Д. Д. Фрэзер (1980, с. 61-62) также подчеркивает исходную близость установок магического и научного сознания. Магия и наука, в отличие от религии, предполагают, по его мнению, прежде всего "твердую веру в порядок и единообразие природных явлений". "Маг владеет искусством определять последовательность событий; из хода природных процессов изгоняется изменчивость, непостоянство, случайность" (Там же, с. 61). В рамках своей культуры маг тоже пытается найти подход к пружинам механизмов природы, использовать их, принудить действовать в свою пользу: вещи, силы, стихии и, по возможности, даже духов и богов.
Архаический человек склонен активно изгонять из мира неопределенность, связывая случай с его предвестием, предчувствием, он вводит его в известную закономерность. Гадания, предсказания, пророчества, жребий обеспечивают конкретную определенность и призваны снимать необходимость самого выбора в неопределенной ситуации (Лотман Ю. М., 19926). Идеальный человек архаической культуры должен уметь понимать предвестия и предсказания и безоговорочно следовать им.
Аффективная сфера человека. Взгляд сквозь призму детского аутизма / Никольская О.С. М.: Центр лечебной педагогики, 2000
По-моему, самый трудный предмет — история. И не столько история, сколько хронология. Даты разные. Материал еще выучить можно, а вот запомнить, когда был 1 — й крестовый поход, в каком веке правил Иван Грозный, сколько длилась война Алой и Белой розы — это ни один человек не в состоянии. Конечно, кроме нашего учителя истории. Но ему, конечно, проще. Ему ведь, кроме истории, ничего учить не надо. А нам еще и химию, и русский, и географию. Просто с ума сойти можно.
Долго я думал, как нам эти исторические даты друг другу подсказывать. И, наконец, пришла мне одна гениальная мысль.
Вообще подсказывать очень трудно. Учитель ведь лицом к классу сидит. Если кто губами зашевелит или пальцами начнет знаки делать — он сразу заметит. Вот я и придумал новый метод — чихать! Понимаете?.. Как спросит учитель какую-нибудь дату, так ребята будут тебе чихом подсказывать. Только не просто чихом. А то, например, битва на Куликовом поле была в 1380 году. Кто же это станет тысячу раз чихать? От этого сотрясение мозга может быть. Сделать надо проще: с какой парты чихнули — такая и цифра. Вот та же битва на Куликовом поле. Скажем, с первой парты чихнули — значит, единица, потом с третьей — три, с восьмой — восемь. А для нуля специальную парту выделить — последнюю в среднем ряду, где братья Клячкины сидят. Как оттуда чихнули — значит, ноль. Вот вами 1380. Просто и здорово!
Предложение мое очень ребятам понравилось. Ну, конечно, не всем. Нашлись такие, которые стали говорить, что это неправильно, что каждый должен даты сам выучить… Есть у нас еще такие люди, которые только о себе думают. Но, в конце концов, так решили: кому делать нечего — пусть учит, а все остальные будут пользоваться моим методом. Его так и назвали — «метод Брыкина». Потому что у меня такая фамилия — Брыкин.
И пошло у нас дело, как по маслу. В других классах ребята мучаются, двойки получают. А у нас все хорошо: пятерки да четверки. Наш Сергей Фомич прямо не нарадуется: «Поняли, — говорит, — что история — самая важная наука».
Целую неделю так у нас продолжалось. Да испортил все дело Петька Козлов. Пришел он в школу с гриппом. Ему бы дома лежать, лечиться — так нет, явился.
Сел на свою первую парту и сидит. Ну, пока английский был, физика — это еще ничего. А вот как история началась — тут он все испортил.
Вызывает меня Сергей Фомич к доске и говорит:
— Ну, Брыкин, расскажи нам про восстание Болотникова. Когда оно было?
Тут Петька со своей первой парты как чихнет!.. Я думаю — единица. А он опять чихает. И опять. Четыре раза подряд. Значит, четыре единицы. Я и говорю:
— В 1111 году.
— Ты подумай, подумай, — говорит Сергей Фомич.
Туг Петька еще как чихнет, в пятый раз. Понятно: значит, пять единиц. Я и отвечаю:
— В 11 111 году.
— Ты что говоришь? — спрашивает меня учитель. — Сейчас-то у нас какой год, знаешь?
Ну, это я знал. Без всяких чихов.
— 1975.
— А как же восстание Болотникова могло быть в 11111 году, когда мы живем еще только в 1975 году?
Я думаю: действительно, как-то странно получается. И смотрю на ребят. А они уже смеяться начинают. Друзья называется. Человек у доски тонет, а им смешно.
— Ну что, — спрашивает Сергей Фомич, — запамятовал?
— Сейчас, сейчас… Я вспомню.
Туг Петька опять как чихнет подряд два раза. Я смотрю на него, а он больше не чихает. Я тогда говорю:
— Восстание Болотникова было в 11 году.
— В каком 11? — говорит учитель. — До нашей эры или после?
Тут я совсем растерялся. Потому что эру никаким чихом не подскажешь. Поэтому я так ответил:
— Ни до и ни после. А во время эры.
— Какой?
А Петька опять как чихнет.
— Во время 1-й эры, — говорю.
— Любопытно, любопытно, — говорит Сергей Фомич. — А ты, Брыкин, случайно не заболел?
— Да нет, — отвечаю, — я здоров. Это Петька Козлов заболел.
— Ну и что же?
— А то, что он своим чихом меня все время сбивает. Скажите ему, чтобы не чихал больше.
— Хорошо, — говорит он. — Ты, Петя, сдерживайся как-нибудь. А то товарища сбиваешь.
Закрыл Петька лицо платком и молчит. Тут сразу наша сигнализация заработала. Сначала Ленка Авдеева с шестой парты чихнула, потом Клячкин с нулевой, потом опять с шестой. Значит, 606.
— В 606-м, — говорю.
— Просто в 606-м?
— Просто.
— Нет, — говорит Сергей Фомич, — не просто. Ну-ка, Петя, чихни разок.
Петька чихнул.
— Понял? — говорит Сергей Фомич. — В 1606-м.
А я покраснел, стою и молчу.
— Эх вы, чихунчики, — говорит Сергей Фомич, — и не стыдно вам? Обмануть меня решили. Вы не меня, вы себя обманываете. Садись, Брыкин, тебе даже двойку жалко ставить. За твои успехи, знаешь, что полагается?
А Петька, будь он неладен, опять как чихнет.
— Правильно. Единица.
Так мой метод и закончился. Надо мной еще долго в школе смеялись. А я подумал и пришел к выводу: нехорошо я поступил, неправильно. Не тот знак придумал. Надо было нам на истории не чихать, а вздыхать. Тогда бы ни один учитель не догадался. Потому что на уроке истории каждый ученик имеет право вздыхать. Сами знаете, какая трудная вещь — хронология!
Трибунал священной канцелярии инквизиции (исп.Tribunal del Santo Oficio de la Inquisición, широко известный как Испанская инквизиция, Inquisición española) — особый следственный и судебный орган, созданный в 1478 году Фердинандом II Арагонским и Изабеллой I Кастильской. Призван поддерживать чистоту католической веры в их подданных, а также заменить собой средневековую инквизицию, которая находилась под папским надзором. Первоначально инквизиция работала в значительной степени для того, чтобы обеспечить каноничность веры новообращённых, особенно евреев, мусульман, принуждённых принять католичество. Новый орган находился под прямым контролем испанской монархии[1]. Он был окончательно упразднён лишь в 1834 году, во время правления Изабеллы II.
Вот еще из Википедии. - Испанская Инквизиция была создана за 14 лет до изгнания евреев и "Величайшего Культурного Подъёма". Так что никаких совпадений - Великая Инквизиция источник и двигатель культурных подъёмов. Что мы и видим сейчас - за оскорбление чуств верующих вступается, пока не очень великая, но уже Инквизиция. Так что ждём очередной волны изгнания евреев, роста инквизиции до Великой и сразу же начнётся ВЕЛИЧАЙШИЙ КУЛЬТУРНЫЙ ПОДЪЁМ".
Внутри меня зрел словно камень. Тяжелой ношей стала судьба. Тужусь на троне древнем и древяном, Пока из жопы лезет моей дьявол Он извергал проклятья — древние слова.
Я покраснел собравшись с силой, Изгнав демона из ада, и чистилища. Он вылетел из меня живо Упав он пал, На деревянное стропило.
Я наколол дров и сложил в поленницу. Посмотрел, как ты ковыряешь палкой в большой луже, и позвал обедать.
— Папа, а мама вернется? — спросил ты уже дома.
Картошка шкворчала на сковороде. Под такие же звуки я сам — тогда еще мальчишкой — ждал, когда с работы вернется мама. Бабушка тихо напевала под нос, возле ног крутился кот Васька.
Я обернулся. Встретил взгляд твоих больших, серо-зеленых глаз. Совсем как у матери.
— Да, сынок. Весной.
— А где весной?
Я усмехнулся, но не сильно, чтобы не обидеть тебя ненароком:
— Не где, а когда, — и отвернулся помешать картошку.
— А когда весной? — Ты мигом подхватил науку.
Я убавил огонь. Прикрыл крышку, убрал лопатку. Повернулся к тебе.
— Сейчас деревья желтые, — сказал я, — а весна придет, когда они снова станут зелеными.
— А когда они станут зелеными?
— Когда снова будет тепло, — и потрепал твои кудри.
* * *
Дни в добровольном изгнании тянутся долго. Когда быт настроен и вокруг ни души, каждая минута воспринимается плотнее.
Казалось бы: в столице, где люди постоянно спешат, время должно цениться дорого. Но там я ценил другое: возможность выделяться, место в обществе, деньги, престиж.
Только здесь — в своем бревенчатом доме, где до ближайшего села целый день пути, — я в полной мере научился чувствовать минуты. Проживать их от первой секунды до последней. И снова: от первой — через пятьдесят восемь ударов тоненькой стрелки — до последней. Словно каждая минута, проведенная с тобой, это отдельная хрупкая вселенная.
— Папа.
Твой голос подлетел ко мне дуновением ветра, коснулся ушей, свернулся теплым Васькой из детства, наполнил теплом. Я отвлекся от монитора: ты увлеченно перекладывал кубики, строя свой собственный дом.
Возможно, большой и взрослый ты тоже станешь писателем. На тебя тоже станет давить издатель. А ты отвлечешься от работы, чтобы посмотреть на сына.
Или станешь строителем. Программистом. Дизайнером. Гонщиком. Пилотом. Лесником. Столько вероятностей! Не желая пропустить одну из самых важных секунд в твоей жизни, я привычно ответил:
— Да, сынок.
Издатель не ребенок. Подождет.
— А тебе тепло? — спросил ты, не отвлекаясь от игры.
Я прислушался к ощущениям.
— Ну да.
— И мне тепло. — И ты поднял на меня глаза. — Уже весна?
— Нет, сынок. — Я постарался наполнить свой голос лаской. — Еще не весна.
* * *
Дни стали короче. Поначалу я не мог привыкнуть к отсутствию фонарей. В столице процветало электричество, здесь ночью просыпались звуки. Мне нравилось засыпать под уханье совы.
— Папа?
Морозное утро встретило нас хрустом под ногами. Я зажмурился от яркого солнца, перехватил лопату.
— Да, сынок.
— А сейчас весна? — спросил ты.
— Нет, сейчас зима. Видишь, сколько снега навалило.
— Навалило, — повторил ты увесисто, загребая своей личной лопаткой.
К завтраку мы почистили двор. За невысоким забором вокруг участка снег не убирался до весны.
* * *
— Папа! Вставай, папа!
Я попытался проснуться. Издатель не ребенок, но требовал поспешить, так что прошлой ночью пришлось работать. Теперь глаза щипало, словно в них навалили песка.
— Да, сынок, — прохрипел я.
— Тебе тепло, папа?
Ты взгромоздился на меня верхом, как зимнее солнце подолгу сидит на линии горизонта.
— Сынок, мне сонно.
— Ну тепло? — повторил ты.
— Да… Вроде.
— И мне тепло. Смотри, папа, — и ты поднес к моим песчаным глазам измалеванный лист, — деревья зеленые!
— Да, зеленые. — Я жмурился от боли, сквозь тончайщую щель пытаясь разглядеть рисунок. — Ты молодец.
— Весна пришла, папа. — Ты соскочил, потянул меня за ногу. — Вставай скорее, сейчас мама вернется!
Не люблю, когда привычная рутина рушится. Сегодня завтракали поздно, снег во дворе остался не убран.
— Пап, а где мама? — спросил ты, словно папа ничего не объяснял уже тысячу раз.
Кофе горчил: должно быть, выветрился. Я так и не смог отказаться от него полностью и держал немного под рукой.
— Она в космосе.
— А где космос?
— Он наверху, там, где звезды.
— А где звезды?
— Там, где мама.
— А где весна?
Я вздохнул.
— На твоем рисунке разве что.
До обеда я клевал носом. Отрубился, наблюдая, как ты катаешь машинки. Проснулся от холода.
— Сынок? — Ты не ответил.
Накатила головная боль. Неужели, заболел? Я плотнее завернулся в плед и снова уснул.
Когда я проснулся, за окном вечерело. Холод проникал под кожу, словно кот Васька восстал из могилы и, давно остывший, перебирал ледяными когтями.
Укутанный, я проверил печь. Подбросил дров. Снова позвал:
— Сынок! Где ты?
Это в городе тревога становится второй натурой. Привыкаешь жить в постоянном страхе, боишься потерять возможности, отношения, время. Здесь до меня не сразу дошло, что ты не отвечаешь слишком долго.
Я забежал в твою комнату, посмотрел на кухне. Увидел приоткрытую дверь в сенях.
— Малыш!
Ты расхаживал по двору, подняв высоко над головой свой рисунок. Тебя не пугали ни мороз, ни темнота, ни треплющий бумагу в твоих руках ветер.
— Ты зачем выскочил? — Я подхватил тебя на руки. — Ты же замерзнешь!
— Тебе тепло? — спросил ты посиневшими губами.
— Нет! Быстро в дом!
— Почему ты кричишь, папа?
Дрогнули побеленные морозом ресницы, и свет из распахнутой двери блеснул слезами в твоих глазах.
Ты прижался ко мне, дрожа всем телом. Я забежал в дом, сразу в ванную, включил горячую воду, быстро настроил. Снял с тебя заснеженный тонкий свитер и поставил под душ. Разделся сам, перешагнул порог, задернул штору и, усевшись, обнял твое дрожащее тело.
Вода согрела нас быстро, но гораздо важнее было сохранить твое доверие к миру. Сейчас этим миром был я, твой отец. Еще им была твоя мама, но эта половина мира исчезла на полгода, исполнив свою детскую мечту.
— Ты мог простудиться, — сказал я уже спокойно, вытирая тебя полотенцем. — Я накричал, потому что очень испугался. Прости, сынок. Постарайся не выходить раздетым, ладно?
Ты кивнул совершенно серьезно.
— Так зачем ты выскочил? Хотел показать луне свой рисунок?
— Нет, папа.
Ты тоже взял полотенце и начал вытирать мои мокрые волосы.
— Весна все шла, шла и никак не пришла, — объяснил ты на понятном над двоим языке. — А дома тепло и деревья зеленые.
Я улыбнулся.
— Я хотел вынести весну из дома, чтобы мама вернулась.
Этой ночью мы спали в одной кровати. Тревога отпустила, но забытое чувство страха притаилось на границе сознания, не спеша уходить. Я не гнал ни страх, ни свою самую большую ценность.
С утра пришло сообщение:
«Привет! Я на Земле! У нас сменилось руководство, возвращаюсь досрочно. Буду дома через пару недель».
Свергнутый президент Сирии Башар Асад после переезда с семьей в Москву снова получает медицинское образование.
«Это его страсть, деньги ему явно не нужны. Еще до начала войны в Сирии он регулярно занимался офтальмологической практикой в Дамаске», — сказал друг семьи Асада, поддерживающий с ними связь.
Башар Асад — врач по образованию. Он окончил Дамасский университет в Сирии и прошел последипломное обучение офтальмологии в больнице в Лондоне.
Семья Асада ведет уединенную, спокойную и роскошную жизнь в Москве и ОАЭ. Семья, скорее всего, будет жить на Рублевке. Ранее сообщалось, что Асады проживают в трех квартирах в Москва-Сити.
Тем не менее, семья Асада не имеет возможности контактировать с сирийской или российской элитой. «Он ведет очень спокойную жизнь. У него очень мало контактов с внешним миром, если вообще есть. Он общается только с парой человек, которые бывали в его дворце, например, с [бывшим министром по делам дворца президента Сирии] Мансуром Аззамом и [бывшим главным советником Асада по экономике] Яссаром Ибрагимом», — рассказал друг семейства.
Асад планировал дать интервью RT и «популярному американскому блогеру правого толка» (кому именно, газета не уточняет). Однако, как утверждает газета, он продолжает ждать разрешения от российских властей на появление в СМИ.
Что касается других членов семьи Асада, находящихся с ним в России, бывшая первая леди Сирии Асма Асад, больная лейкемией, добилась ремиссии после получения экспериментальной терапии, говорит источник, знакомый с деталями о ее состоянии.
Дети Асада «немного ошеломлены» и «привыкают к жизни без статуса первой семьи», — сказал друг семьи экс-президента. Издание также упомянуло фотографию с выпускного вечера, опубликованную в июне МГИМО, на которой дочь Асада Зейн аль-Асад стоит вместе с другими выпускниками. Девушка, как поясняет газета, недавно выпустилась из этого вуза.
