Марксистский взгляд

Карл Либкнехт родился 13 августа 1871 года. Сын Вильгельма Либкнехта, одного из основателей немецкой социал-демократии, он с юности был в партии - но в отличие от многих однопартийцев не превратился в кабинетного функционера.

Ключевой эпизод его биографии - декабрь 1914 года: он - единственный депутат рейхстага, проголосовавший против военных кредитов. За это его исключили из СДПГ.

В 1916 году вместе с Розой Люксембург и другими он основал «Союз Спартака», из которого позже выросла КПГ. После ноябрьской революции 1918 года участвовал в провозглашении советской республики в Берлине. В январе 1919 года, во время подавления восстания «Спартака», его вместе с Люксембург убили без суда - по факту казнили члены фрайкора.

Первый содержательный критерий этого процесса - динамика товарного производства. У Маркса и Энгельса коммунизм характеризуется исчезновением стоимостных отношений: продукт перестает быть товаром, потому что распределение перестает опосредоваться обменом. Соответственно, признаком движения будет сокращение сферы действия закона стоимости - а признаком остановки или отката станет обратное: институционализация товарных отношений и их теоретическое оправдание как «неизбежных при социализме», то есть уже знакомая нам операция превращения переходной черты в постоянную норму.

Второй критерий - характер собственности, и здесь важно не путать юридическую форму с фактическим содержанием. Классическое право различает три правомочия, восходящие к римской юридической традиции: юзус - право пользования вещью, фруктус - право извлечения из нее дохода, плодов, и абузус - право отчуждения или уничтожения вещи. Национализация, как правило, меняет только держателя абузуса: право распоряжения переходит от частного лица к государству как юридическому собственнику. Но юзус, и что важнее - фруктус, то есть право на присвоение результата труда, на прибавочный продукт, может при этом оставаться отделенным от непосредственных производителей и сосредоточенным в руках управленческого аппарата. Поэтому критерий процесса здесь таков: происходит ли реальное воссоединение всех трех правомочий в руках ассоциированных производителей, или система лишь меняет субъекта, сохраняя прежнее отчуждение производителей - то есть, по существу, ту же структуру эксплуатации, только с государством на месте прежнего частного собственника.

Третий критерий - судьба государства как аппарата принуждения. Энгельс в «Анти-Дюринге» настаивает, что государство не отменяется единовременным актом, а отмирает - постепенно, по мере исчезновения классовых антагонизмов, которые оно призвано сдерживать. Признак движения - сокращение во времени функций государства именно как органа подавления. Признак остановки - обратное: усиление аппарата и обретение им самостоятельной, надклассовой легитимации, при которой государство защищает уже не переходный порядок, а само себя как систему.

Четвертый критерий связан с разделением труда. У Маркса и в «Немецкой идеологии», и в «Критике Готской программы» проходит отдельная линия: преодоление жесткого закрепления людей за профессиями, и в первую очередь снятие противоположности между умственным и физическим трудом. Критерий процесса - сокращается ли эта пропасть со временем, или воспроизводится в новых формах, порождая замкнутые страты управленцев и технической интеллигенции, отделенные от остальных производителей не менее жестко, чем прежние сословные и классовые границы.

Важно при этом не путать низкий стартовый уровень развития этих признаков с их отсутствием как таковым. Низкий уровень закономерен - это и есть те самые родимые пятна старого общества, о которых писал Маркс в «Критике Готской программы». Оценивать нужно не наличие пережитков на старте, а тенденцию: сокращаются ли они со временем, или, напротив, закрепляются и получают теоретическое оправдание.

И последнее методологическое замечание: раз перед нами процесс, а не состояние однажды достигнутого социализма, он в принципе обратим. Он может останавливаться и разворачиваться вспять, причем по любому из перечисленных критериев в отдельности или по всем сразу. Поэтому корректный вопрос применительно к конкретному историческому случаю звучит не как «был ли построен социализм», а иначе: в какой момент и по каким именно признакам процесс движения к коммунизму застопорился или пошел в обратную сторону. И был ли он в какой-то исторический момент?

Социализм в эту схему не встраивается как отдельная формация. Это просто имя, которое история закрепила за начальным этапом коммунизма. И из этого факта вытекает важное следствие: момент разрыва, революционный сдвиг - когда буржуазия теряет свое господствующее положение (причем необязательно через политический переворот) - происходит один раз, на стыке капитализма и коммунизма, то есть в момент перехода к социализму. А вот дальнейшее движение от социализма к зрелому коммунизму, тем более в глобальном масштабе, - это уже не скачок, а постепенный, эволюционный процесс внутри уже утвердившейся новой формации.

Ленин в «Государстве и революции» следует этой же логике: социализм и коммунизм у него две фазы одного общества, различающиеся степенью зрелости, а не два разных строя. Институционализированный же советский марксизм-ленинизм со сталинского времени эту схему меняет: социализм получает статус самостоятельного этапа со своими особыми экономическими законами, такими как сохраняющееся товарное производство, закон стоимости, и фактически встает в один ряд с формациями, а не остается внутри коммунистической. Позднейшая концепция «развитого социализма» лишь закрепляет этот разрыв со схемой «первая фаза - высшая фаза», добавляя промежуточную стадию зрелости, которой у Маркса нет. Меняется и логика разрыва: если у Маркса и Ленина революционный момент один - утрата буржуазией господства, - то в сталинской практике появляется тезис об обострении классовой борьбы уже после установления советской власти, то есть о продолжающихся разрывах там, где по исходной схеме должен идти эволюционный процесс.

Но это теоретическое новшество не было продиктовано внутренней логикой самой теории. Оно возникло как задним числом подведенное обоснование под уже сложившуюся политическую и экономическую систему, которая от действительного, марксова социализма заметно отклонилась. Превращение социализма в отдельный, самодостаточный этап со своими законами было не развитием марксизма, а его ревизией под нужды конкретной практики: система оправдывала себя, объявляя саму себя нормой. Такая перестройка живой теории не была необходима, она была продиктована удобством правящей прослойки.

Поэтому наиболее последовательным в марксовой логике остается именно исходное понимание: социализм - это не состояние и не строй, а процесс движения от свержения буржуазного господства к коммунизму. Все прочее, что присваивает себе это имя, минуя саму логику процесса, остается социализмом лишь на словах.

Автомобиль сам по себе, без подключения к агрегатору, способен производить доход только на основе личных связей водителя или случайного голосования на улице - то есть в объёме, несопоставимом с тем, что даёт платформа. Решающим ресурсом оказывается не машина, а то, чем управляет агрегатор: алгоритм матчинга водителя с пассажиром, накопленная база заказов и маршрутов, рейтинговая система, определяющая, кому достанутся более выгодные заказы, и модель ценообразования, которая устанавливает тариф, коэффициенты и правила выплат в одностороннем порядке. Всё это - информация в чистом виде, зафиксированная в коде и базах данных компании: история поездок миллионов пользователей, статистика спроса по районам и часам, алгоритмы прогнозирования загрузки города. Она функционально выполняет ту же роль, что кодовая база для программиста или станок для рабочего XIX века - овеществляет прошлый труд множества людей (разработчиков алгоритма, самих же водителей, чьи поездки стали обучающими данными) в форме, юридически принадлежащей платформе и полностью недоступной отдельному водителю. Таксист не может забрать эту информацию с собой, уйдя из приложения, точно так же, как программист не может унести кодовую базу компании при увольнении.

Здесь проявляется существенная асимметрия по сравнению с программистом: если код программиста хотя бы в момент написания на секунду принадлежит ему лично и лишь потом отчуждается в пользу компании по условиям договора, то данные о поездке таксиста отчуждаются мгновенно и без какого-либо промежуточного этапа - местоположение, маршрут, время, поведение водителя фиксируются платформой напрямую, в режиме реального времени, становясь частью её информационного капитала ещё до того, как поездка закончилась. Таксист в этом смысле не только лишён средства производства в виде алгоритма, но и выступает невольным источником сырья для его непрерывного совершенствования: каждая его поездка обучает систему точнее прогнозировать спрос и оптимальнее назначать тарифы - в интересах платформы, а не его самого.

Формальная собственность на автомобиль оборачивается в этой конструкции скорее бременем, чем властью. Таксист несёт на себе все капитальные издержки - покупку или лизинг машины, топливо, амортизацию, ремонт, страховку - то есть выполняет функцию, которую в классической модели найма берёт на себя капиталист, авансирующий средства производства. Но при этом он лишён именно того, что делает капиталиста капиталистом - контроля над условиями реализации своего труда: не он определяет цену поездки, не он выбирает, каким клиентам его труд достанется, не он устанавливает правила, по которым может быть отключён от системы без объяснения причин и мгновенно потерять источник дохода. Получается модель худшая, чем и наёмный труд, и классическое мелкое товарное производство одновременно: риски и капитальные затраты собственника, но управленческое бесправие наёмного работника. Маркс писал о формальном подчинении труда капиталу как о ситуации, когда капиталист организует чужой труд, ещё не изменив его технологическую основу - таксист-водитель на собственной машине именно в этом положении и находится, только организующей силой выступает не мастер в цеху, а алгоритм, полностью закрытый от него самого.

Отсюда видно, что аргумент "таксист владеет автомобилем, значит он не эксплуатируется" совершает ту же категориальную ошибку, что и в случае с программистом: путает физическое орудие труда со средством производства в полном смысле слова. Средство производства - это то, без чего результат труда не превращается в общественно признанную стоимость. Для таксиста это не автомобиль, а информационная инфраструктура платформы - алгоритм распределения заказов и накопленные данные, - и именно контроль над ней, а не над рулём, определяет, кто в этих отношениях выступает капиталистом, а кто - продавцом собственной рабочей силы под видом независимого предпринимателя.