BotleOfRum

Автомобиль сам по себе, без подключения к агрегатору, способен производить доход только на основе личных связей водителя или случайного голосования на улице - то есть в объёме, несопоставимом с тем, что даёт платформа. Решающим ресурсом оказывается не машина, а то, чем управляет агрегатор: алгоритм матчинга водителя с пассажиром, накопленная база заказов и маршрутов, рейтинговая система, определяющая, кому достанутся более выгодные заказы, и модель ценообразования, которая устанавливает тариф, коэффициенты и правила выплат в одностороннем порядке. Всё это - информация в чистом виде, зафиксированная в коде и базах данных компании: история поездок миллионов пользователей, статистика спроса по районам и часам, алгоритмы прогнозирования загрузки города. Она функционально выполняет ту же роль, что кодовая база для программиста или станок для рабочего XIX века - овеществляет прошлый труд множества людей (разработчиков алгоритма, самих же водителей, чьи поездки стали обучающими данными) в форме, юридически принадлежащей платформе и полностью недоступной отдельному водителю. Таксист не может забрать эту информацию с собой, уйдя из приложения, точно так же, как программист не может унести кодовую базу компании при увольнении.

Здесь проявляется существенная асимметрия по сравнению с программистом: если код программиста хотя бы в момент написания на секунду принадлежит ему лично и лишь потом отчуждается в пользу компании по условиям договора, то данные о поездке таксиста отчуждаются мгновенно и без какого-либо промежуточного этапа - местоположение, маршрут, время, поведение водителя фиксируются платформой напрямую, в режиме реального времени, становясь частью её информационного капитала ещё до того, как поездка закончилась. Таксист в этом смысле не только лишён средства производства в виде алгоритма, но и выступает невольным источником сырья для его непрерывного совершенствования: каждая его поездка обучает систему точнее прогнозировать спрос и оптимальнее назначать тарифы - в интересах платформы, а не его самого.

Формальная собственность на автомобиль оборачивается в этой конструкции скорее бременем, чем властью. Таксист несёт на себе все капитальные издержки - покупку или лизинг машины, топливо, амортизацию, ремонт, страховку - то есть выполняет функцию, которую в классической модели найма берёт на себя капиталист, авансирующий средства производства. Но при этом он лишён именно того, что делает капиталиста капиталистом - контроля над условиями реализации своего труда: не он определяет цену поездки, не он выбирает, каким клиентам его труд достанется, не он устанавливает правила, по которым может быть отключён от системы без объяснения причин и мгновенно потерять источник дохода. Получается модель худшая, чем и наёмный труд, и классическое мелкое товарное производство одновременно: риски и капитальные затраты собственника, но управленческое бесправие наёмного работника. Маркс писал о формальном подчинении труда капиталу как о ситуации, когда капиталист организует чужой труд, ещё не изменив его технологическую основу - таксист-водитель на собственной машине именно в этом положении и находится, только организующей силой выступает не мастер в цеху, а алгоритм, полностью закрытый от него самого.

Отсюда видно, что аргумент "таксист владеет автомобилем, значит он не эксплуатируется" совершает ту же категориальную ошибку, что и в случае с программистом: путает физическое орудие труда со средством производства в полном смысле слова. Средство производства - это то, без чего результат труда не превращается в общественно признанную стоимость. Для таксиста это не автомобиль, а информационная инфраструктура платформы - алгоритм распределения заказов и накопленные данные, - и именно контроль над ней, а не над рулём, определяет, кто в этих отношениях выступает капиталистом, а кто - продавцом собственной рабочей силы под видом независимого предпринимателя.

Код сам по себе - не товар и не источник дохода. Строка кода, написанная в одиночку, ничего не стоит на рынке, пока не соединена с тремя вещами, ни одна из которых программисту не принадлежит. Во-первых, это кодовая база компании - миллионы строк, написанных за годы коллективным трудом сотен людей, из которых конкретный работник видит и понимает едва ли один процент. Уволившись, он не может забрать эту кодовую базу с собой, хотя именно она, а не его личные навыки, представляет собой овеществлённый капитал, необходимый для производства продукта. Во-вторых, это инфраструктура: облачные серверы, системы хранения данных, внутренние API, лицензии на проприетарные библиотеки - всё, что оплачивается компанией и без чего написанный код не может даже запуститься в продакшене, не говоря уже о том, чтобы дойти до пользователя. В-третьих, и это главное - организационная способность превратить код в общественно признанный продукт: маркетинг, продажи, юридическое сопровождение, бренд, репутация на рынке, наконец, сама возможность профинансировать полгода или год разработки до того, как продукт начнёт приносить выручку.

Здесь стоит ввести отдельную категорию, без которой разговор о цифровом труде остаётся неполным - специальную информацию, овеществлённую в форме средства производства. Речь идёт не о знании вообще, которое, будучи усвоенным человеком, остаётся при нём и не может быть отчуждено, а именно о той информации, которая приобрела самостоятельное, отделённое от работника материальное или квазиматериальное существование: зафиксирована в кодовой базе, в архитектурных решениях, во внутренней документации, в обученных на данных компании моделях, в накопленной статистике поведения пользователей, в бизнес-логике, вшитой в тысячи файлов. Эта информация функционально неотличима от станка XIX века - как станок овеществляет прошлый труд множества рабочих и мастеров в форме, пригодной для присвоения капиталистом, так кодовая база и корпоративные данные овеществляют прошлый труд множества программистов, аналитиков и пользователей в форме, юридически принадлежащей компании и физически недоступной уволившемуся работнику. Именно потому, что эта информация овеществлена - зафиксирована на серверах компании, а не только в голове конкретного человека, - она и становится средством производства в строгом смысле: объектом собственности, отделённым от непосредственного производителя и противостоящим ему как чужая сила. Личные навыки программиста, в отличие от неё, остаются при нём и продолжают быть его собственным, неотчуждаемым ресурсом - в этом и состоит различие между знанием как способностью и информацией как капиталом.

Возможность профинансировать разработку до того, как продукт начнёт приносить выручку, - и есть то, что Маркс называл отношением между наёмным трудом и капиталом, а овеществлённая информация - лишь конкретная форма, в которой это отношение проявляется в цифровой экономике. Капиталист платит программисту зарплату сегодня в обмен на продукт, который начнёт продаваться через месяцы или годы, и именно капиталист несёт риск того, что продукт вообще не окупится. Программист получает гарантированную оплату труда независимо от коммерческого успеха, но взамен отдаёт результат своего труда целиком - код становится собственностью компании с момента написания, обычно это прямо прописано в трудовом договоре. Прибавочная стоимость здесь возникает не из физического станка, а из разницы между тем, что стоит труд программиста на рынке труда, и тем, какую ценность приносит созданный им продукт после того, как он умножен организационным, инфраструктурным и информационным капиталом компании на миллионы пользователей.

Теперь вернёмся к аргументу оппонентов - о тождественности штатного программиста и фрилансера. Тождественность здесь мнимая и держится на подмене: оба пишут код на одном языке и, возможно, одинаково хорошо. Но фрилансер, в отличие от штатного разработчика, как раз-таки и несёт на себе всё то, чего лишён наёмный работник - и именно поэтому его положение доказывает марксистский тезис, а не опровергает его. Фрилансер сам ищет заказчика, сам договаривается о цене, сам простаивает без оплаты, если нет заказов, сам покупает лицензии и облачные мощности под конкретный проект, сам несёт коммерческий риск невостребованности продукта. Иначе говоря, он выступает уже не как наёмный труд, а как мелкий товаропроизводитель, продающий не свою рабочую силу, а готовый результат труда - точно так же, как сапожник-кустарь XIX века продавал не свой труд, а сапоги. Маркс подробно разбирал именно эту фигуру - формально независимого производителя, юридически свободного и от эксплуатации капиталом, и от гарантий, которые эта эксплуатация всё же предоставляет: стабильной зарплаты, оплаты простоя, социальных гарантий. Свобода фрилансера от работодателя оборачивается незащищённостью перед рынком в целом, который эксплуатирует его ничуть не мягче, просто безлично и опосредованно, через колебания спроса и конкуренцию с другими фрилансерами по всему миру.

Штатный же программист находится в принципиально ином положении: он получает зарплату вне зависимости от того, принёс ли его код прибыль компании в этом месяце, не несёт коммерческого риска, не занимается поиском клиентов и не обязан покрывать инфраструктурные издержки. Взамен он отдаёт капиталу нечто, чего фрилансер как раз не отдаёт - право собственности на продукт своего труда с момента его создания, включая право на ту самую овеществлённую информацию, которую он своим трудом произвёл, но использовать самостоятельно уже не может. Именно в этой сделке - гарантированная оплата труда в обмен на отчуждение продукта труда и произведённой информации - и заключена эксплуатация в марксистском смысле, безотносительно к тому, комфортна ли эта сделка внешне или крайне некомфортна. Разница между штатным программистом и фрилансером - это ровно та разница, которую и описывает категория отчуждения от средств производства: один продаёт рабочую силу и не владеет продуктом своего труда, другой владеет продуктом своего труда, но зато несёт на себе бремя воспроизводства всех условий этого труда самостоятельно. Указывать на фрилансера как на опровержение марксизма - значит перепутать два разных экономических отношения и сделать вывод о тождестве именно там, где различие принципиально.