С анархией вообще отдельная история. Скажи кому-нибудь «анархия», и человек обычно представляет толпу, которая громит магазины, жжёт машины и делает вообще всё что хочет.

Хотя мне в самой идее анархизма нравится совсем другое. Над тобой нет государства, нет какого-то человека, который постоянно стоит сверху и рассказывает: это можно, это нельзя, вот это делай, а вот это не делай. Ты сам должен понимать, что можно делать, а что нельзя. Правила должны быть не только снаружи, они должны быть у тебя в голове.

И вот тут мы наконец добрались до детей.

Если на семью посмотреть с этой стороны, получается довольно забавная картина. Кто вообще у вас главный? Кто принимает последнее решение?

По моим наблюдениям, чаще всего система получается авторитарная. Я сейчас не беру всяких радикалов, где отец избивает всю семью, все его боятся и тому подобное. Нет. Обычная нормальная семья. Просто есть человек, у которого последнее слово.

Иногда это папа:

• Мы сегодня едем к бабушке.

Всё, едем к бабушке.

Иногда мама:

• Сегодня гулять не пойдём.

Значит, не пойдём.

А иногда главный в семье вообще ребёнок. Причём ему может быть четыре года.

Семья собирается в бассейн, а он не хочет. Родители говорят:

• Пошли в бассейн.

• Не хочу!

Начинается плач, ор, валяние по полу и всё остальное. И родителям в какой-то момент проще сказать:

• Ладно, хорошо. Не поедем.

Не потому, что ребёнок действительно принял какое-то семейное решение. Просто проще не ехать, чем полчаса слушать ор.

Потом то же самое с морем. Он не хочет на море, значит, не едем на море. Потом в магазине он хочет игрушку. Не купили, начинается истерика. Проще купить.

И постепенно получается такая система, где формально родители вроде как главные, а по факту решения принимает тот, кто громче всех орёт и дольше всех может валяться на полу. То есть главный ребёнок.

Я такое вижу довольно часто. Родителям проще согласиться с ним, чем что-то доказывать, объяснять, выдерживать истерику и вообще разбираться, кто тут главный, а кто нет.

Бывают семьи, где получается что-то похожее на демократию. Все собрались, поговорили: куда поедем, что будем делать, кто чего хочет. Все высказались, договорились и приняли решение.

А у меня, похоже, растут анархисты.

Я как-то объяснял сыну:

• Максим, смотри. У меня к тебе практически нет запретов. Делай всё, что хочешь.

Хочешь играть в компьютер? Играй. Хочешь сидеть в телефоне? Сиди. Хочешь весь день читать книжку? Читай. Хочешь пойти гулять? Пошли.

У многих детей есть конкретное экранное время: час в день, два часа в день, компьютер столько-то, телефон столько-то. У тебя этого нет.

Но вместе со свободой приходит ответственность.

Пока ты свою ответственность выполняешь, я к тебе практически не лезу. Я попросил тебя что-то сделать, ты сделал. Завтра в школу, утром нормально встал. Есть какие-то твои обязанности, ты их выполнил. Всё, дальше твоё время. Хочешь три часа играть в компьютер? Да пожалуйста.

Но если ты до двух ночи играл, а утром я двадцать минут не могу поднять тебя с кровати, значит, ты пока не умеешь сам распоряжаться этой свободой. И вот тогда свободы становится меньше.

Не потому что:

• Компьютер зло! Всё, я запрещаю!

Нет. Просто тебе дали свободу, а ты с ней пока не справился.

Схема простая: справляешься сам - я не лезу. Не справляешься - начинаются ограничения. Потом научился справляться, ограничения опять можно убрать.

Я хочу, чтобы он сам видел эту связь. Я могу делать что хочу, но последствия того, что я делаю, тоже мои.

И есть второе правило. Вот оно уже вообще без вариантов.

Я очень редко говорю детям категоричное:

• Нет.

Но если я сказал «нет», значит нет.

Это не начало дискуссии. Это не «давай сейчас обсудим, почему папа так решил». Это не «поспорь со мной пять минут и, может быть, я передумаю».

Сначала срочно делаешь так, как я сказал. Потом обсуждаем.

Я сказал:

• Стой.

Значит, остановился.

• Положи.

Положил.

• Отойди.

Отошёл.

• Не трогай.

Не трогаешь.

• Почему?

Потом.

Вот в этот момент никакой демократии и анархии нет вообще. Если я сказал именно такое категоричное «нет», ребёнок должен выполнить его сразу.

Причина простая. Я могу видеть то, чего он сейчас не видит. Там может быть машина. Он может собираться сделать какую-то опасную хрень. Я могу знать последствия, которые он пока просто не способен просчитать. И если мы сначала десять минут будем обсуждать, почему нельзя выбегать на дорогу, обсуждать уже может быть поздно.

Поэтому сначала сделал, как я сказал. Потом приходи и спорь сколько хочешь.

• Пап, почему ты запретил?

Расскажу.

• Я не согласен.

Хорошо, давай разбираться.

Можно вообще прийти со своим вариантом:

• Смотри, ты мне запретил потому, что может произойти вот это. А если я сделаю вот так, вот так и вот так, тогда можно?

И я вполне могу сказать:

• А, ну так нормально. Давай.

Я могу передумать. Могу оказаться неправ. Могу вообще признать:

• Да, слушай, ты прав. Я не подумал.

Моё «нет» не означает, что я царь, самый умный и ребёнок не имеет права со мной спорить.

Оно означает только одно: если папа сказал категоричное «нет», сначала срочно выполняем. Обсуждаем уже после.

Именно поэтому я стараюсь этим словом не разбрасываться. Если на всё подряд говорить «нет», ребёнок очень быстро поймёт, что половину этих запретов можно продавить. Поныть, поторговаться, спросить ещё пятнадцать раз, поваляться на полу. И на шестнадцатый папа скажет:

• Да господи, делай что хочешь.

Всё. После этого твоё «нет» уже нихрена не значит.

Поэтому запретов у меня мало. Но если запрет появился, он должен работать.

Вот такая у нас получается анархия. Ты можешь делать практически всё что хочешь, но вместе со свободой идёт ответственность. И где-то рядом всё равно есть папа, который на правах сильного, более опытного и человека, который за тебя отвечает, иногда может сказать:

• Нет. Вот этого ты сейчас делать не будешь.

Не совсем анархия, конечно. Но как получилось.

И я не хочу всю жизнь быть государством для своих детей. Не хочу постоянно ходить рядом и говорить: телефон убери, компьютер выключи, иди спать, сделай уроки, не ешь пятую конфету, надень куртку, это можно, это нельзя.

Потому что однажды меня рядом не будет.

И если единственная причина, почему ребёнок не делал какую-нибудь хрень, была «папа запрещает», то когда папы рядом нет, запрет тоже куда-то пропадает.

Мне нужно, чтобы со временем он сам начал соображать: так, если я сейчас это сделаю, что будет потом? Я завтра нормально встану? Я никому этим не мешаю? Я сам потом смогу разгрести последствия? Мне вообще это надо?

И в какой-то момент сам сказал:

• Не, фигня какая-то. Не буду.

Вот этого я и пытаюсь добиться. Чтобы правила постепенно переставали быть моими и становились его. Чтобы не папа постоянно контролировал ребёнка, а ребёнок научился контролировать себя.

Так что да, мой сын анархист. По крайней мере, я стараюсь его таким воспитывать.

А там посмотрим, что из этого получится.

Кстати, буквально свежий пример.

Последняя неделя летних каникул. Сын мне сказал:

• Пап, я ни в какой лагерь не пойду. Я устал. Я хочу неделю просто сидеть дома и отдыхать.

Ну хорошо. Сиди.

Сестры дома нет, мы с женой работаем. Да, работаем из дома, но никто над ним не стоит и никто его не контролирует. У него на эту неделю вообще полная дозволенность. Хочешь играть в компьютер весь день - играй. Хочешь смотреть телевизор - смотри. Хочешь сидеть в телефоне - сиди. Я вообще не лезу.

Первый день он, конечно, оторвался. Поиграл в компьютер, посмотрел телевизор, посидел в телефоне.

А потом ему всё это просто надоело.

Без меня в компьютер играть уже не так прикольно. По телевизору всё, что хотел, уже посмотрел. В телефоне тоже насиделся.

И знаете, что он делал остальные дни?

Сидел и читал книжку.

Не потому что я отобрал компьютер. Не потому что закончилось экранное время. Не потому что папа сказал: «Всё, хватит, теперь час чтения».

Просто компьютер ему надоел. Телевизор надоел. Телефон надоел. Он взял книжку и начал читать.

И вот ради этого мне и нужны все эти эксперименты со свободой. Я не хочу, чтобы книжка появлялась только тогда, когда папа забрал телефон. Я хочу, чтобы человек сам в какой-то момент понял: «Всё, я уже задолбался смотреть в экран. Пойду лучше почитаю».

Да, может быть, для этого ему сначала надо дать целый день просидеть в компьютере.

Ну и пусть посидит.

У нас же анархия.

Если вам близка идея, что ребёнка надо не просто обложить запретами, а постепенно научить жить без человека, который постоянно стоит над душой и говорит «можно» или «нельзя», об этом у меня ещё много историй в книге:

«Пап, я сам». Как подготовить ребёнка к взрослой жизни, не лишая его детства.

Родственную, хотя и не тождественную, позицию заняли позже так называемые левые коммунисты и течение советского коммунизма - Антон Паннекук, Герман Гортер, отчасти опиравшиеся на критику Розы Люксембург. Они признавали необходимость революционного слома капиталистического государства, но настаивали, что власть после революции должна принадлежать напрямую рабочим советам, а не партии, выступающей от их имени. Партия в этой логике - в лучшем случае инструмент координации, но не субъект власти; как только партийный аппарат подменяет собой советы и начинает принимать решения без реального, живого волеизъявления рабочих на местах, диктатура пролетариата вырождается в диктатуру над пролетариатом. Это течение резко критиковало большевиков уже в первые годы советской власти именно за фактическое подчинение советов партийному аппарату - Ленин, в свою очередь, называл эти взгляды "детской болезнью левизны в коммунизме", считая полный отказ от партийного руководства утопией, ведущей к стихийности и поражению революции. Важно, что эта критика шла не справа, как у Каутского, а слева - от тех, кто считал большевиков недостаточно, а не чрезмерно радикальными в передаче власти самим рабочим.