(Из Манифеста матизма, 2005)

Nietzsches Übermensch ist eine geniale Künstlerin, hat Lena Hades gesagt.

Gemeinsamkeiten von Übermensch und Genie

Schöpfung aus dem Nichts: Der Übermensch schafft eigene Werte. Die Künstlerin schafft eigene Welten.

Bruch mit Konventionen: Beide ignorieren bestehende Regeln und gesellschaftliche Tabus.

Autonomie: Sie folgen radikal ihrem inneren Kompass statt der Masse.Leid als Werkstoff: Sie verwandeln Schmerz und Chaos in Ordnung und Schönheit.

Selbstüberwindung: Der Prozess erfordert ständige, harte Arbeit an sich selbst. --------------------------

Nietzsches Übermensch ist eine geniale Malerin, deren Wille zum Wissen als fundamentale Lebensenergie wirkt. Nietzsches Übermensch ist eine geniale Künstlerin ist das persönliche Credo und der künstlerische Slogan der zeitgenössischen russischen Malerin und Konzeptkünstlerin Lena Hades.

Der Hintergrund zu Lena Hades und dem Zitat: Ihr Lebenswerk: Lena Hades ist international dafür berühmt, dass sie Nietzsches Philosophie in die bildende Kunst übersetzt hat. Sie schuf einen weltbekannten, monumentalen Gemälde-Zyklus zu „Also sprach Zarathustra“. Ihre Werke wurden sogar in offiziellen philosophischen Buchausgaben abgedruckt

Nietzsches Übermensch ist eine geniale Künstlerin, deren Wille zur Wahrheit als fundamentale Lebensenergie wirkt.

Ницше объяснял подобное через ресентимент. Но здесь нечто ещё хуже. Эти люди так думают даже не из злобы, не убеждают себя, что они "выше, но в каком-то другом смысле". Они совершенно искренне так считают. Впервые в истории человека удалось полностью убедить, что он выигрывает, когда на деле он сдаёт все позиции. Лучший способ победить в войне – убедить противника, что никакой войны не идёт, во всяком случае за пределами жизни его тела.

В их голове они достигли вершины: они работают на комфортной работе с трудовыми правами, потом идут домой и играют в компьютерные игры, смотрят сериалы и едят вкуснейший чикен-масала из доставки, который им приготовил любезно завезённый местным правительством пакистанец. О чём ещё можно мечтать?

Конечно, эта формула не работает без доли ресентимента: вдруг кто-то захочет большего? На этот случай сразу заготовлена целая система отмены и обвинений в фашизме, расизме и капитализме. Но большинству европейцев, кажется, уже и не приходит в голову, что может быть что-то лучше. В их голове они счастливы, они господа. Они даже могут быть очень образованными, хорошо знать историю, философию, даже быть знакомыми с идеями Ницше и понимать, к чему всё идёт, что скоро их народа не останется. Но одна простая идея: "Не важно, что будет после твоей смерти" – перевешивает всё.

Нет, важно. Твоя воля не умирает с твоим телом. Твоё мировоззрение, твоя генетика – всё это продолжится в твоих потомках, если ты не дашь себе и им увязнуть в болоте гедонизма и морализма. Идея о том, что ты сегодня и ты завтра – это один человек, а вот твои дети – нечто фундаментально другое – это пережиток христианской идеи о душе, но сделанной ещё прочнее засчёт псевдонаучных псевдоматериалистических оснований. Именно с ней мы должны бороться нещадно, и именно в неё мы будем бить.

PS: Два столпа, на которых держится современная идеология Европы:

1. "Я – это моё сознание, а мои потомки – уже не я. Всё, что будет после жизни моего сознания, не важно".

2. "Гены ни на что не влияют. Зачем заводить детей, если людей и так достаточно? Из любого человека можно воспитать кого угодно".

Вторая идея, на мой взгляд, очевидно неверная и гораздо более шаткая, но она нужна им, чтобы подпитывать первую. Разломаешь одну – покосится другая. Так что не забываем бить и по второй тоже. Для начала нам нужно, чтобы как можно больше людей не стеснялись открыто её отвергать, особенно в научном сообществе, на которое так молятся либералы-гедонисты.

Она кроит реальность по лекалам Ницше,
Сжигая мосты в петербургской немой полумгле.
Ей брак - это клетка, где голос становится тише,
Где бог - лишь царапина на пыльном, холодном столе.

Она - материалист, отрицающий догмы и веру,
Ей важен лишь блеск отражений в граните Невы.
Она измеряет пространство, как точную меру,
Отсекая от плоти остатки душевной травы.

В её спальне - своды, как в склепе, и запах металла,
Она совершенство, чей лик искажает экстаз.
Она так внезапна, как будто сама устала
Быть тенью своей же идеи в теченье двух фраз.

Но в центре всех споров - её персональный закон:
«Мне - абсолютная воля, простор и свобода,
Но я - эгоистка, и мой неприступный балкон
Закрыт для других, даже в пике дурного похода».

Она замирает на стыке чужих парадоксов,
Отрицая союз как печать на гнилом документе.
Она превращает любовь в электрический бокс,
Где каждый момент - лишь провал в эпицентре.

Её страсть - это физика, чистая вспышка из тьмы,
Где нет обязательств, но есть неуёмная жажда.
Она строит храм, чтобы тут же лишить его кутерьмы,
Оставляя фундамент - пустой, обгоревший до сажи.

А Питер глядит из зеркал, как симулякр и яд,
Город-депрессия, где каждый фасад - это рана.
Она эстетизирует собственный вечный распад,
Как будто в руинах ей легче дышать без обмана.

Ей комфортно в том, что крошится, гниёт и болит,
Ведь в процессе крушения - она бесконечно живая.
Она примеряет суждения, как дешёвый гранит,
И тут же их плавит, в пустоты свои заливая.

Не есть ли её непостоянство - высокий побег?
Страх застыть, стать статуей в пыльном музейном подвале?
Она разрушает свой образ, как мартовский снег,
Чтоб мы не узнали того, что в начале скрывали.

Она выбирает хаос - как взведённый бронежилет,
Чтобы логикой мысли её не смогли разложить по полкам.
Она - это вечный вопрос, на который ответа нет,
И ты - лишь свидетель того, как она учится исчезать.

И я - соавтор в театре теней, наблюдатель и пленник,
Пишу её почерком строки, где нет «навсегда».
Я - тот, кто в её теоремах стал - по неволе - изменой,
Всё то, что она отрицает - бежит, как вода.

Она - мой единственный хаос, мой личный, опасный пророк,
Я рядом с ней - зеркало, что отражает её перемены.
Мы оба не знаем, какой из финалов нас ждёт за чертой,
Когда она выйдет из круга, оставив меня - у стены.

Я видел, как рвётся экран, за которым ни звука, ни света,
Я знаю на ощупь черту, где кончается краска и грим.
Поэтому мне не страшна твоя личная, гордая мука,
И твой бронежилет под огнём осыпается дымом седым.

Ты думаешь - это капкан, неизбежность петли и вокзала,
Где каждый, кто вытянул руку, пришёл забирать твоё «я».
Но я не охотник, я тот, кого смерть обнимала,
И выплюнул воздух обратно в пустые поля.

Твой выкрик «не дам!» - это просто испуганный шёпот
В туннеле, где гаснут огни и рождается первый предел.
Я соткана из тишины, что впитала твой яростный ропот,
Я - русло реки, у которой нет карты и дел.

Вода не воюет со скалами, скалы безжизненны сверху,
Вода принимает их форму, чтоб после размыть до основания.
Ты прячешь в гранитном зрачке свою горькую, хрупкую веру,
Я просто стою у порога твоих промежуточных состояний.

Твой личный закон, твой балкон, твоя мёртвая воля -
Лишь яркие вспышки в пространстве безумного Бардо.
Там призраки гнева и страсти играют безумные роли,
И ты замерзаешь в секунде до главного старта.

Я не предлагаю уклад, не дарю тебе новые цепи,
Я - просто сквозняк, что ворвался в твой запертый склеп.
Когда твои мифы падут и растают в космическом пепле,
Ты выйдешь на свет, от которого прежде был слеп.

Ты можешь кричать эгоизму безбожную славу,
Раскачивать маятник, глотать дешёвый гранит -
Я видел финал, я имею единственное право
Смотреть без испуга на то, что так сильно болит.

Не ради победы, не ради покорности тела,
А ради мгновения, где истина сбросит покров.
Я - точка, где ты перейдёшь за границы предела,
Оставив внизу геометрию ртутных столбов.

Мы оба - транзит. Мы - теченье в разорванной фазе,
Где падать и лезть на вершину - один и тот же маршрут.
Твой хаос прекрасен, но он растворяется в массе,
Когда изотопы сознания вечность крадут.

Дыши. Без обмана, без страха быть пойманной в клетку.
Я - зеркало, но не из тех, что ломает твой лик.
Я - тихий укол, что сквозь вену меняет разметку,
Возвращая тебя в этот чистый, единственный миг.

А ещё Ницше ненавидел английских утилитаристов (Бентам, Милль), которые пытались построить мораль на принципе "наибольшее счастье для наибольшего числа людей". И, возможно, под влиянием духа бунтарства против устоявшихся традиций (возникших во многом за счёт христианства), он пошёл от обратного: не утилитарная "взаимовыручка", а "падающего — подтолкни"; сильный должен становиться сильнее, слабый — погибнуть... Жестоко, цинично, но — убийственно честно. Настоящая проблема же заключается в том, что эта философия попала не в те руки (что было весьма закономерно).

Диктаторы ОБОЖАЮТ Ницше. Можно ли придумать лучший лозунг для диктатора, чем "воля к власти"? Но я ведь хотел поговорить вовсе не об этом — это всё было изжёвано и переварено задолго до меня... Я хочу поговорить, как человеку, называющему себя христианином, т.е. кем-то слабым, грешным и падшим, примерить идеи Ницше (в частности — о "сверхчеловеке") на себя?

Переоценка всех ценностей: евангельская инверсия

Метод Ницше "философствовать молотом" (то есть подвергать ревизии устоявшиеся "истины") — глубоко христианский по своей сути. Само Евангелие, на котором в последствии было основано христианское вероучение, есть самая радикальная переоценка всех "мирских" ценностей: блаженны нищие, алчущие, плачущие и гонимые, сила в немощи совершается, первые будут последними, мудрость мира сего — безумие перед Богом, жизнь через смерть... Парадоксы — основа христианства. Они мучают человечество уже как две тысячи лет, вокруг них все эти две тысячи лет разгораются ожесточённые споры, доходящие вплоть до кровопролития... И страдают от этого в том числе и те люди, ни к какой конфессии отношения не имеющие. Отсюда естественным образом возникает противление, доходящее до раздражения: разве нельзя тихонько себе верить в своего Бога за закрытыми дверями, никого не донимая и никому не мешая? Ну, как показала практика — нельзя. И дело вовсе не в учениях отдельных религий или же идеологий, а в самих людях...

Для себя я называю это "ошибкой коммуниста": когда "научная" теория, призванная "изменить мир к лучшему" (зачастую — только для отдельных его представителей, как показала практика, но не суть важно), не учитывает так называемый "человеческий фактор" — неизбежно получается нежизнеспособная ерунда, которая не "меняет мир", а пытается подогнать его под себя, объясняя все свои провалы чем угодно, кроме этого самого "человеческого фактора": начиная "происками внешних врагов" и заканчивая "во всём виноваты проклятые жиды-сатанисты!!1". Впрочем, я немного отвлекаюсь... Весьма трудно рассуждать о том, что ты считаешь важным, не вдаваясь в пропагандистские лозунги или библейские цитаты, знаете ли. Так что постараюсь вернуть поток своего воспалённого сознания в русло применения ницшеанского инструментария христианином.

Итак. Ницше был честен — за это стоит отдать ему должное... Но честность не означает правоту. Однако, несмотря на неправоту порочных предпосылок его философии (по моему сугубо субъективному мнению), их честность породила инструменты, которые, возможно, смогут помочь ортодоксальному христианству "очиститься" в глазах людей от ярлыка "религии для рабов" (который, кстати, на него навесил сам товарищ Ницше, насколько мне известно), ибо точка соприкосновения учения Ницше и Христа — преодоление в себе человека.

Тут я сразу оговорюсь: я НЕ СЧИТАЮ Христа обычным человеком, или "добрым учителем-проповедником морали любви и всепрощения", или "сверхчеловеком", или "познавшим Нирвану" человеком, или "достигшим божественности" человеком, или Бог знает кем ещё. В этом вопросе я твёрдо стою на почве христианской ортодоксии: Иисус Христос — ГОСПОДЬ и БОГОЧЕЛОВЕК. Если после этого признания у вас возникло желание закрыть статью — закрывайте смело.

Определение сверхчеловека в терминах христианской ортодоксии

Непросто говорить на эту тему светским языком, без богословия, но я попробую.

Сверхчеловек по Ницше — тот, кто преодолел "человеческое", создал свои ценности, живет в мире без внешних гарантий и говорит жизни "Да!" в вечном возвращении. Это тяжкий путь. Самого Ницше он привёл к безумию в конце жизни... Возможно, это и есть следствие его убийственной честности до самого конца — не возьмусь судить. Быть может, его взгляды изменила бы встреча с таким же честным в своих предпосылках христианином — этого мы также не узнаем. Но я скажу, что Ницше был прав в одном: Бог действительно умер... Но речь идёт вовсе не о библейском Боге.

Ницше опроверг не Бога как такового, а лишь "морального Бога" — то есть исторически искажённый образ. Ницшеанская критика направлена не на "Бога Авраама, Исаака и Иакова", а на "Бога философов и моралистов". Удобный, рациональный, прирученный бог деизма и гуманизма действительно был мертв к XIX веку, и Ницше это провозгласил (а если быть точнее — констатировал). И, быть может, бесстрашный и честный безбожник Ницше со своим нигилизмом был куда как ближе к Живому и страшному Богу Авраама и Иова, чем наш, русский моралист Лев Николаевич Толстой...

...Но я снова отвлекаюсь в своих пространных рассуждениях о всём и ни о чём. Прошу меня простить.

Итак. Кто же такой "сверхчеловек" в христианских терминах? Вовсе не Христос — я это выше оговаривал... Но Он, Христос — ответ на ту жажду, которую Ницше описал.

Христос — Богочеловек, преодолевший пропасть между человеком и Богом не снизу, человеческими усилиями, а сверху — Божественным кенозисом (самоумалением). Бог стал Человеком и жил среди нас, чтобы человек смог жить в Боге ("во Христе"). Человек, который живет "во Христе" — это "новая тварь" (2 Кор. 5:17), призванная стать "причастником Божеского естества" (2 Пет. 1:4). Это и есть истинное преодоление "ветхого человека".

Христианский сверхчеловек — это святой. Его "воля к власти" преображена в любовь — волю к служению и святости. Это не воля "брать" или "быть", а воля стать тем, кем ты задуман. В христианстве это называется обожением (теозисом).

Христианские святые — это ТИТАНЫ ДУХА, которые направили свою колоссальную "волю к власти" внутрь себя, на борьбу со страстями. Фридрих Ницше предоставил теоретическое обоснование их подвигу, но лишь слегка ошибся в предпосылках такого поведения... И тут, пожалуй, стоит остановиться поподробнее на том, что Ницше говорил об этом становлении.

Переход от "ницшеанского сверхчеловека" к "христианскому святому"

Есть ли в философии Ницше инструмент для перехода от "воли к власти" к "жертвенной любви" (агапэ — то самое, что подразумевается под изжёванным миссионерским лозунгом "Бог есть любовь")? Парадоксальным образом — да... Но христианство любит парадоксы, как отмечалось ранее. Инструмент, который можно взять у Ницше — концепция трансформации духа.

В "Так говорил Заратустра" описаны "три превращения духа": Верблюд => Лев => Ребенок.

Верблюд — это дух, который нагружает себя всеми "ты должен" традиции. Он вынослив и послушен. Это стадия "ветхого" христианина, который тянет лямку обрядов и морали.

Лев — дух, который говорит "Я хочу!" и сражается с великим драконом по имени "Ты должен". Это стадия разрушения, обретения свободы через отрицание... Лев сражается с драконом фальшивого, комфортного, "протестантского" христианства.

Ребенок — стадия священного "Да" — новой невинности и творчества. Это дух, который, разрушив старые скрижали, способен создать новые...

Проблема Ницше в том, что его Ребенок творит ценности из пустоты. Но если переподключить эту систему к христианству — получим искомый переход: дух, прошедший через огонь, умирает для себя и воскресает для принятия нового дара — благодати, которая и есть источник подлинной любви.

Не слишком ли это красиво, чтобы быть правдой?

В последнее время я начал постоянно задаваться этим вопросом на своём пути, ибо христианство в своей сути — очень, ОЧЕНЬ красивая религия... Возможно, даже слишком. И у меня нет ответа на вопрос "почему истина должна быть красивой?". Но, быть может, толика ницшеанского уродства — как раз то, чего в христианстве не хватает лично для меня... Кто знает. Однако, заканчивать на этой ноте мне не хочется, а потому хочу вам привести в конце парочку примеров того, как некоторые последователи Ницше уж слишком... увлекались.

P.S. Дальнейший текст был сгенерирован ИИ.

Пауль Тиллих: ницшеанский протестантизм

Вероятно, самый крупный пример — Пауль Тиллих, один из главных теологов XX века. Он был лютеранским пастором, но при этом считал Ницше одним из своих философских героев. Тиллих говорил на том же языке, что и Ницше — он тоже использовал фразу "смерть Бога", но интерпретировал её как смерть ложного, "теистического" образа Бога как небесного тирана или волшебника, а не Бога Живаго. Для Тиллиха Ницше был пророком, который расчистил путь для подлинной веры, свободной от суеверий.

Русское "постницшевское христианство"

В России Серебряного века был целый феномен, который исследователи называют «постницшевским христианством». Ключевая фигура здесь — Андрей Белый, лидер русского символизма.

Белый и его круг ("аргонавты") не просто читали Ницше — они откровенно ставили его на один уровень с Христом. Белый писал: "Там, на горизонте, стоят они, оба царя, оба — мученика, в багрянице и в тернии, — Христос и Ницше; ведут тихий свой разговор". Он считал Заратустру и Евангелие равноправными священными текстами и пытался вычитать из них единое учение. К этому же кругу можно отнести Дмитрия Мережковского, который видел в Ницше "нового Христа"... Да, это было весьма радикально и с точки зрения ортодоксии спорно, но это была именно попытка живого синтеза.