Tell.Story

Ну а сегодня у нас первое сентября, и редактор Нагацкий возвращается в строй. Я заряжен на редактуру, корректуру, бета-ридинг, помощь авторам с пробиванием писательских блоков, готов снова учить и продолжаю учиться.

Отпуск у меня получился отменным. Я переехал в лесной домик, написал пару историй, отвлекся от чужих текстов, напитавшись собственной жизнью. Соскучился по любимой работе.

А как прошло твое лето? Какие планы на осень?

Пытался помочь — поругались. Сел дописывать пост, дочь дуется и рычит за дверью. Заглянул сыночек — обиженная на папу сестра гонит его прочь. Он молодец — на провокацию не ведется.

Вчера я сдал короткий рассказ в пять тыщ знаков на писательский турнир. Убедился, что можно быть активным автором и без стабильного интернета. До первого сентября, когда я по плану начну работать над романом, осталась неделя. Неделя, чтобы закончить осваивать пространство, настроить связь с внешним миром, адаптировать детей к новой жизни и самому не сойти с ума от трансформаций внешних и внутренних.

За эту неделю я напишу еще один рассказ и отправлю на публикацию в сборник. Идея давняя, а там как раз такое надо. Если рассказ пройдет отбор, я получу и публикацию, и деньги. Осталось этот рассказ написать.

От редактуры я отдыхаю до сентября, но к работе вернусь с той же радостью, с какой мы выпускаем бабочек. За сегодня их было две (обе пойманы межды стеклом и сеткой), за все три дня здесь — уже штук десять. Еще спасали пауков, слизней, осу, летающей жука и прочую мелочь. Мышку спасти не удалось (зато сын понаблюдал, как котик охотится и кушает).

Так, пчела... Пойду поймаю и выпущу на свободу.

Вечер субботы не кончался до самой ночи. Лились разговоры поверх пенных шапок то ли гребней волн, то ли стаканов наваристого пива, потрескивал пузырьками похожий на рассветное солнце сидр, а я смотрел на ту, чьим неспешным способом творить прекрасное восхищаюсь, видя в ней сестру по разуму, позволял событиям этой шумной московской субботы медленно оседать на илистое дно полусонного сознания и украдкой зевал.

Такой я запомнил встречу с Чернильным Элем, куда, на презентацию книги, позвал меня мой постоянный клиент и талантливый автор Вадим Березин, чей рассказ украшает только что вышедший сборник «Поиск себя».

В сборнике есть и другие имена, за кого я ручаюсь: Екатерина Пронина, Мария Писаренкова, Александр Столов и не только. Уверен, их рассказы стоят того, чтобы прочесть за вечерним чаем, шелестя бумагой страниц.

С некоторыми из них я действительно работал как редактор, с кем-то бок о бок писал рассказы, а значит, те лица, что врывались в одолевающую меня полудрему с просьбой подписать книгу, — реальны, и все это не было сном.

P.S. А еще я с утра впервые прокатился на колесе обозрения, и это точно было по-настоящему.

Что я точно знал тогда об авторе, так это статус бестселлера и дикую его популярность. А учитывая специфику своей работы, я взял за правило регулярно читать новых для себя авторов. Я разрешил себе не всегда дочитывать, но как минимум ознакомляться, почерпывать интересные стилистические приемы и вообще расширять кругозор. (Что, впрочем, происходило всю жизнь, но сейчас это стало осознанной работой, а не эскапизмом.)

И вот я открыл для себя Мураками, благо книга нашлась в домашней библиотеке моей жены.

(Дальше будет сплошное имхо, готовьте тухлые яйца.)

Меня хватило на две главы. Первый же абзац смутил резкой сменой времени: от «я сижу в самолете» к «она сказала». Я понимаю, что так иногда создают динамику в тексте. Однако здесь прием на фиг не был нужен — просто автору так захотелось (или переводчику, или редактору). Текст как бы заявил: смотри, как я умею.

Ну умеешь и молодец, выглядит, правда, отсебятиной и совсем не удивляет. А я люблю удивляться — либо стилистике, либо содержанию.

Дальше начался странный выбор отдельных решений, как будто одно слово «прикид» посреди нейтрального стиля сразу сделает из рассказчика подростка. Нет, это так не работает — получился, скорее, мем «йоу скейтборд дискета». Отличный пример того, как сделать текст про подростка отражением души подростка — это «Над пропастью во ржи».

Кроме того, целая плеяда сухих, почти канцелярских фраз во второй главе превратила и без того невдохновляющий текст в вовсе уж унылое говно чтиво.

Ладно, пускай мне не понравился стиль. Он же не плохой, это просто я со своими требованиями к воскресному чтению жду каких-то шедевров на каждой странице. А там нормально все. Просто вот — нормально. Мураками — хороший, популярный, востребованный автор, потому что он пишет... нормально. Тоска, короче.

Ни герой, ни его история меня не тронули за душу. Я на год старше героя, у меня за плечами этих страданий и потерь столько, что сердце окаменело. Поэтому не могу читать о тридцатисемилетних нытиках, хоть убей. Мне это просто смешно.

Мне скажут: «Нельзя судить о книге по десяти страницам!»

Конечно, нельзя. Конечно, я не понял замысла автора. Конечно, я не могу судить о книге, если не дочел до конца. Но позвольте, если ради каких-то откровений в сюжете приходится продираться сквозь унылый, хоть трижды норвежский, лес букв, — произведение того не стоит.

От книги я жду удивления, восхищения, вдохновения или хотя бы удовольствия. В утопическом мире идеальной литературы я вижу симбиоз формы и содержания. Этому я учу своих учеников, к этому стремлюсь как писатель.

Послушав от коллег, что на самом деле ничего не понимаю, я открыл потом другую книгу автора. В «Охоте на овец» я увидел совсем другую подачу: больше никакой тоски, зато сплошная таинственность — словно разные люди писали. Да, умение писать по-разному я уважаю, но дочитывать не стал: после унылого «Леса» мне хотелось чего-то яркого, а не просто нормального. К слову, «Охоту» я потом еще пролистывал, там действительно все в порядке со стилем.

Итак, чтобы избавиться от привкуса японского песка на языке, я продолжил шариться по книжным полкам. Сперва мне попался Мервин Пик — добрым пластырем «Титус Гроан» подлатал мое нонкомформистское сердце.

Осознав, что прочел уже несколько страниц на одном дыхании, я поспешил сделать пару пометок, чтобы запомнить интересные авторские решения и в дальнейшем преподнести ученикам.

Если в двух словах, автор завершает предложение одним словом, а следующее начинает с него же. Предложения длинные и сложные, но не чересчур, при этом наполнены хорошими метафорами, поэтому создается интересный эффект: текст катится, словно смазанное колесо, где отдельно взятое слово — это одна из множества спиц, она и начинает круг, и сама же заканчивает, чтобы начать новый.

Ну а диалоги — настоящий праздник. Каждый герой у Мервина Пика звучит оригинально, так что можно вообще пролистывать авторский текст и глотать историю как хороший сценарий. В этом они похожи с Терри Пратчетом.

И все же полностью излечиться от популярной, но не грандиозной литературы мне помог Чингиз Айтматов и его «Белый пароход». С первых строк он унес меня, сквозь пенистые гребни Иссык-Куля, в райские кущи идеальной литературы. Жена предупреждает, что книга разобьет мне сердце, но я готов страдать от содержания, если форма приносит эстетические оргазмы буквально на каждой странице.

Такой глубины работы с языком я не встречал с того момента, как прочел «Школу для дураков» Саши Соколова.

«Белый пароход» пестрит повторами. Лексическая бедность, скажет редактор-новичок. Как бы не так! «Пароход» пестрит повторами, потому что герои в этой книге живут в тесном сообществе, где день ото дня одно и то же, одно и то же, одно и то же. Поэтому, когда случается нечто важное, текст ходит кругами, но не как у Пика, а, скорее, спиралью. Вновь и вновь важное событие обыгрывается с разных сторон, при этом не позволяя заскучать и двигаясь по сюжету дальше.

Автор с первых строк закидывает крючок в будущее, как это сделал Маркес в предложении про расстрел и «посмотреть на лед». Но потом Айтматов продолжает этот крючок закидывать снова, добавляет к нему новые, и читатель сам, как рыба, тянется за леской истории. И метафора с рыбой, кстати, тут не просто так.

А еще «Белый пароход» это эталонный пример работы с фокалом. Как только автор погружает читателя в голову другого персонажа, колышется сама ткань текста. Стилистика не меняется в корне, но отдельные нюансы работают иначе. Иначе строятся предложения. Иные возникают эмоции. Другое преподносится восприятие реальности. И этому тоже я обучаю своих учеников, к этому стремлюсь как автор.

Наверное, Мураками хотел того же, когда писал свой унылый «Лес»: заставить меня ныть в тоске своего героя. К сожалению, не получилось. Или получилось? В итоге же мне было так уныло, что накатила тошнота?

Короче, пусть он будет дико популярен, но ставить его в один ряд с «Домом, в котором...» или с Маркесом я бы не стал.

Бабушка отмахнулась:

— А ну тебя! Как деда не стало, мне и послушать некого… Ты приходишь, сразу науку свою грызешь, ни слова не скажешь. Потом опять тишина, и Бог знает, когда вернешься. А этот ящик, как ты его зовешь, мне хоть какую-то аллюзию создает.

— Иллюзию, ба. Иллюзию общения, — поправил я. — Прости, что давно не заходил. Папа совсем со своей Москвой свихнулся.

Я согрел под краном окоченевшие от дождя руки и с трудом намылил неизменным куском советской нищеты. Хотя я каждый раз приносил ей приличное мыло, бабуля упрямо отдавала его соседке. Зато запах гостовского кирпича навеял мысли о дедушке. Если б не фотографии, я не смог бы вспомнить его лицо, но в сознании оставался четкий штрих: дедушка пах хозяйственным мылом.

Я перекусил под тоскливые увещевания бабули и поспешил за дедов письменный стол. Бабуля в сотый раз рассказала, что свои первые шаги я сделал в тот же день, когда они купили этого монстра на витых ножках и с выдвижным ящиком на замке.

Я придвинул стопку учебников и выбрал томик «Психотерапии в клинической практике». Открыл на двадцать седьмой странице и вдохнул запах чая с мятой: бабуля заботливо поставила рядом чашку.

Отец звонил трижды, пока я конспектировал главу. После учебы я решил набрать его сам:

— Привет, пап.

— Ты что творишь?! У тебя отбор на носу, региональный чемпионат! Ты понимаешь, что это значит?!

Я отвел телефон в сторону, чтобы позволить отцу проораться, не повредив при этом мои барабанные перепонки. Когда он умолк, его тяжелое дыхание было слышно даже бабуле. Она смотрела на меня щенячьими глазами. В морщинистых пальцах бабули застыли спицы, а я все держал телефон на вытянутой руке, не зная, что ответить.

— Прости, ба, — сказал я. — Папа не знает, что я у тебя.

Она вздохнула и продолжила вязать, а я поднес телефон к уху.

— Пап, я говорил, что не поеду. Мне не интересен баскетбол, у меня другие цели в жизни.

— Цели? Цели?! — Мой уход разозлил его не на шутку. — Это я определяю твои цели и твое будущее! Какие у тебя могут быть цели в пятнадцать лет? У парней в твоем возрасте одни девки на уме! Говори, где ты. Я приеду и заберу тебя.

Один и тот же разговор раз за разом. Ну почему старшие так упрямы?

— Твой случай называется иллюзия контроля, пап. Ты ошибочно полагаешь, что контролируешь мою жизнь и влияешь на мои решения, хотя не имеешь над ними никакой власти. Смирись, пап, я вырос.

— Я тебе покажу «вырос»! На что ты жить собрался, щенок? Жрать на что? Кто платит, тот и заказывает бал. Слыхал поговорку?

От его поговорок у меня порой случалось культурное несварение.

— Поговорим, когда ты успокоишься, — сказал я и повесил трубку.

На ужин была вареная курица. Жареную бабушка не ела, опасаясь канцерогенов и убившего дедушку тромба в левом предсердии.

— Как в школе? Успеваешь? — спросила она, обходя стороной мой разговор с отцом.

— Все хорошо.

Я знал, что ей больно от наших ссор, что она хотела бы, чтобы мы собирались у нее всей семьей, но дом бабули давно стал единственным местом, где я мог спокойно учиться, зная, что здесь никогда никого не бывает.

— Ты вот не помнишь, — сказала бабуля, когда мы закончили, — а папка твой страх как любил играть в этот ваш баскетбол.

— Да я в курсе, ба.

В единственной спальне крохотной квартирки повсюду висели фотографии отца. Среди прочих — он со своей командой в финальной игре регионального чемпионата. Молодой, тогда еще без глупой бородки клинышком и озлобленного взгляда. Белая форма, оранжевый мяч, широкая улыбка.

— Он тогда всю ночь не спал, знаешь, — продолжила бабуля. — Беспокоился, говорил, что станет чемпионом и отвезет нас с дедом на море. А мы смеялись, мол, на кой нам твое море, ты б лучше Надьку с сыном отвез! Как она сейчас-то? Работает?

— Все хорошо, ба.

— Ну слава Богу. Уж мы-то папку твоего ждали с чемпионата этого, так ждали, да только дед не дождался.

— Я помню, ба.

— А как папка твой вернулся, так в глаза боялся родителям посмотреть, все куда-то прятал их, глаза-то. То в пол, то к Надьке повернется и так натянуто, знаешь, улыбается. Будто поддержать хочет. Тебя то и дело схватит на руки, а у самого душа не на месте. Уж мать не обманешь, я все видела.

Я улыбнулся.

— Потом они с Надей квартиру получили. Он же опосля так и не приезжал, знаешь? Только звонил, говорил, что работы много, а про баскетбол ни слова больше, тишина.

Когда мы ложились спать, густой и немного резкий аромат ужина все еще висел в воздухе. Так же пахло в тот день, когда маме поставили диагноз: шизофрения…

Утренняя Фонтанка встретила моросью и холодным ветром. Когда за спиной захлопнулась тяжелая дверь серо-желтой клиники, я наконец-то смог расправить плечи.

— У вас полчаса, — сказали мне в приемной, и я поспешил к маме.

Она ждала меня в коридоре. Устроилась на мягком диванчике, что-то рисуя в блокноте. Я подошел ближе, присел рядом, поцеловал исхудавшую щеку и бросил взгляд на рисунок. Совсем детское, наивное изображение домика под горой и трое взрослых: мама, папа, сын.

— Как ты? — спросил я.

Мама повернулась ко мне с грустной улыбкой, погладила по лицу. Я невольно скосил взгляд: тонкое запястье все еще обнимали бинты. Третья попытка за четыре года. В прошлый раз я с трудом стащил маму с подоконника.

Я знал, что говорить об этом нужно, чувствовал мамину благодарность, когда приходил к ней в больницу, но каждый раз мы просто молчали. Она грызла себя изнутри, а я страдал, что никак не могу ей помочь.

Сегодня страшно хотелось перемен. Хотелось признаться, что последние два года я готовлюсь к поступлению в вуз. Что собираюсь сдавать экзамены экстерном, что стану врачом и обязательно спасу ее, вытащу с суицидального дна. Что мы построим этот дом под горой и будем жить счастливо, всей семьей.

В горле пересохло. Я посидел рядом. В памяти всплыло слово из учебника: реверсия...

— Ты готов поговорить спокойно? — спросил я отца по телефону, выйдя из больницы.

— Как будто у меня есть выбор, — хмыкнул он. — Ты ж вырос.

Я пропустил его укол и свернул в Юсуповский сад.

— Где ты остановился? — спросил он.

— У друга.

— У Вадима, что ли?

— Пап, я давно с ним не общаюсь, он скучный.

— Да? Ты не говорил.

— Говорил, но ты не слушал.

— Ага…

Словно вторя кислоте отцовского голоса, крякнула утка. Дождь прекратился, от пруда потянуло тиной, с неба глянуло скромное питерское солнце. В телефонной трубке гнусаво сопел отец.

— Ты же делал успехи, сын, — наконец заговорил он.

— Слабые, пап. Ты бы понял, если б относился ко мне как тренер, а не отец. Это называется селективное восприятие, ты видел только то, что хотел.

— Ага… Мозги не жмут, умник?

— Умом я в тебя, пап. Знаешь, как ребята называли меня, как только ты выходил из зала? Сын тренера. Не чемпион, как тебе мечталось, и даже не Леха. Просто сын тренера. Звучало не круто, пап. Сомневаюсь, что кто-то из них меня уважает.

Возле первой утки собралось еще трое. С дальнего конца пруда подтягивались остальные, видимо ожидая от меня угощений.

— Тебе же нравилось играть, — не унимался отец. — Давай сменим подход, увеличим интенсивность тренировок.

— Помнишь, как мы однажды заглянули зимой в Юсуповский сад? — перебил я. — Пруд тогда затянуло, и ты все подзуживал меня наступить на тонкий лед. Хотел сделать красивую фотографию.

— Ты это к чему?

— Я тогда спросил, куда подевались все утки. Помнишь? Куда они улетают, когда пруд затягивает льдом?

— Нет. Какая разница.

— А я помню. Это был один из лучших дней в моей жизни.

Мама тогда еще не болела, и каждый день, проведенный с родителями, казался мне идеальным.

— Так ты этого хочешь? Гулять по льду, размышляя об утках?

— Нет, пап. Я хочу сказать, что на самом деле продрог в тот день до костей. Я по колено провалился под лед, а потом слег с температурой. Мы любим приукрашивать прошлое, пап. Так же и с баскетболом. Тебе хочется верить, что мне нравилось играть, но я просто старался быть хорошим сыном.

Утки поняли, что не дождутся угощений, и отплыли подальше. Только самая первая, — я был уверен, что это она, — вышла на берег и чистила перья в нескольких метрах от моих ног.

— Прости, что не оправдал твоих ожиданий. У тебя в команде отличные ребята, пап, один Вадим чего стоит. Давай не будем кромсать и без того расшатанную семью. Нам еще маму из больницы забирать.

— Ты был у нее?

Я не ответил. Мне хотелось сказать другое.

— Ты прав, пап. Мне всего лишь пятнадцать, и я считаю себя достаточно умным, чтобы анализировать твои поступки. Наверняка в этом тоже кроется когнитивное искажение, согласен?

— Тебе видней.

— Хочешь знать, что я думаю? Только не обижайся.

— Ну просвети.

— Мне кажется, в мечтах о кубке ты прячешься от реальных проблем. Ты готов даже в Москву убежать, чтобы не видеть, что происходит с мамой!

Отец неразборчиво крякнул. Утка на берегу вскинула голову.

— Я думаю, проиграв тогда, молодым нападающим, ты не совладал с ощущением, будто подвел бабулю. Я почти уверен, что ты до сих пор винишь себя в смерти деда. Будто они ждали твоей победы, а ты их подвел. Ты надеешься, что если твой сын станет чемпионом, это сгладит твою вину.

Утка прыгнула в воду и уплыла.

— Я прав?

Отец молчал. Он вовсе не был жесток, как могло показаться. И не был глуп — только страшно упрям. Да, папа мог вспылить, но быстро остывал. И, должно быть, я попал в самую точку, иначе он не пошел бы на мировую.

— Если позволю оставить спорт, ты вернешься домой? — Папин голос показался мне сдавленным.

— Конечно.

— Ты говорил про цель в жизни. Не хочешь рассказать?

— А ты зайди к бабуле и сам узнаешь. Она тебя ждет, пап.

Автор: Алексей Нагацкий

А что насчет контекста более широкого? Поясняю: с этого абзаца начинается сказка. Детская, добрая сказка с множеством удивительных, волшебных, новогодних чудес.

При первой волне редактуры я оставил абзац как есть. На этом этапе как раз важно охватить картину широким взглядом, а потом уже ковыряться в мелочах. Итак, вернувшись, я зацепился глазом за сухое слово «располагался». Уж слишком, на мой взгляд, тянуло от него пылью из двери в пустой кабинет чиновника.

Я подумал: это же сказка, в сказке так важны одушевления, образность, сказка воспитывает в детях не только моральные качества, но и умение чувствовать, а еще хорошо написанная сказка погружает ребенка в богатый мир языка.

Опираясь на эти размышления, я сперва предложил автору следующее:

«Подыщи какой-нибудь одушевляющий глагол. Например: разлегся, развалился. Вообще, вот так можно: "В самом сердце леса пузом кверху развалился покатый холм, окружив себя частоколом тёмной хвои"».

Но и этого мне как редактору и автору множества сказок казалось недостаточно. «Пузом кверху» звучало топорно. А два последних предложения в абзаце и вовсе расстраивали сбитым ритмом. Поэтому я размышлял дальше и искал более изысканное решение проблемы.

Вскоре я написал автору: «Если развивать образность, то окошко тоже было бы круто сделать одушевленной деталью». На ум пришел такой образ: «На склоне холма тускло светился любопытный глаз круглого окошка».

Хорошо, если с одушевлением холма мы разобрались, то оставалась вторая проблема: ритмика внутри абзаца не соответствовала ни образу, ни контексту.

Я снова написал автору: «Последние два предложения отдают неловкой стилизацией под былинный сказ, но в дальнейшем ее не видно. Более того, обыгрывая округлый образ холма, сам текст нужно тоже делать более округлым, мягким и равномерным. Поэтому вариант с тире имеет право на жизнь, но плавное повествование тут подходит лучше».

В конце концов, поразмышляв еще немного, я предложил такую замену:

«Этой ночью хмурая туча висела над лесом, опадая на лапы раскидистых елей пеленой тоненьких снежинок. В самом сердце леса животом к небу развалился покатый холм, окружив себя частоколом тёмной хвои. На склоне холма, ближе к земле, тускло светился любопытный глаз круглого окошка. А изнутри доносился тихий голос...»

Какой вариант тебе ближе? Хочешь больше таких примеров из моей редакторской практики?