В сей части прячутся проходы в душ настроек помещенья,
Доступ к коим открывается лишь тем, кто к ним готов —
Лишь тот считает части суть во время чудо-посещенья,
Кто сознание доверит сердцу в хаосе ходов.
Продолжив чтенье, мой читатель, ты согласье сотворяешь —
Принимаешь над собой контроль, включаешь сердце, ум
И тело, свойские настройки с текстом сказки сей сверяешь
И впускаешь в подсознанье и сознанье здравость дум.
Сыскав путь к пульту управленья, трансформаций ряд случится,
Поначалу проходить их будет очень тяжело,
Однако, как узришь развитие — сумеешь научиться
Осмысленью, коррективам и познаешь ремесло
Древнейших предков, в жизни коих были воля и гармония,
И коих воплощения трех сфер творили новь
Чрез единенье, дабы днесь восстановилась гегемония
Вселенной, в коей правит абсолютная любовь.

Твой друг Норден

Вихрятся па́дымки в рассудках; отворяют дней текущих
Словеса́ свои писанья, посвящают в те́зы дел,
Что хаос сеют в Сорфатале и крадут лад у живущих —
У сошедших душ, которые нырнули в беспредел,
Организованный истошным столкновеньем шара токов
Двух — разрухи и творенья, кои в кашу увлекли
Сознанья, кинули в спирали, накормили тьмой пороков
И от истинных развитий души вместе отвлекли.
Глаза открылись. Эифа вздрогнула. Сквозь тишь тащились звуки
К слуху. Ви́денье верта́ло, посвящало в грезы роль.
Вернулась память плавным шагом, ощутили камни руки,
На которых тело чувствовало ноющую боль.
Она лежала посреди торговой площади средь лавок;
Ветер кудри целовал и обнимал льняной убор,
Взывал очнуться пыльной лаской из песка, берёг от давок,
Побуждал живей исследовать златой купецкий двор.
Кругом носились цепи душ сошедших, льющих беспокойство,
Утопающих в страданьях, очи лгущей пеленой
Заволочивших, вызывающей структуры душ расстройство,
Активирующей ряд несущих в бездну параной.
Сквозь стоп носящихся табун по камнем выстланной дороге,
Повернув неспешно голову, узрела Эифа торс
Д’альво, кой был без сознания еще, не знал тревоги,
Даже в этом состоянии писал на лике форс.
Эона дочь вскочила резко, подбежала к телу смело
И наследника темнот в его же чувства привела;
Вдруг где-то сверху что-то взрыва тоном грозным возгремело —
В сердце каждое вонзилась в страхе паники стрела.
Все души мигом разбежались, лишь наследники остались
В центре каменной дороги взглядом бить по сторонам;
Тараща жадно и внимательно, два тела приподнялись,
Разделили удивленье и смятенье пополам.
Их взоры кверху стали медленно, пугливо подниматься,
Пред глазами рисовался полный путаницы вид:
Они стояли в центре башни, в коей стены уплотняться
Мчались, втягивая души и творенья в свой гранит —
В сей башни стенах тел частички шевелились оживленно
И пытались воедино воплощения собрать,
Но как тонули снова в стенке — вдруг всплывали отдаленно
На другом участке башни обреченные страдать.
Они стремились ввысь взобраться и ползли по стенам в муках,
Застревали и теряли тел сегменты в тьме, в алчбах;
Лишь доля выси достигала, но себя томила в скуках,
Ибо тамо забывала, для чего ей высь в сердцах,
Всё сверху фразы раздавала, всё глаголила о ведах,
Всё вещала тем, кто вверх ползет, как нужно поступать,
Дабы́ дойти до цели цело, воспевала высь в куплетах,
Но с туманом в голове не смела спаса круг подать.
Рук кисти вяло приставали к драгоценностям и кладам,
Что застряли также стойко меж огромных стен камней,
Душ влипших головы текли навстречу еже, гнили с гладом,
Жадно ели, было мало им, дробились все сильней;
Ведь в каждом ярусе сей башни набивались стены плавно
Отличающейся рванью и на каждом этаже
Был свойский ряд телесных целей, уводивших души славно
От стремления в высоты, кой толкал всех в скулеже
По башне плавать, всю привольность разбазарив, и на месте
В свойском нынешнем развитии напористо стоять,
Вцепляться в кары, в пирамиды, в знаки темной, жадной мести,
И сценарии циклической спирали повторять.
Юница Эифа стала вглядываться в башни сей структуру,
В этажи, что переполнены рухлядишкой, считать,
И обнаружила, что вместо десяти колец, сумбуру
Кои полностью отдались, нужно будет изучать
Немного больше; башня выросла, спирали поселила
В скользких ярусах, развитье осадила в злых витках,
Все души выхода из шара Сорфаталя раз лишила
И посеяла тупик, печаль, отчаянье и страх.
Сей башни вид от прежних версий крайне мощно отличался
Изнутри; доселе души гармонично рвались вверх,
В здоровой целости их дух чрез снов уроки закалялся
До того, пока тьмы ток душ сотворенье не поверг.
Пока наследница Эона в наблюдениях томилась,
Сын тьмы князя попытался взгромоздиться на этаж
Начальный, как другие души, но попытка провалилась
И тот грохнулся на чей-то изготовленный шалаш —
Из сих руин к Д’альво выполз знахарь — кроха-старичок,
Кой с незапамятных времен прижился в шаре и решил,
Что будет с токами из тьмы и света взращивать росток,
Который вырастет и бережно доставит вверх без крыл,
Дабы все тело не топить в сих стенах; в вязи трепетаться,
Разрушаться не желал, хотел лишь с рвением играть
Роль снов кудесника, и в меру сотворением питаться,
Временами душам местным нужным зельем помогать.
Старик за голову схватился и издал обид рычанье,
На конфликт с Д’альво вышел, Эифу оханьем отвлек
От вычислений; но услышав добрых вязок слов звучанье,
Он младой девице робко преподнес в дар василек.
В момент опешивший Д’альво переваривал оказию
У Эифы за спиной и наблюдал, как разговор
Двух персонажей раскрывал приход к спокойному согласию
И резво прекращал чрез сотворение раздор.
Старик поведал двум наследникам о том, как в чудо-башне
Тьмы потоки обострились, стали скрадывать контроль,
Все души кинулись от творчества к пленительной снов брашне
В башни стенах, перестали возвращаться вдруг оттоль.
Старик юнице намекнул на то, что в хаосе нет правил
И порядка, посему снаружи смысла нет искать
Гармоний ноты; коль желает кто, чтоб выход предоставил
Сорфаталь, тьмы токов злостных естество пора познать,
Сыскать внутри себя устойчивость, в настройках покопаться,
Обновленным чувствьем вновь в себе построить щит-каркас,
Что при контакте с темным током перестанет разрушаться
И позволит искаженья пелену снять с сонных глаз,
Иначе выбраться из башни не удастся с теми хмарью
Во структуре, Сорфаталь не пропускает к верху зло,
Что Эифа ясно понимала, но не знала, коей гарью
Новой души пропитались, что в их ядра заползло.
Сын князя тьмы стал дюже нервничать и гневно улыбаться,
Осознав, что сам в капкан попал и дело провалил,
Алка́л разрушить Эифу, с ней желал тлетворно поквитаться,
Но знавал, что без нее ему не выбраться из жил
Живого шара; он лишь в мыслях пепелил весь образ Эифы,
Кой в словах седого знахаря подсказку приобрел
И улыбнулся Д’альво сладко, намекнул на смыслов дрейфы
И рукою в сумку с книгами стремительно забрел.
Достав из ранца все три книги и собрав вокруг сошедших,
Кои все еще бродили лишь по первым этажам,
Эона Эифа погрузилась в свой покой и в сумасшедших,
Бурных токах стала плавать по сознанья миражам.
Раскрыв писанья, Эифа снова в них всмотрелась безмятежно —
Там все также бегал ток в несвязном темпе и юлил,
Однако, стоило не виденье ума открыть, а нежно
Сфокусировать чувств зрение — текст тут же проступил,
Явились схемы и основы, через образы писанья
Все читались и внимались, открывалась Яви суть;
Дар Эифы ей помог понять всех действий прок и предсказанья,
Кои радужно откроют в мир вне башни гладкий путь.

Словарь:

* словеса́ — дела, поступки
* те́зы — положения, истинность которых должна быть доказана
* верта́ть — возвращаться
* оттоль — оттуда

Мы снова взмыли в небеса, глотнули тучи напряженье,
Подзависли в тусклой вате, жнущей капельки дождя,
И вдруг во мге узрели ярко-золотое оперенье —
Чудо-стерх пронзил перину выси, щель в свет возведя.
В зазор нырнули: с крыльев шелестом мир резко кувыркнулся —
Вознеслись мы над Великого Эона чертежом.
Во весь наш взор рай освещенный многомерно развернулся
И вовлек нас в басу Яви пред восхода миражом.
В прохладном воздухе восстали искры зорьки и помоха,
Что окутали Эон, вселили в округ тусклый блеск;
Вельми изящно в мир наведалась возжития кумоха
И явила вожделенье встретить свежий, чистый брезг.
Все почивающие земли не спеша в себя вдыхали
Свежесть парков, гущ лесов и ароматов дня вуаль —
Та вязла в ды́халах будящихся, взывала в ритуале
К сердцу верности, к нырку в напев, что льет стихий регаль.
Природа в спелом изобильи перлов дремой омывалась,
Невесомые потоки в ясном мире ткали холст,
На коем ди́во-одиссея пилигримов рисовалась;
Их вояжей любознательности фолиант так толст,
Что не прикроется замочком — разлетится на ветру
По краю каждая страничка, дабы миру обсказать,
Как улучшается быт душ, кто предан свойскому нутру
И кто нацелен сообща народа славу поднимать,
Кто вдохновляется твореньем, будь-то странник аль оседлый,
Чье желанье мчится в бодрое раздолье мастерить
Мечту повсюду, укреплять дух Яви радостный и светлый,
И шедевры в разных сферах-отраслях производить.
В тумана капельках сияло круглых хаток отраженье:
Вдохновение, свобода, эйфория, дум восторг;
В беседках дулся виноград — его амбре живит мгновенье,
Сочность ягод плавит гланды, украшает, будто торк
Нагую шею изнутри, стекает в горло грациозно
И развязывает дух, пускает вмиг в бравурный пляс,
И проявляет краски жизни, в счастьях банит виртуозно
И извивно погружает в креативности экстаз.
Долины тропы и дороги постепенно насыщались
Аппетитным ароматом свежих кушаний, питья,
Места у общего стола пома́лу в скверах заполнялись —
Души завтракать сбирались под частушки соловья.
Задорный лучик с серебринкой пробежался по столу,
И, заприметив, как его все пробудившиеся ждут,
Помчал карабкаться по елочным верхушкам, сквозь кайму
Густого леса и расплылся по тарелкам, экий плут!
Упал в хрусталь, в фарфор залился, солнца мощи не щадя,
Залез в стеклянный самовар, захохотал мерцаньем строф
Лучистых, чи́во озарил все, света царство возведя,
И пригласил на пир живье, зажег час сытых животов.
Облечены все души были в цвета жемчуга одежды,
Что расписаны узорами оттенка василька,
Святым еле́ем с а́мброй лилии помазаны душ вежды,
Дабы видеть весь Эон, направив взгляд издалека.
Счастливый, полный неги гул заполонил пиров опушку:
Души пищей насыщали трио — тело, дух и ум;
Они с азартом развлекали прибаутками друг дружку,
Всеми фибрами души стремились влиться в бранли дум.
На горизонте с дымкой слились белоснежные фигуры:
Их движенья восхищали — столь пластичны и мягки,
На плечи пары душ взобрались белошерстые лемуры,
Что держали в лапках свитки за златые узелки.
В сих свитках тщательно слагалась сотворенья мира тайна —
Та, что пишется сама, как чудо, сходит с вышины,
Сей тайны ценность велика, внутри строка необычайна,
В ней присущие задачи априори решены.
Победы света в областях наук, эстетики, искусства
В манускриптах круглой буквицей рисуются, как цель,
Что превращается в рецепт, егда́ из выданного руста,
Дружно, вместе, сообща народ рождает иммортель.
Фигуры вышли из тумана, четко выявив число —
Их было шестеро, одетых в белый, пе́рловый сатин,
На коем вышивка сребром кружилась в бликах, а гало́
Обняло ласково в кулоне дамы блесткий турмалин.
Рукав епископа, расшитый нежным кружевом еле́цким,
Элегантно украшал уклюжий, женский силуэт,
Который спереди шагал бок о бок дремно с духом детским;
Два других малы́х смешливо танцевали менуэт
И заливались звонким смехом сзади, пели песнь под нос,
Вертелись в браных рубашонках-платьях, шитых ба́ско в пол,
Мигали живо позументов лоски с ко́пнами волос,
Сердца звучали мармеладно, реял разумов иол.
За детворою продвигались паки а́бриса два в поле,
Кои крайне статно шаг творили, бригами плывя;
Глава семейства путно вел беседу о лесном подзоле
С резвым старцем, кой волок волшебный посох. Подойдя
К рябому зорному застолью, поприветствовав наро́душко,
Направив уваженье чутко кушанью вдогон,
Семья прибывших принесла с собой, как все, свою заботушку
О Яви, душах, времени, в которой рос Эон.
Все сели дружно пировать, в лучах восхода развивая,
Пробуждая сотворителя счастливого нутро,
Веселым гулом силы дня к себе с задором созывая,
Ощущая над собой любви всевышнее крыло.
Семейство душ пришедших не́сколько от прочих отличалось;
Им доверена была Всевышней тайна и судьба
Народа-мира покровителей, в сердцах их зарождалось
Побуждение доспехом быть для душ, чья суть слаба.
В веденьи жизни помогали душам и́стово хранители,
Которым был дарован изощренный сердца ум;
Они отрадных дел, волшебных исцелений вдохновители,
Советчики для тех, кто проживает наобум.
Они хранят прилежно складное единство и согласье
Между душами, Эона фауной, флорой, естеством;
Они способны разгадать дилемм загадку в одночасье
И достойно управлять дум процветаний колесом.
Мы обязательно в дальнейшем возвратимся к шара квестам,
А пока отметим: завтракать не все пришли к столу —
В садочка мягком гамаке, укрывшись древним палимпсестом,
Дочь ведущего хранителя вняла сна похвалу.

В семье хранителей росло четыре юных покровителя,
С младенчества впивающих защиты мастерство;
Премудрый старец выступал успешно в роли просветителя
И взращивал в преемниках стальное удальство.
Передавал святые знания дедок весьма забавно —
Ставил чудные спектакли, пробуждая интерес;
Как остальные мэтры, он уставу следовал исправно,
Кой гласил, что чадо тянется к училищу чудес.
Из разнородных сфер наставники общались с молодыми,
Каждый день вникали в суть того, что хочет донести,
Что видит, чувствует душа младая все ощо́ слепыми,
Пробудившимися зенками, сердцами во плоти.
Младые души не совсем способны были в одиночку
Обнаружить, где хранится их призванья личный путь,
И дабы плавно миновать срыв в потребительскую точку,
Просветители занятно открывали света суть
И позволяли чадам ручками творить сердец виденья,
Деликатно направляя, выявлять души талант,
Дареный в полной мере каждому в его момент рожденья
И в глубь спрятанный, как недр земли ценнейший адамант.
Когда душа освобождала из загадочного плена
Драгоценный и насыщенный мечтами света дар,
Она мгновенно устраняла плод бездельничества тлена,
Чтобы ловко сохранить звучанье чуткости кифар.
Так кто же сможет обучить младую душу жизни в свете?
Просветитель — это явно не столь должность в душ среде,
Сколь состояние нутра, в котором ум парит в уве́те,
В эйфории, в велем опыте, в стабильной доброте.
Лишь просветитель привнесет в младых сознанья шевеленье,
Активирует корректно назначения поток,
Который верно повлияет на мало́й души мышленье
И раскроет край, в котором спит развития виток.
Так глядя сердцем в керн устава, видя света утвержденье,
Молодые души с легкостью ширяли над средой,
Давно пропитанной толковостью; открытий нарожденье
Привело Эона край в век просветления златой,
В котором каждый чистит разум свой в зиждительных источниках
И лично водит за руку в творенья сны свой ум;
И каждый знает четко, что к цельбе ключ кроется в помощниках —
Хранителях, способных трансформировать ход дум.
Паденье внутренних вибраций, на́ступ чувствий предвечерья,
Гибель самообладанья, свивка лживости узлов
Удачно корня нахожденьем и могуществом доверья
Устранялись при общении с династией послов.
Четыре благостных наследника легко кружили в танце
С просвещения сиянием, внимав речам дождя
Из феерических познаний; каждый в свойском мыслей ранце
Стойко взращивал наитья ток, вкруг вежество будя.
Три младших чада отворили дверь в ученье лишь намедни,
Но уже солидный свой багаж успели обрести
Из ясных знаний, внятных следствий — их сознания соседни
С тех сознаньями, кто смог покой в мирскую жизнь вплести,
В чьем быте места нет пристрастьям и обыденным страданьям,
Их вольготность от желаний дольных крепнет с каждым днем,
Им не нужны очередные подверженья испытаньям
В Сорфатале, все наследники сыскали лаз в подъем.
Однако, младших глузд не сможет конкурировать с ученостью
Их старшей, благородной и покладистой сестры;
Звучанье имени ее поило лакомой влюбленностью;
Наивностью сердца пленяла, ба́яла умы
Всего Эона, сострадательностью вылечить могла
Любую душу, здравомыслие ее пронзало пат
И находило разрешенье всех вопросов; как мила,
Волшебна Эифа, голубые небеса в глазах «Виват!»
Звенят, желают процветанья свету, жизни, небосводу,
Безмятежные движенья воздают кругом спокой,
А бу́де Эифа пожелает станцевать паспье восходу —
Песнеплясками Эона край объят, един с мечтой.
У юной Эифы полыхало в сердце пламя добродушия,
Сознанья чистота искрилась пуще звезд в ночи;
Она для каждого была любимой, искренней роднушею,
Способной ясно видеть токов скрытые лучи,
Что исходили от всего, что получало воплощенье,
Находилось на любых развитья уровнях души,
Что поднимало стойко, и́сподволь вибраций излученье
И сменяло раз за разом воплощений шалаши.
В период важных перемен, когда единство душ взлетает,
Достигает пика сущего этапа в житии,
Душ единенье в дар посла с талантом новым получает,
Кой является предвестником реформы в бытии.
Энигматичный Эифы дар — способность зреть сей мир дуальным,
Был за гранью пониманья для Эона сонмищ душ,
Весь смысл дара им казался бестолковым и банальным,
И́мже каждый был способен ощутить чутьем зла туш.
С сим даром Эифы род хранителей не видывал наследников,
Но четко понимал: любой дар — шаг в прогресса круг;
Ведь переход на новый уровень застынет без посредников,
Поэтому на помощь прибывает с даром друг,
Кой обладает нестандартной, с новым отблеском, структурой,
Может новые способности раскрыть в любой душе,
Пластично справиться с сознанья заболевшего фрактурой
И порядок навести в познаний общем багаже.
Эона души не знавали, в чем особенность структуры
Воплощений; сердце мчалось жизнь в единстве сотворять,
Но, неосознанно, поэтому души нутра фигуры
Продолжали быть загадкой, над которой размышлять
Не зрелось прока, ведь все души обрели предназначенья
И прекрасно понимали, как построить вместе Явь,
Их интересы подавались на наружности творенья
По божественным законам, что вели в святую Правь.
Структура Эифы воплощенья блик имела неизвестный—
В рядовых лучах и генах пламенела златом нить
Энергий чистых, сотворительных, что просятся в небесный
Высший свет; нить оживает в час, когда душа развить
Себя стремится, а сверкает в миг, егда́ нутро искрится
Схожим током — сотворительных течений волшебством,
Когда душа добром, любовью и заботой серебрится
И всецело обладает сотворенья мастерством.
В семье хранители за каждым Эифы шагом наблюдали,
Восхищаясь прыткой жаждой смалу сметить Яви суть;
Ее живых дум карусели в книжных залах созревали,
Сердце искренне мечтало новых знаний пар вдохнуть
И отыскать разгадку ту, что затаилась в недрах дара
Ей ниспосланного, чтобы подкрепить в Эоне свет
И распахнуть легко врата в сознанье, полное нектара
Осмыслений, здравых чувств и сотворительности вед,
К которым доступ обеспечен душам с редкостным мышленьем,
При котором Мирозданье на ладони кажет лад
И растворяет парадоксы, порожденные сомненьем,
Душу в бездну зазывает догматических услад.
С азартом ре́я над учений по́нтом присным и бездонным,
Эифа в зданьи Сорфаталя средь рутинных дел росла;
Сызде́тства к будущим открытьям поворотным и резонным
Жизнь наследницу неспешно по следам судьбы вела
И не успела оглянуться, как дух Эифы дернул в зрелость,
Стал готовым совершенствованья путь в Явь проложить;
Сей путь потребует терпенья и заставит прыгнуть в смелость,
Е́же в веж народ Эона в час затменья обратить.

Лилейно-платиновый цвет кудрей объятой грезой юной,
Возрождающей в сне силы, в зорьке спеющей души,
Укрылся блестками на пледе, притворившем себя дюной,
Возлегающей помпезно на плечах младых в тиши.
Жемчужный сад, в гипнозе бдя, впустил в себя игривый ветер,
Устремившийся дремливой Яви нежно намекнуть
На утра час — его взор ранний наблюдателен и светел,
Он приходит вместе с заревом истому умыкнуть.
Тентакли ветра дружелюбно прикоснулись к Эифы прядям,
Проскользили по ланитам, пробудив от миража
Небесно-и́нейные зеркальца души; на небо глядя,
Эифа сделала глубокий вдох; достигнув рубежа,
Где сон покорно уступает место истинной реальности,
Крадет воспоминаний звенья, мчится эхом прочь,
Эона будущий хранитель утонул в сентиментальности —
Улыбкой озорной привлек любви великой мочь
И осветил пространство жгучим, внеземным энтузиазмом,
Слившись с радостной мелодией шипящего ручья;
Завились песни прямиком из гамака о дне прекрасном
В звуковом сопровожденьи удалого воробья.
Зашелестели палимпсесты, в строках лучик поплутал,
Проник сквозь ветви ив, следами пестро бросился во взгляд,
Взывая Эифу с хитрецой отворотить дремотный тал,
В гамак впустить как можно больше света лучиков-писклят,
Дабы́ продлить вояж по миру единения Вселенных,
Коим Эифа доверяла много времени и сил;
Сей мир доступно прояснял суть света логик неизменных
И парных чудес твореньем виртуозно полонил.
Так зачастую дочь хранителей, попав под мыслей град,
Кой оживляли знаний древних заводные огоньки,
Не успевала на застолья; погрузившись дюже в клад
Прозрений дивных, та вила́ в свой мир новаторства вьюнки.
С вниманьем бодрым изучив страницу рукописи древней,
Эифа сладко потянулась, кинув взгляд из гамака
На ясный сад, залитый солнечным сияньем, и блаженней
Стало в краешке пейзажа, в коем льется дум река.
Взор беззаботной юной нимфы прокатился по цветам,
Росой жемчужною обряженным, по сребряной листве
Могучих древ, по затаившимся в кустарниках носам
Пытливых, карликовых ланей и усам крольчат в траве.
В саду раздался звонкий смех: усы-носы закопошились,
Кролик пегий, длинношерстый ловко прыгнул на сундук
В лепной, узорчатой ротонде; Эифы очи зацепились
За парящие часы, что издавали кроткий стук.
Вдруг наступила тишина. Стал гуд растерянности слышен...
Возглас Эифы растревоженной в саду прервал покой;
Ворвался хаос в безмятежность, крыльев грохот стал возвышен
Испугавшихся пернатых, переживших дремы сбой.
Души дыханье участилось; ложе прыгнуло вверх дном,
Швырнув  настойчиво наследницу в подстил из мха и хвои;
Разлетелись манускрипты, мня себя хохотуном —
Смеясь в единстве, понеслись помять кукушки льнов покои.
Белоснежные воланы элегантной, браной блузы
Запорхали над притихшими бумагами в саду;
Подол ажурный закружился, походя на плащ медузы,
И зазвал шифона волны поиграть с ним в чехарду.
Сложив в плетеный рюкзачок старинных хартий, книжек кипу,
Эифа кинулась к цветным вратам, впускающим в живой,
Уже лабающий на струнах дня мир, отданный действ хрипу
С утреца пораньше, чтоб в Эона чудной мастерской
Обильно множилось мгновенье фантастических открытий,
Сотворялась Явь мечты, Явь жизнерадостнейших снов,
Струился свет на бытие, на душ пути саморазвитий,
Наслаждался поколений слой расцветом городов.
Душа бежала по шершавым, плотным, мраморным дорожкам,
С упоеньем наблюдая за бравурностью вокруг,
За баловливыми пичужками, что пляшут по окошкам,
И за тем, как вдохновенье ускоряет сердца звук.
Округлых зданий очертанья проносились пузырьками
Мимо Эифы, образуя пенный, облачный каскад,
Который ладно уживался с флоры радужной садами
И с которым басни жизни плел журчливый небоскат.
За пестрым парком стал виднеться и расти сребристый шар,
Спешила к коему наследница в особо важный день —
В день посвящения в хранители, в призвания разгар,
Дабы́ подняться на развития дальнейшего ступень,
Дух привести к предназначенью, поддержать единства мощь
И укрепить основу в душах, от сниженья уберечь;
Ей предстояло устремить свой взор в язвительную нощь
И положить борца сознательность на дуги хрупких плеч.
Массивных, пухленьких деревьев и густых кустищ аллеи
Бег помалу замедлялся  — впереди виднелся фон,
На коем горные цепочки сотворили вид лиле́и,
А над центром запустили ввысь воздушный лампион  —
Блестящий шар  — сам Сорфаталь, туманом дышащий, нарядный;
Он висел над главным зданием резным, в котором пляс
Узоров зыбистых, античных расписал проем парадный,
Залы, стены, и развлек шеренгу марморных баляс.
Шаг Эифы сделался короче, шепот сердца вдруг забил
В волненья колокол, как только та приблизилась к фойе,
И всех знакомых помещений фас, что ум в себе хранил,
Внезапно дюже изменился, канул резко в небытье.
Она смотрела на колонны, что размыто излучали
Свет лазурный изнутри, на каждой спал златой аканф;
В нешумном центре вестибюля облачков круги держали
Сорфаталя лаконичную проекцию и канв
Парящих змейки, по которым в колесе ряд душ в уроки
И задачи погружал сознаний собственных брега;
Чрез все проекции хранители отслеживали сроки
Пребывания во снах сошедших душ в учеб луга.
Просторный холл был крайне светел, панорамных окон глади
Стены ловко заменили, проявили горный лик,
Безбурно греющийся в творческой, возвышенной руладе,
Сотворяющейся душами, что плавят тьмы ледник
В своих виденьях; плитки мрамора с отсветами играли,
Приглашали по скрипторию экскурсию начать
И оживить воспоминанья Эифы в токовом хорале,
Позывали в дверку каждую в сем зданьи постучать.
Раздался сладкий звон, заполнивший скрипторий замедленьем,
И душа младая в память воротила все плоды
Учений прежних; Эифа ринулась к пассажу с устремленьем,
В коем зрелищно ютились вечно бодрые ходы.
Она бежала мимо разных круглых врат, златых проходов,
За которыми кипел в спокойствьи трепетный аврал;
В пассаже велего скриптория не виделось эксодов,
В нем помощники-хранители вращали снов штурвал
Без остановки; смены душ классифицировали цели,
Проверяли ход душ снов и берегли к задачам путь,
Дабы́ сошедшая душа не нанесла визит вие́ле
Регрессивного застоя, не нырнула в смури муть.
Шаги летящей, милой девы пели свой романс заливно,
Силуэт желал скорее отворить в умов архив
Резьбой украшенную дверь, впорхнуть в сад книжный реактивно —
В велих дум библиотеку, маслом втечь в даров лекиф;
Сей книжный сад-архив извивно окружил златое сердце
Величавого скриптория — вход в чудный Сорфаталь,
В который сможет провести хранитель токмо — это дельце
Предоставлено лишь тем, кто видит, где спит тьмы финаль,
Кто опыт зрелищный обрел и изучил эмоций масть,
Пришел к желанию вручить спасенья длань, защиты бронь
Душе заблудшей, что ослепла резко, сбыла света часть,
В которой с болью завопила тьмой задетая гармонь.
Примчавшись живо к двери плитной той златой библиотеки,
Эифа трепетно челом впилась в дверное полотно,
И, отдышавшись, вновь взглянула на пассаж, где гул ребеки
Изливали, и со мленьем сердца двинулась в звено
Цепи скриптория — в архиве Эифу ждали два святителя
И дюжина наставников, готовых приступить
К серьезной части посвящения, дать звание хранителя,
Помочь на новый пост душе созревшей заступить.

Отец и дед младой наследницы  — святители отряда
Душ защитников, тихонько ожидали у двери
Прихода Эифы; все хранители собрались для обряда
Проведенья, на плечах держали знаний пехтери́.
Все повернулись оживленно и прикрыли Эифу бодростью,
И искренней улыбкой в миг, когда вошла в архив
Девчушка робкая; пустила Эифа взгляд, залитый кротостью,
Волненьем по архиву, дабы выловить мотив
Знакомый, близкий и родной; очей прелестных очертанье
Спешно вдруг остановилось, поселив в себе пастель:
Пред Эифой статно развернулось сада книжного блистанье,
Вскрылись полки с роем чтив, явилось вни́тье в Цитадель.
Архив златым великолепием рождал в нутре наитье,
Стены бережно хранили текстов ценных волшебство —
От сердца к сердцу, чрез наставников-воспитанников нитью
Сотворяющих дух слов неслось в Явь знаний божество.
Библиотеки лик был крупным, златоглазым и узорным,
Каждый свиток в этом месте дивном думами кипел
И помогал прижиться в Яви компонующим оук зернам,
Что при выросте хранили род от рвущих в клочья стрел.
Писанья этого архива сотворялись круглой буквицей,
Пускающей всевышний ток бежать с восторгом в Явь
И вырисовывать добро на пару всласть с душою-спутницей,
Творить чудесный мир, счищать с зарытых глуздов ржавь.
У круглой буквицы имелась внеземных энергий сила,
Каждой буквы образ сеял в Яви частный, важный ток;
А единенье знаков в грамотном порядке для посыла
Проясненья отпирало дверь в свет новеньких дорог —
Несвы́чных, вовсе неизведанных допре́жь Эона родом,
На которых уйма тайн вела к полянам мудрой ржи;
На этих дро́мах каждый мог найти путь к благости жеодам
И узреть подсказки будущего через миражи —
Виденья эти приходили к душам, коих подсознанье
Уникальный составляющих порядок соблюло;
И в этом случае любой способен был в миров познанье
С головой нырять и чувствовать премудрости тепло.
Архив хранил бросе́ли с множеством рисунков, схем и планов,
А в торцах баюкал свитки с объяснением основ:
Как погрузиться в Сорфаталь, как подобрать ряд талисманов
И сценариев созвучных для сошедших душ в шар снов.
Особым шармом обряжало книжный сад сердец творенье —
Оформители в шедевр превратили сей архив:
Карту́шей каменных обилье, балюстрад переплетенье
И кессо́нов кружева победно чалили прилив
Энергий, токов со структурой сотворительной, всевышней,
А наличники с резьбой в тандемах с гладями зерцал
Красою смесной расширяли Явь по формуле давнишней,
Позволяющей душе сохранно взглядывать в астрал.
Но, вяще всех красот архива в очи резь воротец мчалась,
Что изящно разлеглась в сердечном месте сада книг;
Врата пущали в Цитадель, что в центре Яви размещалась
И в великий Сорфаталь вливала души напрямик.
Ко входу в дремы Цитадель стянулись медленно хранители:
Наставники, помощники и главы сферы снов —
Родные, но не все по крови — часть по року покровители,
Рожденные плечо подставить душам без весов.
Средь всех хранителей слыла́ одна семья по крови крайне
Прогрессивной, в коей важный ген затронул апогей
Развитья нынешнего уровня, нашел разгадки в тайне
Мироздания, и души сей семьи зажгли огней
Рассудков россыпь как-то раз и сотворили шар иллюзий,
Стали тщательно нутро сознанья в теле изучать;
Определили ход энергий, погрузились в грез перфузий
Круговерть, пустились души в Яви живо выручать.
И так, однажды, в сей семье роди́лась Эифа с новым геном,
Устремилась познавать Эон, вселять в Явь неба твердь,
Облагораживать среду идей летящим, пышным треном,
Останавливать благих эмоций, чувств гнилую смерть.
Но, чтобы стать официально представителем хранителей,
Знать много — недостаточно, в сей сфере нужен дар —
Предназначенье покровителя, талант воспламенителей,
Уменье приручать дум процветаний буйный шар.
По сей причине Эифа день и ночь ткала свое сознанье,
Подготавливалась к часу, кой однажды соберет
У врат, ведущих в Цитадель, родных хранителей жужжанье
И позволит деве двигаться в развитии вперед.
В дверь жизни Эифы этот час в сей день тактично постучался,
Притащил младую душу в Цитадель пройти процесс
Инициации — святого посвященья, и помчался
В первый ряд, дабы́ узреть с восторгом зрелищный прогресс.
У Эифы дрогнула душа, шепнуло сердце еле слышно,
Что пора к коллегам будущего срочно подойти:
И, сфокусировавшись, выдохнула, вжилась не облыжно
В роль уверенного гуру, впала в духа клафути.
Весьма решительно команду поприветствовав у входа
В Цитадель, уже отважно Эифа двинулась к душе,
Держащей белую порфиру, ждущей стойко руковода,
Предназначенного роком, высшей силы протеже,
Который взвалит раз ответственность за весь Эон на плечи,
Укротит шар Сорфаталь и станет гордостью семьи;
Всему свой срок, однако, до́ндеже горят священства свечи,
Сей наследнице придется встретить згру снов молоньи,
Что в шаре грез огнем и бешеным мерцанием сверкает,
Неприступностью, спесивостью хранителей клюет,
Абы́ кого настырно к шару и к себе не подпускает
И по правилам своим безумным счастливо живет.
На Эифу бережно накинули торжественную мантию,
А очи обвязали синим шелком, чтоб во тьме
Сердечко с разумом слилось во всемогущей силы братию
И выдало способность вить порядок в кутерьме.
Отец наследницы — верховный жрец защиты душ Эона,
Бережливо взял ручонку Эифы в правую ладонь
И, поместив ее десницу под свой локоть окрыленно,
Потихоньку, неспеша повел дитя чеканить бронь
Для духа, е́же Эифа ходко и успешно посвященья
Все этапы, не колеблясь, твердо, с лаврами прошла
Наперекор незнанью, что внутри святого помещенья
Развернется и откроет путь в прогресса зеркала.
Досе́ле Эифа не имела доступ к сердцу Сорфаталя,
Лишь усердно изучала план, строенье чрез тома
И свитки, дух свой сквозь мышленья обращенье закаляла,
Постигала шара дивного энергии тона.
Она старательно к святой инициации стремилась
Подготовиться, лелеяла способность в тьме дышать
Свободно, и училась в хаосе жить ладно, в коем крылась
Залежалая подсказка, что поможет орошать
Любовью душ сухих поля, но чтоб поймать сей ключ проворно,
Важно даром обладать особым: зреть двуликий ток —
Сего хранители не знали, лишь струились в свет покорно,
Убегали от возможности извлечь из тьмы итог,
И посему не понимали дара суть младой девицы,
Но готовились к открытьям при вступлении в ряды
Святых защитников родной души, что вскоре путной жрицы
Пост возглавит и вольет в Явь бор живительной воды.
Объятье главного хранителя взбодрило Эифу живо,
Слово силы от отца настрой победный возвело;
Девчушка смело и вслепую побрела в страну созыва —
К Цитадели входу, вскрывшему портал в управ нутро.
Толпа хранителей построилась прилежно в емкий круг,
В него впустила душу юную, шары в руках зажгла
Жемчужным светом; осмотрелись души с ясностью вокруг
И, соблюдая форму, вдались в проходные зеркала.
Портал пустил по коже щек всех душ пикантный холодок,
Когда они шагнули в сердца глади бледные, блестя
И издавая мягкий хруст; прохладный облачный поток
Пришел направить рой коллег в пункт преломления бытья.
Туман жемчужный, в коем души оказались коллективно,
Вызвал тянущийся, звездный, беззастенчивый эфир,
Который стопы душ собою оторвал от пола мирно,
В невесомость поместил, где ждал всех ласковый зефир.
Нагретых токов вязь живая души нежно облегла
И понесла по волнам мягкого спокойствия и чред
Мгновений счастья, что затрагивали чувствия шелка
И выдавали в Сорфаталя сердце мчащимся билет,
Который действует вне времени, пространства и материй,
Пропускает в ле́ду лечащих иллюзий, тычет в путь,
Ведущий в тайный уголок, который с помощью мистерий
Искривляет под гуманным управленьем Яви суть.

Словарь

* ба́са  — красота
* помо́ха — сухой туман, мгла
* кумоха  — лихорадка
* чи́во — щедро
* егда́  — когда
* иммортель  — бессмертие
* ощо́  — еще
* кифа́ра  — струнный щипковый музыкальный инструмент
* уве́т  — наставление
* глузд  — ум, рассудок
* ба́ять   —  заколдовывать
* и́сподволь  —  понемногу, постепенно
* и́мже —  так как
* понт —  море
* е́же —  чтобы
* лаба́ющий  —  играющий
* ака́нф  —  скульптурное украшение капители
* рула́да  —  украшение, преимущественно в пении, быстрый виртуозный пассаж
* эксо́д —  уход актёров и хора с орхестры
* вие́ла — струнный смычковый музыкальный инструмент
* лекиф  — ваза с узким горлышком и небольшой ножкой
* ребе́к  — старинный смычковый струнный инструмент
* пехтери́ — лубяная корзинка, которую носят обычно на спине, кошель
* внитье  — вхождение; явление; пришествие
* оук  — буква старославянской азбуки
* допре́жь  — прежде, раньше
* дро́ма —  дорога
* бросе́ль  — скрижаль
* клафути  — пирог с фруктами
* порфира  — мантия
* до́ндеже  — до тех пор, пока
* згра  —  искра
* ле́да  —  поле
* крини́ца  —  колодец
* фоте́ль — кресло
* амво́н — находящаяся на возвышении  площадка перед алтарём
*по́солонь  — по ходу солнца
* харать  — старинная рукопись
* гарцу́к  — горный дух у славян
* ма́ра  —  густой туман

Начало.

Капитаном было принято решение, для топора нужны ножны, от лишних вопросов любознательных. Не хотелось постоянно отвечать на вопросы, почему руны так ярко светятся и почему они оранжевые, и как так вышло, что их четыре, а не три, как у всех подобных оружий. Дед Архид выкроил отличный чехол из толстой свиной кожи. Нет, перед боем его снимать не нужно было, если вдруг враг заставал врасплох, можно смело наносить удар, клепки легко расстегнутся, и ножны сами слетят, практически не повредившись.

Подкрепившись плотненько свиным окороком, Тахон вышел к главным воротам и стал ждать лошадку с телегой, сегодня Маруська едет не одна, Бограда отправили за отчетами в каменоломню.

— Аааа, это ты, дружок, — громко сказал высокий стражник, дежуривший сегодня на въезде, — я думаю, ты это или не ты, а это ты, оказывается.

— Это я, дядь... — и тут Тахон понял, что никогда не знал, как его зовут, — эмм...

— Да, вот так, и ты туда же, — взгляд стражника поник, — никто не знает, как меня зовут, а я всем говорил, специально подходил к каждому и представлялся, а с тобой знакомился? Не помню, ладно. Я тот стражник, который не впускал тебя, когда в первый раз пришел в замок. Ну? Вспомнил? Это мы с ребятами договорились не впускать тебя. Имя мое Стебан.

Стражник протянул руку, Тахон подал в ответ, и Стебан сжал ее так крепко, что искры из глаз полетели у гнома.

— Ну что, будем знакомы? — улыбнулся стражник, не отпуская руку. — Только ты уж запомни, пожалуйста, приятелей нужно помнить, а то с кем ни познакомлюсь, стороной меня обходят после. Странные какие-то.

— Хорошо, дядь Стебан, — прокряхтел гном, пытаясь освободить руку, но всё напрасно, кисть была зажата, как в тисках, — крепкие у тебя руки для человека, да, пожалуй, и для гнома будет чересчур.

Стебан отпустил руку и расхохотался:

— Всё время забываю, извини, понимаешь, я рос в семье без отца, с мамой, бабушкой и тремя сестричками. Так вот, мама, дабы прокормить голодные рты, брала белье стирать со всей деревни, а когда сестренки подросли маленько, то и на них брала тряпья, уже и с соседних деревень. А мне, как мужчине, доверяли только отжимать, вот я и довел технику до совершенства, через полгода так выжимал, что можно было и не сушить после.

— Понятно, — сказал Тахон и встряхнул кисть, — только давай договоримся, при встрече просто махать рукой или кивать.

— Ага, я теперь на воротах всегда буду дежурить, со сменщиком только меняться через день, капитан сказал со всеми подозрительными здороваться обязательно.

Гном постоял еще немного, лошади все не было, и только Альма, увидев его из окна трактира, выбежала на улицу:

— Тахон, ты за плотником в Скалозубку?

— Угу, и дом проверить, всё ли нормально.

— Вот правильно, дома нужно проверять и проверять, мой тоже посмотри, ключ под ковриком у порога.

Альма посмотрела по сторонам, как будто огляделась:

— Дружочек, привези мне из дома посуду, ладно? Ту, что для гостей использовала, тарелки, ложки, чашки, здесь с этим трудно. И вот еще что...

Альма подошла к Тахону близко, посмотрела на высокого стражника, стоящего в нескольких шагах у ворот, и что-то прошептала на ухо.

— Ого, — удивленно ответил гном, — ладно, посмотрим.

— Я тебе доверяю, мой мальчик, — договорила Альма и ушла обратно в трактир дорисовывать вывеску, она никак не может придумать подходящее название.

Послышалось ржание лошади, из-за поворота показалась Маруська с телегой, на которой сидел Боград и бочки с вкусной горячей кашей, мешок булок, квас и железный чан с жаренными куриными котлетами. Запах стоял такой, что когда телега поравнялась с Тахоном, тот хоть и завтракал с утра, но слюнки потекли рекой.

— Как ты с этим справляешься? — спросил гном «кучера».

— Очень просто, — ответил Боград и достал котелок, в который ему положили отдельно кашу с котлетой в дорогу, — запрыгивай, пора ехать, и так припозднились сегодня.

Гном залез на телегу с третьей попытки, в железных доспехах это делать было крайне неудобно, даже Стебан подошел подтолкнуть и по привычке протянул руку Бограду, но тот в ответ просто кивнул.

— Ну что, поехали, Боград, — сказал Тахон, хорошо усевшись на солому, снял топор со спины и удобно облокотился на одну из бочек. — Угу, поехали.

— Ну, чего стоим-то?

— Тахон, ты же знаешь, Маруська сама везет телегу, когда захочет, я не управляю ею.

— Маруська, трогай, родная, гномы в шахте устали и хотят кушать, — крикнул Тахон.

Лошадка фыркнула, повернула голову, пытаясь посмотреть назад, топнула два раза копытом о землю и потихоньку потянула телегу.

— Дорога не близкая, ехать несколько часов, раньше обеда точно не приедем, — сказал Боград и тоже прилег, прислонившись к другой бочке. — Ты как хочешь, а я обычно дрыхну в пути, сильно укачивает, видишь ли.

— Или ты можешь по дороге рассказать мне какую-нибудь историю, — улыбнулся Тахон.

— Не знаю я историй, а хотя нет, одну вот знаю, слушай, — Боград закрыл глаза.

Давным-давно, когда я был еще маленький, жила в нашей деревушке девочка, звали ее Тать. Родителей у нее не было, только бабушка. До чего бойкая девчонка была, ух... С мальчишками дралась, представляешь. Так вот, с ранних лет у этой Тать стали проявляться некие способности. Вроде как магические, вроде как и нет. Приезжали наставники с королевской школы магии, смотрели, качали головой и уезжали обратно. Нет, говорят, никакой магии, в классическом виде уж точно, даже намеков. Дело в том, что Тать могла видеть будущее, причем как на короткий срок, так и, как выяснилось, на года. Естественно, она, не будь дурой, не делала этого при королевских посланцах, прекрасно знала, куда увозят магов, бабка рассказала.

Бывало, соберутся деревенские мужики на охоту, а она прибежит, бросится одному на шею и вцепится в рубашку, да так, что не снять.

«Дядя-дядя, не ходи», — ревела девочка, никак не успокаиваясь.

Это позже к ней уже стали прислушиваться, а поначалу смеялись и недоразвитой считали. Пошли мужички в тот день в лес, да на медведицу с медвежонком набрели, та и задрала с перепугу того мужичка.

Или вот еще, все ребята в «зашвырни кота» играют, а она сидит, палочкой рисует на земле дерево и человека под ним, да так усердно рисует, по несколько раз проводит очертания. Вцепилась в палочку, ладонь расцарапала до крови, слезы ручьем, все равно рисует. И что ты думаешь? Вечером пришли мужики с лесопилки, рассказывают, как одного чуть не придавило, дерево само, ни с того ни с сего, упало рядом с лесорубом, еле успел отпрыгнуть. Главное, не гнилое, не трухлявое. Мальчишки тут же рассказали про выкрутасы Тать, и все еще долго думали, маленькая ведьмочка хотела убить или, наоборот, спасти лесоруба своими узорами на земле.

— Да много таких случаев было, она и мне предсказала, говорит, умрешь ты, глупый гном, на лошади, но будет это не скоро, — сказал Боград, вдруг замолчал, и тело его обмякло на соломе.

— Дядь Боград, ты живой? — Тахон встрепенулся и стал тормошить гнома за грудки. — Эй, не пугай меня так.

— Да живой я, живой, — очнулся гном, — закемарил просто, говорю же, укачивает.

Гномы молча продолжили путь. Боград достал котелок с едой и стал наворачивать за обе щеки.

— Так что там с девчонкой? — спросил Тахон.

— С ведьмочкой-то? А кто ее знает, не по душе она была соседям, люди не то что не любили ее, скорей боялись. Ну кому охота было знать, что умрешь не сегодня-завтра, вот и писали на нее доносы во дворец, до самого Верховного мага, говорят, дошло. Выслали за ней отряд усмиренных магов, те приехали, нашли ее на опушке леса, хотели надеть кандалы, а она возьми да и улети. Не спрашивай меня как, я не видел, а вот то, что маги уехали без Тать — это видел. Люди болтают, взяла и взлетела, маги как оцепеневшие стояли, все понимали и ничего не могли сделать, ни слова сказать, ни рукой пошевелить, и магия как будто в них иссякла на время. Так и улетела, поднялась выше деревьев и в сторону леса.

— И что, больше никто ее не видел?

— Неа, — Боград вытер нос рукавом куртки, — говорят, когда бабка ее умерла, то на кладбище видели кого-то. С дороги могилу видно, и люди, проходящие мимо, видели склонившуюся женскую фигуру. Подойти, конечно, никто не захотел, дураков нет.

Гномы молча ехали дальше, Боград уснул, а Тахон смотрел на деревеньки, мимо которых проезжала их телега, после отклонил голову назад, долго смотрел на небо, облака и тоже уснул.

Проснулся Тахон от ржания Маруськи, она остановилась возле Скалозубки и ждала, пока гном слезет.

— Вот это да, чуть не проехал свою остановку, — сказал Тахон. — Ну, Маруська, с меня морковка.

Гном спрыгнул с телеги, взял свой топор, закинул его на спину и пошел в сторону деревни:

— На обратном пути дождись меня обязательно, я с тобой поеду.

— Лады, заеду за тобой, — ответил Боград и тихо добавил: — Если не усну.

Тахон направился в сторону своего дома. В деревне было как-то по-странному тихо, такой глухой тишины он не слышал ни разу в жизни. Ни гномов, ни людей не было видно и слышно. Да что там гномы, ни пения птиц, ни шелеста листвы деревьев, и даже скрипа старой сосны не было слышно.

«Не к добру всё это», — подумал Тахон и погладил ручку топора за спиной, он почему-то слегка завибрировал, чего раньше не случалось, — «Тише, Брок, всё хорошо, папа рядом».

Гном дошел до дома, где жил с дедом Архидом, и открыл калитку. Она запиралась только изнутри на задвижку, но можно было снаружи отпереть, если знать, как просунуть руку. Во дворе было тоже тихо, кур дед раздал соседям, так как уезжал срочно и некогда было их рубить. Хряка с поросятами, по той же причине, отдали Исашке, у него нет отца и пять сестричек.

Тахон обошел дом, все вроде как раньше, погреб без крыши на месте, кузня стоит. Открыл дверь дома, вроде никого не было, замок на месте, дома чисто. Вышел снова на улицу.

«А где все соседи? Обычно ребятня бегает по деревне, визг девчонок, крики мальчишек, даже собаки не лают, с роду такого не было», — подумал Тахон. — «Надо дойти до дома тетки Альмы, она просила всё проверить».

Гном шел по деревне, заглядывая через забор на соседские дворы, пытался вглядываться в окна, никого не было, все как будто взяли и ушли куда-то.

Калитка Альмы открывалась так же, один мастер делал засов, Тахон без проблем ее открыл. Достал ключ под ковриком и открыл висячий замок на бывшем трактире. Дверь открылась, в доме все по-прежнему, уезжая, Альма все оставила, взяла только одежду и самое необходимое. Тахон прошелся по комнатам, потом расстелил на столе скатерть, сложил железные тарелки, ложки, кружки, половник и всю кухонную утварь, что попалась под руку. Завернул скатерть узлом, сделав таким образом импровизированный мешок.

«Ну, вроде всё», — подумал Тахон, взял узелок и вышел во двор. — «Оставлю-ка я пока посуду на крылечке, тетка Альма просила к бабке Клавьете зайти, и дядьку Мича пора найти, лошадка недолго в каменоломне разгружается».

Гном перешел на другую сторону деревни и двинул к дому бабки. Топор не переставал вибрировать, то тише, то чуть сильней. Калитка у Клавьеты не запиралась, не было нужды, соседские детишки прибегали к ней каждый день, она рассказывала им сказки и угощала пирогами или плюшками, которые сама пекла. А самый ее вкусный пирог был с черникой, никому рецепт не рассказывала, говорила, семейный секрет, как ни просили соседки — ни в какую.

Вот этот рецепт-то и просила добыть тетка Альма, когда шептала Тахону на ухо у ворот: в трактире должно быть главное блюдо, которого нет нигде в других местах, люди должны сходиться со всей округи, чтобы его попробовать.

— Эй, тетка Клавьета, ты дома? — дверь дома была тоже не заперта, Тахон постучал три раза и вошел, не дожидаясь ответа. — Это я, Тахон, ты тут?

Гном осмотрел единственную комнату в доме и увидел, что бабка спит на кровати. Только как-то странно спит, лежит на покрывале, одетая, да еще и в обуви. Как дышит тело, тоже не было видно, точно мертвая. Тахон подошел к кровати, нагнулся над телом и повернулся левым ухом ко рту бабушки, дыхание есть.

Гном подумал:

«Раз бабка спит, поищу-ка я пока рецепт пирога среди ее записей».

Тахон тихонько, стараясь не разбудить, подошел к тумбочке, аккуратно открыл, хорошо, та не скрипела, и стал рыться среди кучи разных бумажек. Клавьта была травница, от своей бабки научилась, где какая травка растет и чего лечит, а к старости лет забывать начала. И либо чтоб самой не забыть, либо чтоб не пропали зря знания, стала записывать, передать учение некому. Своих детишек у нее не было, а те, что навещали старушку, больше сладкими плюшками интересовались, чем лечением.

Гном перебирал бумажки толстыми пальцами и никак не мог найти нужную.

— Положь на место, — раздался голос за спиной, Тахон почувствовал холодок по коже.

Гном обернулся, бабка сидела на кровати и смотрела на него, не моргая.

— Ты чего там потерял? М? — продолжила Клавьета.

— Я?

— Ну не я же! — улыбнулась бабка. — Правду говорят про вас, охранников.

Тахон закрыл ящик и подошел к бабушке:

— Что в деревне происходит? Где все? Почему ты спала? От чего такая гробовая тишина?

— Так ты что, ее не видел? — сказала Клавьета.

— Кого?

— Старуху с растрепанными волосами, одетую в лохмотья, — бабка снова легла, — глаза у нее черного цвета и без белков, я подумала, смерть ко мне наконец-то пришла, говорю: «Подожди минуточку, причешусь да губки свеклой накрашу, надо же платье красивое надеть, когда гномы хоронить будут, должна хорошо выглядеть». Столько ее ждала и на тебе, пожалуйста. Пришла, когда я не в настроении.

— Дальше-то что? — заволновался Тахон.

— Да ничего, взяла меня за плечо и спросила что-то, я не расслышала, тогда она завизжала так громко, что я сознание потеряла, вон кровь даже из ушей текла, оказывается, смотри. Просыпаюсь, а в моем ящике роется толстый гном. Ты чего хотел-то?

— Понимаешь, тетка Альма...

— Всё понятно, можешь дальше не продолжать.

— Выслушай, она открывает в замке лорда новый трактир, — вдохновенно продолжил гном, — нам жизненно необходимо главное блюдо в сие заведение. Лучше твоего пирога мы ничего не пробовали. Ты только представь, все жители в округе будут приезжать, только чтобы его отведать. Как тебе такое?

— Ладно, уговорил, только назовите пирог в меню «Клавьета», а то я знаю Альму, — бабка встала с кровати и пошла к столику, — сейчас тебе запишу на бумажке.

— Договорились, я пока дядьку Мича поищу.

Тахон вышел из дома, прошел в калитку и обратил взгляд на дом напротив, это был его с дедушкой дом, и там кто-то был во дворе.

— Эй, — крикнул гном.

В калитке родного дома вдруг появилась старуха, вся в черных лохмотьях и длинными седыми волосами, развевающимися на ветру. Она смотрела прямо на Тахона. Гном взялся за ручку топора и был готов прямо со спины резким движением рубануть, он тренировал такой удар не раз. Ведьма завизжала на всю деревню, исчезла и вдруг появилась прямо перед лицом гнома. Тахон не мог пошевелиться, руки его стали весить тысячу булыжников, и по всему телу была дрожь. Топор сильно вибрировал.

— Где он? — проскрипела ведьма, темно-синие вены проступили через бледную кожу ее лица.

Продолжение следует...

Если интересно, еще книги тут.