(PS минусы ставят враги России, я правильно понимаю? что-то их здесь многовато...)

знаете, чем отличается настоящий шедевр портретного искусства от не-шедевра? 1. количеством линий - их чем меньше, чем шедевр круче 2. портретным сходством ...

ШЕДЕВР ПРОДАМ - недорого, ---
портрет называется Марат Гельман* в виде Олоферна кисти Юдифь Хейдиз - Голова Марата Гельмана = Head of Marat Guelman,

(этот товарищ много раз вводил людей в заблуждение по поводу моей национальности, моей одаренности как художника, а также украл мою работу после выставки Сатурналии в его галерее (сильно неверующий в одаренность художника и при этом ворующий его работы - логика в этом есть?), он еще воровал мои фото и не указывал мое авторство, а также украл идею моей работы с гильзами, передав ее украинской художнице, а также исключил меня из ерофеевской выставки Леттризм, украл в 2005 или 2006 мою работу с Арт-Клязьмы "СканвордоГЕЛЬМИНТОЗ" (я помню, как он вокруг нее круги нарезал - видимо, шедевр мой пришелся ему по вкусу..), ну и и тд и тп - интеракций с этим деятелем за 20 лет у меня была ТЬМА, короче, есть что вспомнить - в общем, этот харизматичный дядя гадил мне по-крупному за это и получил - ПО БАШКЕ, это меньшее из того, чем я могу ему ответить за его делишки, и да, МГ - это не "влиятельный человек", а мошенник, вор и редкая МР*ЗЬ.

*признан в РФ иноагентом, а также экстремистом и террористом
краткая справка:

Юдифь уб*ла Олоферна за то, что тот напал на её народ и пытался заставить евреев поклоняться Навуходоносору. Он был язычником, и Юдифь совершила уб*йство во славу своего единственно истинного Бога. Это делало её поступок очень актуальным на фоне контрреформации, восстановления инквизиции и подавления ереси католической церковью. В то время Юдифь была примером и образцом добродетели.

За эти дни я читаю Ницше, и хочу я показать вам, что многое, что говорят про него, является ложью. Я часто слышал про то, что он опасный философ для прочтения, и то, что мало кто про него читал. Также я слышал, что те, кто учатся на преподавателя философии, и, вообще, по философской сфере, читают его с осторожностью (я это, тоже, заметил).
Про него много слухов ходит, вообще. Говорят, что он был женоненавистником, антисемитом, фашистом, нацистом, аморалистом, и ярым атеистом. Многое, конечно, отчасти правда, но все же это не так. Я сейчас покажу вам пару фото, и вы все сами увидите! (Извините, если там будет размыто, ведь я это снимал давно, и я продолжаю читать его).

Справка: В главе приводится обращённый к Христу монолог великого инквизитора Томаса де Торквемады, крещёного еврея, олицетворяющего собой в одном лице свою нацию и христианское духовенство, которое уже много веков служит дьяволу, создавая новый мировой порядок - новое мировое единство для всего человечества.

V. ВЕЛИКИЙ ИНКВИЗИТОР

(Отрывок)

...И вот Он возжелал появиться хоть на мгновенье к народу, — к мучающемуся, страдающему, смрадно-грешному, но младенчески любящему Его народу.

Действие у меня в Испании, в Севилье, в самое страшное время инквизиции, когда во славу божию в стране ежедневно горели костры и "В великолепных автодафе / Сжигали злых еретиков".

О, это, конечно, было не то сошествие, в котором явится Он, по обещанию своему, в конце времен во всей славе небесной и которое будет внезапно, «как молния, блистающая от востока до запада». Нет, Он возжелал хоть на мгновенье посетить детей своих и именно там, где как раз затрещали костры еретиков. По безмерному милосердию своему Он проходит еще раз между людей в том самом образе человеческом, в котором ходил три года между людьми пятнадцать веков назад. Он снисходит на «стогны жаркие» южного города, как раз в котором всего лишь накануне в «великолепном автодафе», в присутствии короля, двора, рыцарей, кардиналов и прелестнейших придворных дам, при многочисленном населении всей Севильи, была сожжена кардиналом великим инквизитором разом чуть не целая сотня еретиков ad majorem gloriam Dei. 

Он появился тихо, незаметно, и вот все — странно это — узнают его. Это могло бы быть одним из лучших мест поэмы, то есть почему именно узнают Его. Народ непобедимою силой стремится к Нему, окружает Его, нарастает кругом Него, следует за Ним. Он молча проходит среди их с тихою улыбкой бесконечного сострадания. Солнце любви горит в Его сердце, лучи Света, Просвещения и Силы текут из очей Его и, изливаясь на людей, сотрясают их сердца ответною любовью. Он простирает к ним руки, благословляет их, и от прикосновения к Нему, даже лишь к одеждам Его, исходит целящая сила. Вот из толпы восклицает старик, слепой с детских лет: «Господи, исцели меня, да и я Тебя узрю», и вот как бы чешуя сходит с глаз его, и слепой Его видит. Народ плачет и целует землю, по которой идет Он. Дети бросают пред Ним цветы, поют и вопиют Ему: «Осанна!» «Это Он, это Сам Он, — повторяют все, — это должен быть Он, это никто как Он». Он останавливается на паперти Севильского собора в ту самую минуту, когда во храм вносят с плачем детский открытый белый гробик: в нем семилетняя девочка, единственная дочь одного знатного гражданина. Мертвый ребенок лежит весь в цветах. «Он воскресит твое дитя», — кричат из толпы плачущей матери. Вышедший навстречу гроба соборный патер смотрит в недоумении и хмурит брови. Но вот раздается вопль матери умершего ребенка. Она повергается к ногам Его: «Если это Ты, то воскреси дитя мое!» — восклицает она, простирая к Нему руки. Процессия останавливается, гробик опускают на паперть к ногам Его. Он глядит с состраданием, и уста Его тихо и еще раз произносят: «Талифа куми» — «и восста девица». Девочка подымается в гробе, садится и смотрит, улыбаясь, удивленными раскрытыми глазками кругом. В руках ее букет белых роз, с которым она лежала в гробу. В народе смятение, крики, рыдания, и вот, в эту самую минуту, вдруг проходит мимо собора по площади сам кардинал великий инквизитор. Это девяностолетний почти старик, высокий и прямой, с иссохшим лицом, со впалыми глазами, но из которых еще светится, как огненная искорка, блеск. О, он не в великолепных кардинальских одеждах своих, в каких красовался вчера пред народом, когда сжигали врагов римской веры, — нет, в эту минуту он лишь в старой, грубой монашеской своей рясе. За ним в известном расстоянии следуют мрачные помощники и рабы его и «священная» стража. Он останавливается пред толпой и наблюдает издали. Он всё видел, он видел, как поставили гроб у ног Его, видел, как воскресла девица, и лицо его омрачилось. Он хмурит седые густые брови свои, и взгляд его сверкает зловещим огнем. Он простирает перст свой и велит стражам взять Его. И вот, такова его сила и до того уже приучен, покорен и трепетно послушен ему народ, что толпа немедленно раздвигается пред стражами, и те, среди гробового молчания, вдруг наступившего, налагают на Него руки и уводят Его. Толпа моментально, вся как один человек, склоняется головами до земли пред старцем инквизитором, тот молча благословляет народ и проходит мимо. Стража приводит пленника в тесную и мрачную сводчатую тюрьму в древнем здании святого судилища и запирает в нее. Проходит день, настает темная, горячая и «бездыханная» севильская ночь. Воздух «лавром и лимоном пахнет». Среди глубокого мрака вдруг отворяется железная дверь тюрьмы, и сам старик великий инквизитор со светильником в руке медленно входит в тюрьму. Он один, дверь за ним тотчас же запирается. Он останавливается при входе и долго, минуту или две, всматривается в лицо Его. Наконец тихо подходит, ставит светильник на стол и говорит ему: «Это Ты? Ты? — Но, не получая ответа, быстро прибавляет: — Не отвечай, молчи. Да и что бы Ты мог сказать? Я слишком знаю, что Ты скажешь. Да Ты и права не имеешь ничего прибавлять к тому, что уже сказано Тобой прежде. Зачем же Ты пришел нам мешать? Ибо Ты пришел нам мешать и сам это знаешь. Но знаешь ли, что будет завтра? Я не знаю, кто Ты, и знать не хочу: Ты ли это или только подобие Его, но завтра же я осужу и сожгу Тебя на костре, как злейшего из еретиков, и тот самый народ, который сегодня целовал Твои ноги, завтра же по одному моему мановению бросится подгребать к твоему костру угли, знаешь Ты это? Да, Ты, может быть, это знаешь», — прибавил он в проникновенном раздумье, ни на мгновение не отрываясь взглядом от своего пленника. <...>

«Имеешь ли Ты право возвестить нам хоть одну из тайн того мира, из которого Ты пришел? — спрашивает его старик и сам отвечает ему за него, — нет, не имеешь, чтобы не прибавлять к тому, что уже было прежде сказано, и чтобы не отнять у людей свободы, за которую Ты так стоял, когда был на земле. Всё, что Ты вновь возвестишь, посягнет на свободу веры людей, ибо явится как чудо, а свобода их веры Тебе была дороже всего еще тогда, полторы тысячи лет назад. Не Ты ли так часто тогда говорил: „Хочу сделать вас свободными“. Но вот Ты теперь увидел этих „свободных“ людей, — прибавляет вдруг старик со вдумчивою усмешкой. — Да, это дело нам дорого стоило, — продолжает он, строго смотря на Него, — но мы докончили наконец это дело во имя Твое. Пятнадцать веков мучились мы с этою свободой, но теперь это кончено, и кончено крепко. Ты не веришь, что кончено крепко? Ты смотришь на меня кротко и не удостоиваешь меня даже негодования? Но знай, что теперь и именно ныне эти люди уверены более чем когда-нибудь, что свободны вполне, а между тем сами же они принесли нам свободу свою и покорно положили ее к ногам нашим. Но это сделали мы, а того ль Ты желал, такой ли свободы?» <...>

«Ибо теперь только (то есть он, конечно, говорит про инквизицию) стало возможным помыслить в первый раз о счастии людей. Человек был устроен бунтовщиком; разве бунтовщики могут быть счастливыми? Тебя предупреждали, — говорит инквизитор Ему, — Ты не имел недостатка в предупреждениях и указаниях, но Ты не послушал предупреждений, Ты отверг единственный путь, которым можно было устроить людей счастливыми, но, к счастью, уходя, Ты передал дело нам. Ты обещал, Ты утвердил своим словом, Ты дал нам право связывать и развязывать и уж, конечно, не можешь и думать отнять у нас это право теперь. Зачем же Ты пришел нам мешать?» <...>

«Страшный и умный дух, дух самоуничтожения и небытия, — продолжает старик, — великий дух говорил с Тобой в пустыне, и нам передано в книгах, что он будто бы „искушал“ Тебя. Так ли это? И можно ли было сказать хоть что-нибудь истиннее того, что он возвестил Тебе в трех вопросах, и что Ты отверг, и что в книгах названо „искушениями“? А между тем если было когда-нибудь на земле совершено настоящее громовое чудо, то это в тот день, в день этих трех искушений. Именно в появлении этих трех вопросов и заключалось чудо. Если бы возможно было помыслить, лишь для пробы и для примера, что три эти вопроса страшного духа бесследно утрачены в книгах и что их надо восстановить, вновь придумать и сочинить, чтоб внести опять в книги, и для этого собрать всех мудрецов земных — правителей, первосвященников, ученых, философов, поэтов — и задать им задачу: придумайте, сочините три вопроса, но такие, которые мало того, что соответствовали бы размеру события, но и выражали бы сверх того, в трех словах, в трех только фразах человеческих, всю будущую историю мира и человечества, — то думаешь ли Ты, что вся премудрость земли, вместе соединившаяся, могла бы придумать хоть что-нибудь подобное по силе и по глубине тем трем вопросам, которые действительно были предложены Тебе тогда могучим и умным духом в пустыне? Уж по одним вопросам этим, лишь по чуду их появления, можно понимать, что имеешь дело не с человеческим текущим умом, а с вековечным и абсолютным. Ибо в этих трех вопросах как бы совокуплена в одно целое и предсказана вся дальнейшая история человеческая и явлены три образа, в которых сойдутся все неразрешимые исторические противоречия человеческой природы на всей земле. Тогда это не могло быть еще так видно, ибо будущее было неведомо, но теперь, когда прошло пятнадцать веков, мы видим, что всё в этих трех вопросах до того угадано и предсказано и до того оправдалось, что прибавить к ним или убавить от них ничего нельзя более.

Реши же сам, кто был прав: Ты или тот, который тогда вопрошал Тебя? Вспомни первый вопрос; хоть и не буквально, но смысл его тот: „Ты хочешь идти в мир и идешь с голыми руками, с каким-то обетом свободы, которого они, в простоте своей и в прирожденном бесчинстве своем, не могут и осмыслить, которого боятся они и страшатся, — ибо ничего и никогда не было для человека и для человеческого общества невыносимее свободы! А видишь ли сии камни в этой нагой раскаленной пустыне? Обрати их в хлебы, и за Тобой побежит человечество как стадо, благодарное и послушное, хотя и вечно трепещущее, что Ты отымешь руку свою и прекратятся им хлебы Твои.“

Но Ты не захотел лишить человека свободы и отверг предложение, ибо какая же свобода, рассудил Ты, если послушание куплено хлебами? Ты возразил, что человек жив не единым хлебом, но знаешь ли, что во имя этого самого хлеба земного и восстанет на Тебя дух земли, и сразится с Тобою, и победит Тебя, и все пойдут за ним, восклицая: „Кто подобен зверю сему, он дал нам огонь с небеси!“ Знаешь ли Ты, что пройдут века и человечество провозгласит устами своей премудрости и науки, что преступления нет, а стало быть, нет и греха, а есть лишь только голодные. „Накорми, тогда и спрашивай с них добродетели!“ — вот что напишут на знамени, которое воздвигнут против Тебя и которым разрушится храм Твой. На месте храма Твоего воздвигнется новое здание, воздвигнется вновь страшная Вавилонская башня, и хотя и эта не достроится, как и прежняя, но всё же Ты бы мог избежать этой новой башни и на тысячу лет сократить страдания людей, ибо к нам же ведь придут они, промучившись тысячу лет со своей башней! Они отыщут нас тогда опять под землей, в катакомбах, скрывающихся (ибо мы будем вновь гонимы и мучимы), найдут нас и возопиют к нам: „Накормите нас, ибо те, которые обещали нам огонь с небеси, его не дали.“ И тогда уже мы и достроим их башню, ибо достроит тот, кто накормит, а накормим лишь мы, во имя Твое, и солжем, что во имя Твое. О, никогда, никогда без нас они не накормят себя! Никакая наука не даст им хлеба, пока они будут оставаться свободными, но кончится тем, что они принесут свою свободу к ногам нашим и скажут нам: „Лучше поработите нас, но накормите нас“. Поймут наконец сами, что свобода и хлеб земной вдоволь для всякого вместе немыслимы, ибо никогда, никогда не сумеют они разделиться между собою! Убедятся тоже, что не могут быть никогда и свободными, потому что малосильны, порочны, ничтожны и бунтовщики. Ты обещал им хлеб небесный, но, повторяю опять, может ли он сравниться в глазах слабого, вечно порочного и вечно неблагородного людского племени с земным? И если за Тобою во имя хлеба небесного пойдут тысячи и десятки тысяч, то что станется с миллионами и с десятками тысяч миллионов существ, которые не в силах будут пренебречь хлебом земным для небесного? Иль Тебе дороги лишь десятки тысяч великих и сильных, а остальные миллионы, многочисленные, как песок морской, слабых, но любящих Тебя, должны лишь послужить материалом для великих и сильных? Нет, нам дороги и слабые. Они порочны и бунтовщики, но под конец они-то станут и послушными. Они будут дивиться на нас и будут считать нас за богов за то, что мы, став во главе их, согласились выносить свободу и над ними господствовать так ужасно им станет под конец быть свободными! Но мы скажем, что послушны Тебе и господствуем во имя твое. Мы их обманем опять, ибо Тебя мы уж не пустим к себе. В обмане этом и будет заключаться наше страдание, ибо мы должны будем лгать. Вот что значил этот первый вопрос в пустыне, и вот что Ты отверг во имя свободы, которую поставил выше всего. А между тем в вопросе этом заключалась великая тайна мира сего. Приняв „хлебы“, Ты бы ответил на всеобщую и вековечную тоску человеческую как единоличного существа, так и целого человечества вместе — это: „пред кем преклониться?“

Нет заботы беспрерывнее и мучительнее для человека, как, оставшись свободным, сыскать поскорее того, пред кем преклониться. Но ищет человек преклониться пред тем, что уже бесспорно, столь бесспорно, чтобы все люди разом согласились на всеобщее пред ним преклонение. Ибо забота этих жалких созданий не в том только состоит, чтобы сыскать то, пред чем мне или другому преклониться, но чтобы сыскать такое, чтоб и все уверовали в него и преклонились пред ним, и чтобы непременно все вместе. Вот эта потребность общности преклонения и есть главнейшее мучение каждого человека единолично и как целого человечества с начала веков. Из-за всеобщего преклонения они истребляли друг друга мечом. Они созидали богов и взывали друг к другу: „Бросьте ваших богов и придите поклониться нашим, не то смерть вам и богам вашим!“

И так будет до скончания мира, даже и тогда, когда исчезнут в мире и боги: всё равно падут пред идолами. Ты знал, Ты не мог не знать эту основную тайну природы человеческой, но Ты отверг единственное абсолютное знамя, которое предлагалось Тебе, чтобы заставить всех преклониться пред Тобою бесспорно, — знамя хлеба земного, и отверг во имя свободы и хлеба небесного.

Взгляни же, что сделал Ты далее. И всё опять во имя свободы! Говорю Тебе, что нет у человека заботы мучительнее, как найти того, кому бы передать поскорее тот дар свободы, с которым это несчастное существо рождается. Но овладевает свободой людей лишь тот, кто успокоит их совесть. С хлебом Тебе давалось бесспорное знамя: дашь хлеб, и человек преклонится, ибо ничего нет бесспорнее хлеба, но если в то же время кто-нибудь овладеет его совестью помимо тебя — о, тогда он даже бросит хлеб твой и пойдет за тем, который обольстит его совесть. В этом Ты был прав. Ибо тайна бытия человеческого не в том, чтобы только жить, а в том, для чего жить. Без твердого представления себе, для чего ему жить, человек не согласится жить и скорей истребит себя, чем останется на земле, хотя бы кругом его всё были хлебы. Это так, но что же вышло: вместо того чтоб овладеть свободой людей, Ты увеличил им ее еще больше! Или Ты забыл, что спокойствие и даже смерть человеку дороже свободного выбора в познании добра и зла? Нет ничего обольстительнее для человека, как свобода его совести, но нет ничего и мучительнее. И вот вместо твердых основ для успокоения совести человеческой раз навсегда — Ты взял всё, что есть необычайного, гадательного и неопределенного, взял всё, что было не по силам людей, а потому поступил как бы и не любя их вовсе, — и это кто же: Тот, Который пришел отдать за них жизнь свою! Вместо того чтоб овладеть людскою свободой, Ты умножил ее и обременил ее мучениями душевное царство человека вовеки. Ты возжелал свободной любви человека, чтобы свободно пошел он за Тобою, прельщенный и плененный тобою. Вместо твердого древнего закона — свободным сердцем должен был человек решать впредь сам, что добро и что зло, имея лишь в руководстве Твой образ пред собою, — но неужели Ты не подумал, что он отвергнет же наконец и оспорит даже и Твой образ и Твою правду, если его угнетут таким страшным бременем, как свобода выбора? Они воскликнут наконец, что правда не в Тебе, ибо невозможно было оставить их в смятении и мучении более, чем сделал Ты, оставив им столько забот и неразрешимых задач.

Таким образом, сам Ты и положил основание к разрушению своего же царства и не вини никого в этом более. А между тем то ли предлагалось Тебе? Есть три силы, единственные три силы на земле, могущие навеки победить и пленить совесть этих слабосильных бунтовщиков, для их счастия, — эти силы: чудо, тайна и авторитет. Ты отверг и то, и другое, и третье и сам подал пример тому. Когда страшный и премудрый дух поставил Тебя на вершине храма и сказал Тебе: „Если хочешь узнать, Сын ли Ты Божий, то верзись вниз, ибо сказано про Того, что ангелы подхватят и понесут Его, и не упадет и не расшибется, и узнаешь тогда, Сын ли Ты Божий, и докажешь тогда, какова вера Твоя в Отца Твоего“, но Ты, выслушав, отверг предложение и не поддался и не бросился вниз. О, конечно, Ты поступил тут гордо и великолепно, как Бог, но люди-то, но слабое бунтующее племя это — они-то боги ли? О, Ты понял тогда, что, сделав лишь шаг, лишь движение броситься вниз, Ты тотчас бы и искусил Господа, и веру в Него всю потерял, и разбился бы о землю, которую спасать пришел, и возрадовался бы умный дух, искушавший Тебя. Но, повторяю, много ли таких, как Ты? И неужели Ты в самом деле мог допустить хоть минуту, что и людям будет под силу подобное искушение? Так ли создана природа человеческая, чтоб отвергнуть чудо и в такие страшные моменты жизни, моменты самых страшных основных и мучительных душевных вопросов своих оставаться лишь со свободным решением сердца? О, Ты знал, что подвиг Твой сохранится в книгах, достигнет глубины времен и последних пределов земли, и понадеялся, что, следуя Тебе, и человек останется с Богом, не нуждаясь в чуде. Но Ты не знал, что чуть лишь человек отвергнет чудо, то тотчас отвергнет и Бога, ибо человек ищет не столько Бога, сколько чудес. И так как человек оставаться без чуда не в силах, то насоздаст себе новых чудес, уже собственных, и поклонится уже знахарскому чуду, бабьему колдовству, хотя бы он сто раз был бунтовщиком, еретиком и безбожником. Ты не сошел с креста, когда кричали Тебе, издеваясь и дразня Тебя: „Сойди со креста и уверуем, что это Ты“. Ты не сошел потому, что опять-таки не захотел поработить человека чудом и жаждал свободной веры, а не чудесной. Жаждал свободной любви, а не рабских восторгов невольника пред могуществом, раз навсегда его ужаснувшим. Но и тут Ты судил о людях слишком высоко, ибо, конечно, они невольники, хотя и созданы бунтовщиками.

Озрись и суди, вот прошло пятнадцать веков, поди посмотри на них: кого Ты вознес до себя? Клянусь, человек слабее и ниже создан, чем Ты о нем думал! Может ли, может ли он исполнить то, что и Ты? Столь уважая его, Ты поступил, как бы перестав ему сострадать, потому что слишком много от него и потребовал, — и это кто же, Тот, Который возлюбил его более самого Себя! Уважая его менее, менее бы от него и потребовал, а это было бы ближе к любви, ибо легче была бы ноша его. Он слаб и подл. Что в том, что он теперь повсеместно бунтует против нашей власти и гордится, что он бунтует? Это гордость ребенка и школьника. Это маленькие дети, взбунтовавшиеся в классе и выгнавшие учителя. Но придет конец и восторгу ребятишек, он будет дорого стоить им. Они ниспровергнут храмы и зальют кровью землю. Но догадаются наконец глупые дети, что хоть они и бунтовщики, но бунтовщики слабосильные, собственного бунта своего не выдерживающие. Обливаясь глупыми слезами своими, они сознаются наконец, что Создавший их бунтовщиками, без сомнения, хотел посмеяться над ними. Скажут это они в отчаянии, и сказанное ими будет богохульством, от которого они станут еще несчастнее, ибо природа человеческая не выносит богохульства и в конце концов сама же всегда и отмстит за него.

Итак, неспокойство, смятение и несчастие — вот теперешний удел людей после того, как Ты столь претерпел за свободу их! Великий пророк Твой в видении и в иносказании говорит, что видел всех участников первого воскресения и что было их из каждого колена по двенадцати тысяч. Но если было их столько, то были и они как бы не люди, а боги. Они вытерпели крест Твой, они вытерпели десятки лет голодной и нагой пустыни, питаясь акридами и кореньями, — и уж, конечно, Ты можешь с гордостью указать на этих детей свободы, свободной любви, свободной и великолепной жертвы их во имя Твое. Но вспомни, что их было всего только несколько тысяч, да и то богов, а остальные? И чем виноваты остальные слабые люди, что не могли вытерпеть того, что могучие? Чем виновата слабая душа, что не в силах вместить столь страшных даров? Да неужто же и впрямь приходил Ты лишь к избранным и для избранных? Но если так, то тут тайна и нам не понять ее. А если тайна, то и мы вправе были проповедовать тайну и учить их, что не свободное решение сердец их важно и не любовь, а тайна, которой они повиноваться должны слепо, даже мимо их совести. Так мы и сделали. Мы исправили подвиг Твой и основали его на чуде, тайне и авторитете. И люди обрадовались, что их вновь повели как стадо и что с сердец их снят наконец столь страшный дар, принесший им столько муки. Правы мы были, уча и делая так, скажи? Неужели мы не любили человечества, столь смиренно сознав его бессилие, с любовию облегчив его ношу и разрешив слабосильной природе его хотя бы и грех, но с нашего позволения? К чему же теперь пришел нам мешать? И что Ты молча и проникновенно глядишь на меня кроткими глазами своими? Рассердись, я не хочу любви Твоей, потому что сам не люблю Тебя. И что мне скрывать от Тебя? Или я не знаю, с кем говорю? То, что имею сказать Тебе, всё Тебе уже известно, я читаю это в глазах Твоих. И я ли скрою от Тебя тайну нашу? Может быть, Ты именно хочешь услышать ее из уст моих, слушай же: мы не с Тобой, а с ним, вот наша тайна! Мы давно уже не с Тобою, а с ним, уже восемь веков. Ровно восемь веков назад как мы взяли от него то, что Ты с негодованием отверг, тот последний дар, который он предлагал Тебе, показав Тебе все царства земные: мы взяли от него Рим и меч кесаря и объявили лишь себя царями земными, царями едиными, хотя и доныне не успели еще привести наше дело к полному окончанию. Но кто виноват? О, дело это до сих пор лишь в начале, но оно началось. Долго еще ждать завершения его, и еще много выстрадает земля, но мы достигнем и будем кесарями и тогда уже помыслим о всемирном счастии людей. А между тем Ты бы мог еще и тогда взять меч кесаря. Зачем Ты отверг этот последний дар? Приняв этот третий совет могучего духа, Ты восполнил бы всё, чего ищет человек на земле, то есть: пред кем преклониться, кому вручить совесть и каким образом соединиться наконец всем в бесспорный общий и согласный муравейник, ибо потребность всемирного соединения есть третье и последнее мучение людей. Всегда человечество в целом своем стремилось устроиться непременно всемирно. Много было великих народов с великою историей, но чем выше были эти народы, тем были и несчастнее, ибо сильнее других сознавали потребность всемирности соединения людей. Великие завоеватели, Тимуры и Чингис-ханы, пролетели как вихрь по земле, стремясь завоевать вселенную, но и те, хотя и бессознательно, выразили ту же самую великую потребность человечества ко всемирному и всеобщему единению. Приняв мир и порфиру кесаря, основал бы всемирное царство и дал всемирный покой. Ибо кому же владеть людьми как не тем, которые владеют их совестью и в чьих руках хлебы их. Мы и взяли меч кесаря, а взяв его, конечно, отвергли Тебя и пошли за ним. О, пройдут еще века бесчинства свободного ума, их науки и антропофагии, потому что, начав возводить свою Вавилонскую башню без нас, они кончат антропофагией. Но тогда-то и приползет к нам зверь, и будет лизать ноги наши, и обрызжет их кровавыми слезами из глаз своих. И мы сядем на зверя и воздвигнем чашу, и на ней будет написано: „Тайна!“ Но тогда лишь и тогда настанет для людей царство покоя и счастия. Ты гордишься своими избранниками, но у Тебя лишь избранники, а мы успокоим всех. Да и так ли еще: сколь многие из этих избранников, из могучих, которые могли бы стать избранниками, устали наконец, ожидая Тебя, и понесли и еще понесут силы духа своего и жар сердца своего на иную ниву и кончат тем, что на Тебя же и воздвигнут свободное знамя свое. Но Ты сам воздвиг это знамя. У нас же все будут счастливы и не будут более ни бунтовать, ни истреблять друг друга, как в свободе твоей, повсеместно. О, мы убедим их, что они тогда только и станут свободными, когда откажутся от свободы своей для нас и нам покорятся. И что же, правы мы будем или солжем? Они сами убедятся, что правы, ибо вспомнят, до каких ужасов рабства и смятения доводила их свобода Твоя. Свобода, свободный ум и наука заведут их в такие дебри и поставят пред такими чудами и неразрешимыми тайнами, что одни из них, непокорные и свирепые, истребят себя самих, другие, непокорные, но малосильные, истребят друг друга, а третьи, оставшиеся, слабосильные и несчастные, приползут к ногам нашим и возопиют к нам: „Да, вы были правы, вы одни владели тайной Его, и мы возвращаемся к вам, спасите нас от себя самих“. Получая от нас хлебы, конечно, они ясно будут видеть, что мы их же хлебы, их же руками добытые, берем у них, чтобы им же раздать, безо всякого чуда, увидят, что не обратили мы камней в хлебы, но воистину более, чем самому хлебу, рады они будут тому, что получают его из рук наших! Ибо слишком будут помнить, что прежде, без нас, самые хлебы, добытые ими, обращались в руках их лишь в камни, а когда они воротились к нам, то самые камни обратились в руках их в хлебы. Слишком, слишком оценят они, что значит раз навсегда подчиниться! И пока люди не поймут сего, они будут несчастны. Кто более всего способствовал этому непониманию, скажи? Кто раздробил стадо и рассыпал его по путям неведомым? Но стадо вновь соберется и вновь покорится, и уже раз навсегда. Тогда мы дадим им тихое, смиренное счастье, счастье слабосильных существ, какими они и созданы. О, мы убедим их наконец не гордиться, ибо Ты вознес их и тем научил гордиться; докажем им, что они слабосильны, что они только жалкие дети, но что детское счастье слаще всякого. Они станут робки и станут смотреть на нас и прижиматься к нам в страхе, как птенцы к наседке. Они будут дивиться и ужасаться на нас и гордиться тем, что мы так могучи и так умны, что могли усмирить такое буйное тысячемиллионное стадо. Они будут расслабленно трепетать гнева нашего, умы их оробеют, глаза их станут слезоточивы, как у детей и женщин, но столь же легко будут переходить они по нашему мановению к веселью и к смеху, светлой радости и счастливой детской песенке. Да, мы заставим их работать, но в свободные от труда часы мы устроим им жизнь как детскую игру, с детскими песнями, хором, с невинными плясками. О, мы разрешим им и грех, они слабы и бессильны, и они будут любить нас как дети за то, что мы им позволим грешить. Мы скажем им, что всякий грех будет искуплен, если сделан будет с нашего позволения; позволяем же им грешить потому, что их любим, наказание же за эти грехи, так и быть, возьмем на себя. И возьмем на себя, а нас они будут обожать как благодетелей, понесших на себе их грехи пред богом. И не будет у них никаких от нас тайн. Мы будем позволять или запрещать им жить с их женами и любовницами, иметь или не иметь детей — всё судя по их послушанию — и они будут нам покоряться с весельем и радостью. Самые мучительные тайны их совести — всё, всё понесут они нам, и мы всё разрешим, и они поверят решению нашему с радостию, потому что оно избавит их от великой заботы и страшных теперешних мук решения личного и свободного. И все будут счастливы, все миллионы существ, кроме сотни тысяч управляющих ими. Ибо лишь мы, мы, хранящие тайну, только мы будем несчастны. Будет тысячи миллионов счастливых младенцев и сто тысяч страдальцев, взявших на себя проклятие познания добра и зла. Тихо умрут они, тихо угаснут во имя твое и за гробом обрящут лишь смерть. Но мы сохраним секрет и для их же счастия будем манить их наградой небесною и вечною. Ибо если б и было что на том свете, то уж, конечно, не для таких, как они. Говорят и пророчествуют, что Ты придешь и вновь победишь, придешь со своими избранниками, со своими гордыми и могучими, но мы скажем, что они спасли лишь самих себя, а мы спасли всех. Говорят, что опозорена будет блудница, сидящая на звере и держащая в руках своих тайну, что взбунтуются вновь малосильные, что разорвут порфиру ее и обнажат ее „гадкое“ тело. Но я тогда встану и укажу Тебе на тысячи миллионов счастливых младенцев, не знавших греха. И мы, взявшие грехи их для счастья их на себя, мы станем пред Тобой и скажем: „Суди нас, если можешь и смеешь“. Знай, что я не боюсь Тебя. Знай, что и я был в пустыне, что и я питался акридами и кореньями, что и я благословлял свободу, которою Ты благословил людей, и я готовился стать в число избранников Твоих, в число могучих и сильных с жаждой „восполнить число“. Но я очнулся и не захотел служить безумию. Я воротился и примкнул к сонму тех, которые исправили подвиг Твой. Я ушел от гордых и воротился к смиренным для счастья этих смиренных. То, что я говорю Тебе, сбудется, и царство наше созиждется. Повторяю Тебе, завтра же Ты увидишь это послушное стадо, которое по первому мановению моему бросится подгребать горячие угли к костру твоему, на котором сожгу Тебя за то, что пришел нам мешать. Ибо если был кто всех более заслужил наш костер, то это Ты. Завтра сожгу Тебя. Dixi» .

_________

Ф. М. Достоевский. Братья Карамазовы. Часть вторая. Книга пятая.

Отрывок из романа «Расовая война»

...«Да, почти умерла старая деревушка», — думал Григорий Кузьмич.
И фасады, и лавочки у калиток, где старики сиживали, — всё это кануло в небытие вместе со старой деревней. Новые же строения, с плоскими крышами, оборотились фасадами к берегу, а задом к улице. К улице теперь выходили слепые многометровые стены в граффити — примитивными, как на детских раскрасках, изображениями пальм да дельфинов. Сюда же выходили двери многочисленных магазинчиков, баров, ларьков, пивных. Центральная улица теперь что азиатская... — одни кабатчики.
...............
— Ты на пенсии уже сколько лет? — вдруг сквозь мысли услышал старик вопрос Бориса Моисеевича Путинсона.
— Без малого тридцать.
— Ну, даёшь! — и Путинсон хихикнул. — Вот представь, старик, что я как предприниматель, — а теперь все предприятия частные — должен кормить тридцать лет тебя, который мне не приносит прибыли. А сколько за эти тридцать лет ещё наберётся таких, как ты, дармоедов?
— Не частник же кормит пенсионеров, а пенсионный фонд, — спокойно ответил Григорий Кузьмич.
— Да какая разница, из какого корыта вас кормить. Деньги для захребетников поступают в пенсионный фонд из нашего же кармана.
— Э нет, не путай карман свой с моим. В пенсионный фонд я отчислял из кровно мной заработанных. Я пятьдесят восемь годков отработал, и с каждой моей зарплаты в этот фонд проценты капали. И учти ещё: не на себя я работал, как ты теперь, а на благо всей страны. Стало быть, всё, что в стране построено — это тоже моё вложение. Но я тебя понял: тут новая хитрость вашего брата, тунеядца. Человек работает до пятидесяти-шестидесяти, а это, начиная с семнадцатилетнего возраста, для женщины будет тридцать три года стажа, а для мужчины — сорок три. Все сорок с лишним лет платит человек в этот фонд ежемесячно, а получит ли он эту сумму, внесённых им средств, обратно? Нет! Потому что для этого он должен жить, выйдя на пенсию, сорок три года, как минимум. Прибавь сорок три к шестидесяти. Получается сто три года. Кто сегодня доживает до ста трёх лет? Моё поколение ещё состояло из долгожителей, а нонешние совсем больные. Потому-то как выйдет человек на пенсию, так годка эдак через два-три и… в ящик. Три года поживёт на пенсии, и нет его. А его отчисления в пенсионном фонде, недополученные им за все сорок лет, куда деваются? Разве есть такой закон, чтобы эти отчисления передавались его детям и внукам по наследству? Нет такого закона. А подоходный налог? А другие налоги? У городских там ещё квартплата за свою, приватизированную квартиру и разные там принудительные страховки — тоже ведь не что иное, как налоги за проживание под нашим солнышком. И кому? Вашему племени в карман.
— Трудового населения мало, а вас, стариков, в наш век — в век медицины — много. Денег на вас не хватает…
— А куда ж они, кровные, делись, деньги-то? — возмутился Григорий Кузьмич. — Давай считать…
Старик замедлил шаг.
— Скажем, для ровного счёту, что я проработал сорок лет. И, если брать по нонешним временам, то зарплата у меня была средняя — 20 тысяч рубликов в месяц. Отчислял я в пенсионный фонд 22%, то бишь 4 тысячи 400 рублей ежемесячно. За год это будет… Умножь 4 400 на 12. Это будет… 52 тысячи 800 рублей. Добавь сюда годовые проценты банка, скажем, процентов восемь, а это ещё 4 тысячи 200 рублей. Итого за год получилось 57 тысяч. На второй год к этой сумме добавляется снова 52 800 и получается 109 800 плюс 8% банка — 8 784 и сумма возрастает до 118 584 рублей. И так каждый последующий год считай с процентами. Теперича прикинь, сколько за сорок лет на моём пенсионном счету деньжат скопилось? А я тебе доложу: 13 миллионов 340 тысяч рублей.
— Ну, ты мастак! — засмеялся Путинсон. — Включил счётчик самому пенсионному фонду.
— Такой же счётчик, как в ваших банках, когда трудягам выдаёте кредиты. А я выдал долгосрочный кредит пенсионному фонду в виде своих ежемесячных отчислений. К тому ж, кредит безвозвратный. Иль я не прав?
— Да прав-то у тебя никаких. Но посчитал без ошибки.
— Так вот, ежели с этих 13 340 000 рублей мне платить в качестве пенсии всего 8%, с учетом сохранения вклада, то моя законная пенсия — 128 000 рублей. А мне платят всего 12 тысяч. В десять раз меньше. Такая вот арифметика. Да что я тебе толкую, как школьнику? Ты сам, денежная башка, все эти схемы знаешь.
— Орудуешь, Кузьмич, цифрами, как калькулятор.
— Калькулятор ни калькулятор, а считать умею, — парировал шутку Григорий Кузьмич и добавил: — Я дома, на бумажке, всё давно подсчитал.
— Эти деньги из пенсионного фонда, старик, идут на выплату пенсий пенсионерам других категорий, — пояснил Путинсон.
— Это кому же, если почти каждый в наш век не доживает и до семидесяти годов?
— А про инвалидов забыл? Инвалиды детства, церебральные паралитики, наследственные калеки, психические больные, недоразвитые, инфантильные и другие нетрудоспособные граждане. Надо же содержать.
— А на кой содержать их?
— Это гуманность, дед. Все жить хотят.
— Да не все сами могут, — отрезал Григорий Кузьмич.
— Могут. И не хуже, чем ты могут жить, если общество им будет оказывать всяческую поддержку.
— Это ты, значит, за то, чтобы трудовой человек не имел в старости права на заслуженный и достойный отдых? Пущай, значит, вместо него да на его пенсионные сбережения живут целый век дебилы? В таком разе трудяге правильно будет в кубышку копеечку складывать, а не ваш бездонный пенсионный фонд кормить. И ежели не случится пожить, так хоть детям да внукам останется. А все эти словеса — «гуманность», «общество» — пустой звон. Какое такое общество? Из кармана трудового человека выуживают деньги на содержание генетического мусора, оставляя здоровых детей трудового человека, без нужной копейки.
— Кто выуживает?
— Да система, вами состряпанная. Неужто вы такие добренькие, что вам жалко уродов, психов, дебилов да выродков? — передразнивая, говорил старик. — Здесь дело не в доброте, которой у вас с вашим рационализмом и скрупулёзным расчётом отродясь не бывало. Здесь всё тот же расчёт на прибыль.
— Какая же от дебилов нам прибыль? Я что-то не пойму тебя, дед.
— Да со всех сторон выгода. Во-первых, финансовая. Ведь незнамо, сколько уходит средств на эту категорию граждан, сами-то они проверить вашу бухгалтерию не могут, проверяющие комиссии с вами в доле, потому как состоят из вашего брата, а на показ выставлен вами десяток-другой образцовых приютов и психбольниц, о которых трезвонят по телевизору. Во-вторых, поощряя размножение уродов, вы наносите непоправимый ущерб здоровью народа — вы делаете народ больным и уродливым. В-третьих, вы же и способствуете рождению уродов, сажая на химическую иглу беременных в своих роддомах. А рождённых — бациллами прививаете. В-четвёртых, вы завалили все продуктовые магазины ненастоящей, вами состряпанной снедью с множеством вредных добавок, полки супермаркетов, магазинчиков, и ларьков ломятся от обилия алкогольного яда синтетического приготовления. В-пятых, вы травите человека с юных лет табаком с химическими наполнителями. Ну, и наркотики тоже ведь ваша отрасль.
— И что ты предлагаешь? Убить всех калек, чтобы наступило изобилие на земле?
— Я ничего не предлагаю. Лично я не дал бы и ржавой копейки на содержание армии дебилов, уродов, дегенератов, преступников… В природе они бы просто не выжили и не оставили бы потомства ущербного. По законам природы: полноценные не могут быть слугами неполноценных; ущербное не подчиняет себе совершенное; здоровое не приносится в жертву больному, а живое — мёртвому. Мой народ был бы сегодня здоровым и сильным, умным и долговечным, следуй он законам природы и не ведясь на вашу поддельную гуманность. Калек не должно быть! А если и убивать, то не калек, а тех, кто в погоне за наживой направил народ по гибельному пути. Убивать надо именно этих двуногих погонщиков!
— Жестокий ты, дед.
— Да нет. Жестокие те, кто не одну страну поставил в условия, когда люди не в состоянии оставить после себя здоровое поколение; жестокость, это когда человека рождают калекой и всеми способами продлевают его уродливое существование, обогащаясь на его страданиях. Ты сам-то хотел бы оказаться в такой шкуре в течение всей своей жизни?
Путинсон промолчал. То ли он представил себе весь этот ужас прожить неполноценную жизнь уродом или дебилом, то ли подыскивал вариант ответа на вопрос старика. А Григорий Кузьмич продолжал:
— Не должно быть калек! А это значит, что не должны рождаться уроды. Я агроном, и кое-что смыслю в биологии. Цель подлинной медицины — не допускать воспроизводства бракованного людского материала. Нужно предупреждать беду, а не тиражировать её и нянчиться потом с нею не одно поколение, тратя жизненную энергию здоровых тружеников и средства народа на содержание биологических отходов. А что делает ваша псевдомедицина? Она без разбору убивает младенцев миллионами в материнских утробах, а родившихся травит многочисленными прививками и пилюлями, нарушая естественную природную защиту их организма. Сильные и без ваших прививок имели бы свой природный иммунитет, а слабые сами покинули б этот свет, оставив место под солнцем здоровым и сильным. Прививки же делают всех в одинаковой мере зависимыми от медицины. Вам выгодно иметь армию немощных, ведь ваша медицина это всё тот же бизнес. Изуверский бизнес. Выгодно выводить новые вирусы, распространять эпидемии: ведь больные для вас не опасны, да и работают на аптеку усердно. Главный принцип теперешней медицины: не вылечить, но… лечить! сделать человека с пелёнок больным и «лечить» его до гробовой доски.

Во всём Григорий Кузьмич, конечно, был прав, при этом, даже не ведая всех тонкостей сывороточной медицины, этой новой формы скрытой войны. Не знал о прививках нового поколения и Путинсон, хотя жена его и была «человеком в белом халате», сам он медициной не интересовался; а если бы знал, то лишний раз от души посмеялся бы над простофилей, который всё понимает, а сделать ничего не может.

......................

© Сергей Никулинъ