уровень груди.

– Он не войдет, – шепнул Андрей.

Кулай резко повернулся к нему и приставил палец к губам.

Существо за дверью зашипело и стало барабанить. А потом раздался протяжный вой. Тоскливый, утробный, низкий, будто там стоял великан. В тон ему завыли истуканы с улицы. Егор механически приподнял ствол, решив, что грудь исполина находится выше, чем он предполагал.

Лишь бы не устроили истерику, подумал он о сожителях. Он знал, что каждый из них прошел через свой собственный ад, прежде чем попал сюда. Значит, должны сообразить, должны молчать.

Андрей был прав. По каким-то причинам твари не заходили в жилые помещения. Оттого их и прозвали упырями. Главное, дождаться рассвета, а до него оставалось недолго.

Существо перестало барабанить по двери, и помещение заполнила оглушительная сонная тишина, нарушаемая лишь боем сердца и пульсацией в висках.

Шаги пошлепали по бетонным ступеням наверх.

***

Детский голосок продолжал вопить, несмотря на ясное утро.

Выходили молча. Жена Кулая размазала сопли по щекам и уколола Егора острым ненавидящим взглядом из-под неухоженных бровей. Перед выходом она устроила истерику, отказываясь уходить без Лизы.

Егор тоже не хотел. Грязные вонючие костлявые спины, толкающиеся в дверях, говорили об одном: Лиза права: нет в этом смысла. Ни сегодня, когда на горизонте рябит слабая надежда, ни потом, даже если надежда себя оправдает.

– Тоже устроишь мне концерт? – спросила она, пряча взгляд в пол, когда они остались вдвоем.

Егор покачал головой.

– Тогда иди. Вам нельзя задерживаться.

– Это без малого пятьдесят километров, – пробубнил он. – Невесть что. Три года назад это был час езды максимально.

– Не тяни.

– Если передумаешь, дай мне знать. Подожги дом ночью. Заберись на крышу девятиэтажки, – он указал направление, – и устрой на крыше пожар. Там перед входом много покрышек. Дым я увижу. Буду смотреть каждый день. Я вернусь за тобой. Одному мне понадобится день.

– Хорошо, – она кивнула. – Иди. Они ждут.

Он потянулся к ней, но она отвернулась и не позволила себя поцеловать.

– Иди.

***

Он шел за отрядом в тридцати шагах. Хотелось обернуться, посмотреть в окно квартиры, в которой они жили с прошлой осени, увидеть Лизу в последний раз. Он с трудом сдерживал порыв. Слез не было. К чему эти сопли? Она сделала свой выбор, и Егор уважал его.

Седые, покрытые сетью паутины, кроны деревьев остались сбоку. В их тени трещали новые обитатели: слепые птицы, мириады пауков и насекомых. В густом болотном воздухе висел запах тухлятины и шерсти.

Шли по тропинке, огибавшей лесополосу. В поле соломенными чучелами стояли упыри. Вокруг дома их собралось четырнадцать – они давно подсчитали всех. С троими из них Егор был знаком лично: две женщины, погибшие в одной из вылазок, и молодой самоуверенный парень, решивший, что одному выжить будет куда легче. Он вернулся уже на второй день и вопил так, что обитатели лагеря и сами стали выть от безысходности, умоляя Кулая пристрелить бедного парня.

Четверо стояли на тропинке, и группа людей старательно обходила истуканы. Женщины отворачивались, стараясь не смотреть на одеревеневшие, почерневшие безглазые лица. Из глазниц торчала пучками розовая трава, напитавшаяся кровью и плотью. Застывшие в самых нелепых позах, они мало чем походили на людей, коими когда-то были. Их и узнавали-то исключительно по прогнившей одежде. Рты их походили на бездомные ямы. Застывшие в немом крике, они ждали заката, чтобы завопить теперь по-настоящему. От упырей несло плесенью, грязью и протухшим мясом.

Избавиться от них не составило бы особого труда, да только толку это не принесло бы. Скорее даже наоборот. Хорошо, если на смену им придут новые. В лесу обитали существа гораздо опаснее упырей.

Пройдя километр, они увидели Никитку.

Егор заметил смятение в группе и подошел ближе. Кулай достал пистолет. Он смотрел на кустарник покрытой слоем паутины малины. Перевел взгляд на Егора. Из куста доносились стоны и невнятное бормотание.

Внутри все сдавило, когда он понял, кто перед ним. Мальчишка был в сознании. Дневной свет не сковал его движения, и Никитка прятался от жалящих лучей в слабой тени. Лицо его почернело. На лохматую голову налипли мелкие ветки, листья и грязь. От глаз он не избавился. Радужную оболочку окаймляло лиловое матовое кольцо. Зрачки сузились в микроскопические точки. Из шеи был вырван огромный шмат. Кожа вокруг раны посинела, пошла по телу черными молниями.

Мальчишка взвыл, увидев людей, и попытался спрятаться в кустах еще глубже. Из горла полился клокочущий вой. Он боялся.

– Что будем делать? – спросил Кулай, обращаясь к одному Егору. Тут же добавил для остальных: – Вы идите вперед. С тропы не сходите.

Он засунул пистолет в кобуру и достал охотничий нож.

– Я не смогу, – сказал Егор, когда группа отошла на сотню метров.

– Пацана жаль, – Кулай потер нос тыльной стороной ладони. – И Лизку. Не дай бог, он придет к ней ночью.

Егор не ответил. Зачем? Кулай и без того понимал, почему она осталась. Об этом не говорили вслух, но понимали все. Просто обманывали себя мнимой заботой о Лизе.

– Иди тоже вперед. Я все сделаю.

Егор, не ответив, пошагал вперед. В десяти метрах он остановился и обернулся. Кулай все еще стоял на месте. Заметив взгляд Егора, он двинулся вперед, держа нож перед собой. Мальчишке удалось закричать, но крик тут же захлебнулся, прерванный несколькими глухими ударами.

Кулай вышел. С острия ножа капала кровь. Грудь, живот и ноги покрыли глянцевые багряные пятна. Руки дрожали.

– Бабы выть будут, – сказал он, поравнявшись с Егором.

Он снял окровавленную рубашку, скомкал и стал вытирать руки, нож и бедра. Бросил комок в кусты, посмотрел на ладони.

– Руки липкие теперь.

***

После обеда они разошлись с дедом Мишей. Ему следовало идти через город. К этому времени он уже стонал, жалуясь на артрит, боль в ногах и спине, прихрамывал. Кулай задержался, в который раз показывая на карте лагерь. Дед кивал обреченно, будто заранее знал, что не дойдет. В этом он был, скорее всего, прав. От города до лагеря нужно добираться около двадцати пяти километров. Даже если он выживет ночью, то идти ему нужно весь день в хорошем темпе, а значит, и ночевать придется в чистом поле одному.

Кулай догнал их быстро. Они шли через поле, заросшее колючкой. Ноги то и дело проваливались в рыхлую землю и застревали в многолетнем слое жухлой травы. Они отставали от графика. К обеду поле должно было остаться далеко позади.

Сбоку возвышались к небу четыре трубы завода – единственные признаки цивилизации неподалеку. Солнце нещадно палило, и спины людей покрылись липким потом. Палатки все чаще передавались друг другу. Некоторых уже пошатывало.

– Нужно идти быстрее, – сказал, задыхаясь, Кулай.

Пустынное скоростное шоссе шло вверх, поэтому легче не стало. Подошвы горели. В воздухе пахло травой и плавленым асфальтом. Вокруг них образовалась туча мошки. Сначала путники не замечали этого, но вскоре идти стало совсем невозможно. Насекомые залетали в уши, в нос, в глаза. От их укусов чесались все открытые участки тела. Кисти, шеи, лица покрылись красными пятнами и волдырями. У нескольких мужчин изменилась походка. Они натерли бедра. Соль разъедала кожу. Они стонали и продолжали идти.

Вопли Часть 2

***

Она бы так и сделала, если бы не несколько «но».

Она непременно уехала бы, но она проспала. Не успев собрать вещи, Агата почистила зубы и побежала к машине. Уже подъезжая к зданию университета, поняла, что придется вернуться за вещами.

Она уехала бы и без вещей, но весь день ее мучило чувство стыда за произошедшее ночью. Ей необходимо вернуться хотя бы ради того, чтобы извиниться перед теткой. А если придется, то и перед Пшемеком.

Очередным «но» было чувство долга. Нужно попрощаться и поблагодарить хозяев за то, что приняли ее.

И она вернулась.

Туман обволакивал нижнюю часть замка и полностью скрывал от глаз пристройку. Но сквозь молочную белизну просачивался свет синих и красных проблесковых маячков.

Агата подъехала к замку. Возле главных ворот стояла полицейская машина, а рядом с ней «скорая».

Он что-то сделал с теткой, пронеслось в голове.

Агата вышла из машины. Тетя Маля стояла у дверей в компании мужчины лет сорока в строгом костюме и блокнотом в руках. Вид у нее был, мягко говоря, потрепанный. Мужчина повернулся к Агате и спросил о чем-то тетку. Та представила племянницу незнакомцу.

– Что случилось?

– Зайди в дом, – ответила тетка.

– Что-то произошло?

Тетка почернела в лице. Опустив взгляд, она пробубнила:

– Пшемека убили. Зарезали.

– Что?

– Зайди в дом, я сказала!

Из ворот замка двое молодых парней в дождевиках вынесли носилки с телом. Агата замерла. Тело не принадлежало Пшемеку. Стройная фигура различалась даже под тканью простыни. Агата подошла к микроавтобусу и увидела еще одно тело. Она узнала в синем лице молодого рабочего, симпатичного парня, часто улыбавшегося ей при встрече. Парню перерезали горло.

Голова закружилась. Один из полицейских в форме схватил ее за локоть, прикрикнул и грубо оттолкнул в сторону. Человек в костюме вступился за Агату и отвел ее к дому. Через минуту вынесли тело Пшемека. Тетя Маля, прикрывая рот руками, замычала коровой.

Оказалось, что человек в строгом костюме разговаривал по-русски. Его звали Рафал. Фамилию его Агата не смогла ни запомнить, ни даже выговорить. В школе Рафалу приходилось учить русский. Те немногие познания, которыми обладала в польском Агата, тоже принесли пользу.

По мнению Рафала произошла драка. Рабочие наткнулись на захоронение и не смогли поделить найденный клад между собой. Отрабатывалась версия четвертого участника драки, но не исключалось, что все стороны сложили в ней головы. Агату допросили. Она рассказала, о прошедшей ночи. Вскоре полицейские ушли.

Тетка закрылась у себя в комнате. Агата не посмела оставить ее в такой момент, но и докучать своим присутствием не стала. Она приготовила суп с курицей.

Тетка отослала Агату прочь, когда та зашла с дымящейся миской. Агата увидела знакомую пластину на подушке со стороны Пшемека и нахмурилась. Тетка перехватила ее взгляд и поставила серебряную плату на полку. Выглядела она довольно бодро, хоть и потрепано. Взъерошенные волосы торчали во все стороны, придавая ей вид сумасшедшей старухи из фильма ужасов.

– Если вам что-нибудь будет нужно, я – в комнате.

– Иди, – безразличным тоном ответила тетка.

– Поешьте. Завтра тяжелый день, – Агата поставила миску на комод.

***

Вечерело. Агата курила прямо перед домом, не боясь более попасться на глаза тетке. Все равно та не обращала на нее никакого внимания. На голову приземлилась первая крупная капля. Выкинув окурок подальше, она зашла внутрь.

Тишину дома разрушали лишь редкие всхлипы тети Мали. Агата подошла к двери и хотела постучать, но не решилась.

Она приготовила крепкий кофе и заперлась у себя.

Полицейский ничего не сказал о том, можно ли ей уезжать отсюда, а сама она не додумалась спросить. От этой мысли Агата похолодела. А если придется проторчать тут еще несколько недель?

Из комнаты тетки вдруг послышался смех. Агата прислушалась. Смех повторился, сопровождаемый какой-то фразой.

Агата вышла из комнаты и включила свет в коридоре. Возле двери к тетке она прислушалась. Из комнаты доносились шорохи и звук шагов. Пересилив страх, Агата постучала и повернула ручку.

Тетка лежала в кровати совершенно голая, раскинув руки и ноги в стороны. Увидев племянницу, она села и улыбнулась. Ее груди, похожие на использованные презервативы, повисли на складках живота. Тетка раздвинула ноги, явив миру свое женское начало.

Агата схватила халат со стула и накинула тетке на плечи. Та разрыдалась. Схватив племянницу, она принялась душить ее в объятиях.

– Это я виновата, – сказала она. – Я.

Агата с трудом высвободилась и села рядом на краешек кровати.

– Я убила его, – она хихикнула, прикрыв рот тыльной стороной ладони.

– Что?

Вопрос повис в воздухе. Тетка растерла сопли по щеке. Она вдруг встала, схватила барельеф с полки и прижала к груди.

– Когда ты была маленькой, ты тоже чувствовала его.

– Кого?

– Ты видишь его рогатым мужчиной, да? Как тот? – она указала на полку.

Агата проследила направление взгляда и увидела, что пластина стоит там. Она посмотрела на тетку. В руках той был альбом.

Я сплю, пронеслось в голове. Опять сплю.

– Нет. Не спишь, – тетка снова хихикнула. В глазах ее мелькнул безумный огонек. – Твоя мама кричала на меня. Она думала, что я все выдумываю. Что я плохо на тебя влияю. Пугаю тебя. Ты его тоже видела. Но иначе. Что, мама сказала: ничего такого не было, да? – тетка засмеялась, обнажив ряд коротких серых зубов и десны. – Ты его видела. И сейчас тоже видишь.

– Кто он такой?

– Я ведь уже говорила тебе.

– Он опасен?

– Мне он ничего не сделал. Ты же видишь? Я живу с ним уже двадцать лет. Мы… мы любим друг друга.

– Я… я уеду, – выдавила из себя Агата. – Нет. Я… Я уезжаю сейчас же.

Тетка безразлично пожала плечами. Агата попятилась к двери, но что-то ее остановило. Над комодом висела фотография пятнадцатилетней давности. На ней были запечатлены Агата, ее совсем еще молодая мама, тетя Маля и Пшемек. В руках маленькая Агата держала знакомую пластину.

– Это сон, – сказала она. – Пшемека тогда еще не было. Не могло быть тут.

Тетка снова была голой. Она тупо поворачивала голову из стороны в сторону, похоже, ничего не видя перед собой. По подбородку стекали коричневые слюни.

Сверху раздался топот. Агата напряглась. Тетка ухмыльнулась и сказала:

– Не бойся. У нас нет чердака.

Агата вышла из комнаты и быстрым шагом направилась к себе. Она кинула чемодан на койку и стала сбрасывать туда все свои вещи, совершенно не заботясь о порядке. Сон. Это всего лишь сон, говорило сознание. Она не решилась ущипнуть себя, чтобы не убедиться в обратном. Внимание ее привлекло черное пятно над спинкой кровати. Подойдя ближе, она разглядела шматки плесени. Запах казался вполне реальным.

На столе глухо зажужжало. Агата схватила телефон.

– Агата, чеш. Это Рафал, – она узнала голос детектива. – Если кто-то стоит рядом с тобой, не подавай вида, что это я. Ты где?

– Дома, – осторожно ответила девушка.

– Только не пугайся. Тебе срочно нужно уехать оттуда.

– Что-то случилось?

– Некогда объяснять. Просто выйди. Не собирай вещей. Мы за ними вернемся. Садись в машину и езжай в город. Оттуда позвонишь мне.

– Что происходит? – не унималась она.

– Ты сказала, что Пшемек был вчера дома.

– Да. Но я только слышала. Не видела.

– Вот именно. Его не могло быть там. Его убили два дня назад. Я не знаю, кого приводила в дом твоя тетка, но она явно знала, что Пшемек не вернется.

Свет вдруг стал тусклым и холодным. Он здесь. Он снова здесь. Неужели она опять спит?

– Мне кажется, что тут кто-то есть, – продышала она в трубку.

Рафал ничего не ответил. Похоже, он сбросил звонок. Нет, не сбросил. Экран телефона начал мигать, а через мгновение умер. Он и не звонил ей. С чего бы? Агата вжала боковую кнопку, но безрезультатно. Внезапно мобильник похолодел и покрылся сначала конденсатом, а затем коркой льда. Агата вскрикнула и бросила его на кровать.

Сердце дробило где-то под подбородком, мешало дышать. Живот скрутило от дикого ужаса. Рогатый не позволит ей выбраться из своего логова. Он заметил ее, а значит, не отпустит. По крайней мере, живой.

Оглушающая тишина ввинчивалась в уши. Агата отчетливо слышала пульсирующую кровь в висках. Лоб покрылся холодной испариной. Она бросила короткий взгляд на телефон. Разумеется, никакой ледяной коркой покрыт он не был.

За дверью глухо скрипнула половица. А в следующее мгновение ручка повернулась. Агата бросилась вперед, толкнула дверь плечом и провернула ключ. Из-за шершавого дерева донесся тихий смех.

– Агата, солнышко, открой дверь, – вкрадчиво попросила тетка.

Агата, не ответив, приложила ухо к прохладному полотну.

– Открой дверь, потаскуха, или ты пожалеешь об этом, – все тем же заботливым голосом сказала тетка.

– Что вам нужно? – выдавила Агата.

Ручка двери стала дергаться. Тяжелые удары посыпались в дерево. Тетка взревела:

– Открой эту блядскую дверь, сука, или я выпущу твои кишки!

Агата попятилась. Она вновь схватила телефон, но не смогла включить его. Через несколько мгновений сообразила, что не слышит звуков за дверью. Неужели снова галлюцинации? Впрочем, долго гадать не пришлось. В соседней спальне хлопнула дверь, шаги приблизились к комнате Агаты, а когда остановились напротив, на дверь обрушился удар. На глади образовался бугорок. Следующий удар пробил полотно, и Агата увидела застрявший в дыре боек молотка. Тетка рычала.

Агата стала оглядываться в поисках оружия, но ничего не нашла. Кровать! Она бросилась к изголовью и толкнула громадину к двери. Удары продолжали сыпаться один за одним. Дыра стала больше. Если тетка сумеет просунуть руку, то кровать уже не поможет. И все равно Агата толкнула ее. Со страшным скрипом громадина сдвинулась на полметра и намертво встала, упершись в половицу.

Агата в один прыжок оказалась у стола, схватила вазу и швырнула на пол. Кактус отлетел в угол, а Агата наклонилась за глиняным осколком. Она не была уверена, сможет ли ударить, да и оружие не внушало уверенности, и все же она выставила руки вперед и стала ждать.

В двери уже появилась дыра размером с кулак. Тетка просунула руку. Острые щепы оставили несколько рванных полос на дряблой коже. Из ран тут же засочилась кровь.

– Я тебе покажу, сука! – рычала тетка. – В моем доме! Паскуда! Он мой! Мой! Мой! Мой! Я с ним с самого детства.

– Я уеду! – закричала Агата в ответ. – Я уеду. Я ведь и собиралась.

Тетку слова племянницы не убедили. Она продолжала шарить рукой, пытаясь дотянуться до ключа. Агата бросилась вперед и, остановившись у двери, нерешительно ткнула глиняным уголком в запястье. Тетка завизжала, но не отступилась. Рука тянулась к ключу. Тогда Агата перехватила осколок и ударила, что было силы. Угол рассек кожу, жировую прослойку, мышцы и уперся в кость. Из страшной раны мгновенно хлынуло багрянцем. Тетка завопила. Она попыталась вырвать руку, но та застряла в слишком маленькой дыре. Тогда она навалилась на дверь всем весом. Дерево затрещало, и через мгновение дверь распахнулась. Агата отпрянула и упала, выронив осколок.

Тетка мало чем походила на человека. В залитой кровью ночнушке, лохматая с больными пожелтевшими глазами она напоминала зомби из дешевого ужастика. Она в один прыжок оказалась у Агаты и размахнулась молотком, который так и не выпустила из рук.

Внезапно она замерла. Мгновение в комнате царила абсолютная тишина. Агата прикрыла лицо рукой. Вдруг тетку подбросило к потолку и швырнуло на пол с такой силой, что лицо смяло, а череп хрустнул, словно яичная скорлупа. Агата уловила движение в дверном проеме, перевела взгляд, но никого не увидела. Она разревелась.

Ей понадобилось несколько минут, чтобы хоть немного прийти в себя. Она встала и осторожно обошла труп, вокруг которого уже образовалась лужа. В соседней комнате что-то рухнуло на пол. Агата подавила крик и побежала к выходу. Прохлопала себя по карманам и, убедившись, что ключ от машины на месте, рванула ручку двери.

Ее начало трясти. Она почувствовала, как пальцы выворачиваются. Что-то мешало ей повернуть ручку. Чья-то рука, холодныя как лед, потянула за волосы обратно. Воздух исчез. Глаза девушки закатились, а изо рта потекли слюни. Между ног стало тепло.

Агата рухнула на пол и, парализованная, долго смотрела на то, как ноги рогатого бога шагают в ее сторону. Кроме того она видела качающийся в петле под потолком труп тетки. По щеке скатилась обжигающая слеза. Могильное дыхание возле самого уха заставило ее закрыть глаза. Чудовище коснулось ее шеи. Холодные пальцы, оставляя след из мурашек, отметили пунктир на карте тела.

Уже теряя сознание, Агата все твердила себе о том, что это сон. Кошмар. Как и все в этом проклятом доме.

***

Рафал говорил по-русски довольно сносно, но в этот раз беседа велась с переводчиком. Это был тучный круглолицый мужчина среднего возраста в сером костюме. Его лоснящийся гладковыбритый подбородок резко пах одеколоном «Canabis» и вызывал у Агаты рвотные позывы. Переводчик, навалившись на ее плечо, шептал в правое ухо безлико и синхронно. Акцент у него был чудовищный, но, нужно признать, он знал свое дело.

Дима занял стул позади. Он сидел со скучающим видом и стучал ногтями по сидению.

Агата же не сводила глаз с серебряного барельефа, лежащего под рукой полицейского.

– Меня попросили поговорить с тобой. Доктор сказал, что ты никому больше не доверяешь.

Пауза, вероятно, предполагала ответ девушки, но Агата промолчала, спрятав взгляд в пол. Рафал продолжил.

– Очень важно, чтобы ты поняла все, что произошло в том доме. Для тебя важно. Для того, чтобы ты могла и дальше нормально жить своей жизнью. Я понимаю, что сейчас тебе тяжело поверить в простое рациональное объяснение произошедшему, но оно есть.

– И какое же? – в голосе девушки проскользнула неприязнь. Переводчик открыл рот, но Рафал покачал головой – он прекрасно понимал Агату.

– У меня есть заключение нескольких экспертиз. В том числе токсикологической.

– Токсикологической?

– Именно. Ты отравилась. Рабочие, когда копали, повредили трубы. Газ поступал прямо в твою комнату по канализационным трубам. Он и вызвал галлюцинации. Тебе следует обратить внимание на одну вещь: все твои… кхм… видения – они приходили… как бы это правильно выразить? Постфактум. Да. Ты ведь говорила еще раз с матерью?

– Да.

– И что она сказала?

– Она еще раз сказала, что не было никаких братьев-близнецов. А приехали мы туда погостить. Только я не понимаю, почему тетка тогда говорила об… об этом… существе? – она поежилась, вспомнив фигуру с рогами в темноте.

– Так и у нее все также происходило постфактум. Ты рассказала ей про этого так называемого демона, и она тут же вообразила себе его. Не забывай, что вы дышали одним с ней воздухом.

– А Пшемек? Что с ним?

– А вот Пшемека туда приплетать не нужно. Он, разумеется, тоже дышал им, но все-таки не так часто, как вы. Это были свои разборки, которые вообще не касаются того, что произошло в доме.

Рафал взял в руки серебряную пластину и повертел в руках. Осмотрев с каждой стороны, он протянул ее Агате.

– Возьми.

Агата поежилась. Дыхание перехватило. По позвоночнику от поясницы наверх прокарабкался страх и впился в затылок. Она отодвинулась назад.

– Ладно… – он положил барельеф на место и открыл папку. Взял верхнюю фотографию, встал и подошел к девушке. – Посмотри на это.

Снимок лег на стол перед Агатой. На нем был запечатлен стеллаж с сувенирами. Верхняя полка была заставлена несколькими десятками точно таких же пластин.

– Их уже не продают. Перестали из-за низких продаж примерно за год до твоего там появления. Один из них ты нашла в комнате своей тетки. Теперь ты понимаешь, что означает постфактум? Ты нашла сувенир и придумала своего монстра. Это стало детонатором для твоего воображения. Все, что было позже, игралось уже от самого факта: ты нашла старую реликвию. Это как сонный паралич. Сознание может сыграть с нами очень злую шутку. Ты не можешь двинуться с места, а спящий мозг рисует страшные картины. Этот галлюциноген он вроде как доводил твой мозг до такого состояния, что он считал тебя спящей. Всех вас. Не было никаких демонов. Было отравление. Сейчас важно, чтобы ты поняла, осознала это.

– А что с тетей Малей?

– Ей тоже что-то почудилось, а чудовищное происшествие с ее мужем только усугубило все.

На какое-то время в кабинете повисла гнетущая тишина. Агата пыталась переварить услышанное, побороть в себе страх.

– Просто осознай отравление. Если у тебя будет сонный паралич, то ты ведь не поверишь ни в каких демонов? И тут то же самое. Возьми барельеф.

Ладонь Агаты покрылась потом, пальцы будто парализовало. Она все же взяла протянутую плату. Тяжелая пластина, с лицевой стороны которой на нее смотрел рогатый кельтский бог, не оставила никаких следов ни на руке, ни в сознании. Она не обожгла, не обдала холодом, не ударила электрическим разрядом – она просто легла в ладонь и все. Ничего не произошло.

– Чувствуешь что-нибудь? – спросил Рафал.

Агата не ответила.

***

– Зачем мы здесь? – спросил Дима.

Агата не ответила. Она смотрела на возвышающуюся над домом громадину замка, на сам дом, на ворота, на оградительную ленту. Машина стояла в ста метрах от замка, и Агата ни за какие деньги не приблизилась бы еще ни на миллиметр. Вместо ответа она спросила:

– Тебе когда на учебу? Три недели ведь прошло.

– Ничего.

– Испортила я тебе каникулы?

– Ничего, – повторил он, но в голосе все-таки слышалось раздражение. – Зачем мы тут, Агата?

– Хотела кое в чем убедиться.

– И в чем же?

– Сколько токсин держится в крови? Не помнишь, что сказал доктор?

– Он сказал, что концентрации его, даже если он еще у тебя в крови, не хватит, чтобы вызвать проблемы.

– Поехали, – Агата положила свою ладонь на ладонь Димы.

Она отвернулась и не поворачивалась до тех пор, пока замок не исчез из виду. Они ехали в аэропорт, но что-то подсказывало ей, что никуда они не уедут. Не зря же рогатый так пялился на нее в окно.

Агата растерла слезы по щекам и подняла взгляд к небу в молитве. Небо вновь затянуло – бог был занят и задернулся от навязчивых людишек.