Серия «Холодный берег»

Ночь выдалась спокойной. Ни ветра, ни волн, лишь ровный, убаюкивающий гул турбины. Под утро снова пошел мелкий дождь, сквозь серый рассвет проступили силуэты высоких елей. Тайга затихла в ожидании беды, воздух сгустился, тучи стали темнее.

В ходовой рубке дремлет рулевой, привалившись плечом к невысокой переборке. Спина ссутулена, фуражка съехала на лоб, онемевшие пальцы висят на штурвале. Веки изредка моргают, обнажая красные глаза, но сырость и холод их снова закрывают.

Беда пришла не от шторма, а от самой реки, упрямой и коварной, как бывает в межсезонье. Теплоход идет по фарватеру, но из темной воды выступают сваи развалившегося причала. Причал снесло осенью в прошлом году, но на лоцманских картах никто не отметил.

Рулевой замечает угловатую тень, которая движется навстречу теплоходу. Он вскакивает на ноги, стряхивает остатки сна, трет глаза и присматривается к этой тени. Она стоит неподвижно, вопреки течению и дождю, мужчина щурится, склоняется над штурвалом.

Лоб упирается в холодное стекло, а тень разрывается на жесткие фрагменты. В десяти метрах перед форштевнем корабля из воды торчат деревянные сваи. Толстая древесина, заточенная топором, почерневшая от воды и покрытая илом. На центральной свае блестит кованный крюк, массивный и плотный, с обрывком каната.

Рулевой обеими руками хватается за штурвал, глаза округляются, пальцы белеют. Он крутит вправо, суставы хрустят, и это решение единственное из возможных. Но сила инерции продолжает тянуть вперед, многотонный теплоход не слушается управления. Одна секунда медленно течет за другой, расстояние тает, столкновение неизбежно.

Сваи исчезают под мокрой кармой, мужчина закрывает глаза, и кажется, что опасность миновала. Но сквозь турбину прорывается скрежещущий звук, с которым соприкасаются поверхности из металла. Пол сотрясает вибрация, колени чувствуют удар, правый борт наклоняется, зачерпывая воду.

В недрах корпуса слышен протяжный лязг, с которым прогибается старое железо. Корабль стремительно теряет ход, носовая часть уходит под воду. В отчаянной попытке вырваться из объятий реки нос с трудом выныривает на поверхность, и тут же заваливается на правый борт. Рука рулевого тянется к рынде.

…

Анна спит, уткнувшись Игорю в плечо, шея затекла от жесткой подушки. Сквозь сон она слышит надрывный треск, но к этим звукам пассажиры привыкли. Старый теплоход постанывает на волнах, ворчливо скрипя деревянными переборками.

Но вскоре треск повторяется опять, на этот раз его невозможно игнорировать. За треском ощущается сильный толчок, и тут же новый удар сотрясает каюту. Стулья падают, тумба ударяет в кровать, девушка бьется затылком о подголовник.

Анна просыпается и вскакивает рывком, в глазах круги, во рту ржавый привкус. Штора задернута, в каюте сыро и темно, над рекой держится ночь, плотная и вязкая. Корабль качает, наклоняется стол, что-то падает на пол и тихо звякает.

«Фарфоровая кружка» - с сожаленьем догадывается она, представляя, как та разлетелась на осколки. Рядом ворочается и просыпается муж. Игорь свешивает ноги с края кровати, с силой трет кулаками заспанные глаза, поднимает руку, смотрит на запястье.

Циферблат «Победы» в темноте не различить, часы не новые, стекло затерлось. – Что случилось? – с трудом выдавливает он, глядя на разбросанные по полу стулья. Ночь, темнота, вокруг тишина, и в тишине пронзительно надрывается рында.

Три громких удара, пауза, и снова три - настойчивый звук врезается в перепонки. Снова три громких удара, и опять оглушающая тишина, сжимающая грудь тревожным предчувствием.

Но вот в тишине появляются голоса, по верхней палубе грохочут тяжелые ноги. Сквозь круглый иллюминатор слышится отборный мат и громкий, прокуренный голос капитана.

- Держать курс к берегу! Отсеки перекрыть! -Корабль неохотно начинает разворачиваться.

- Что случилось? – на этот раз Анна задает вопрос, ладонь обхватывает руку Игоря.

Муж вскакивает с кровати, бежит к столу, охает, наступая на фарфоровые осколки. Он надевает брюки, рубаху и шинель, хлопает по карманам, проверяя документы. Поворачивается к кровати, - Ань, что ты сидишь? – подходит к ней, помогает одеться.

Анна чувствует его руки на своей спине, когда Игорь застегивает молнию на платье. И старое чувство поднимается в груди, даже в минуту опасности она продолжает его ненавидеть. На платье запах спермы, густой и чужой, который он должен, обязан почувствовать. Но Игорь молча подает ей пальто, и к ненависти примешивается горькое презрение.

Коридор мигает светом аварийных ламп, свет разбрасывает по стенам мечущиеся тени. Из соседней каюты выбегают двое мужчин и, толкая друг друга, пробираются к выходу. Перед ними с треском открывается дверь, выпуская бородача с объёмным баулом.

Первый мужчина с разбега налетает на него, между ними завязывается короткая потасовка. Звук удара массивного кулака и скрежет подошв по металлической переборке. Бородач с баулом бежит вперед, а позади со стоном оседает мужчина.

Игорь тут же бросает жену – «а разве могло случиться иначе?» - и подхватив несчастного под плечо, помогает добраться до узкого выхода. Корабль кренится на правый борт, лестница перед ними опасно вздымается. Анна ахает, из рук вываливается пальто, которое в спешке не успела накинуть на плечи. Подняться по лестнице ей помогает другой, пока ее «показушник» занимается подвигом.

На верхней палубе предрассветная мгла, смешанная с туманом из дождя и пара. Видимость сужается до нескольких шагов, а за кармой бушуют темные волны. Брызги щиплют Анне глаза, она отступает, взгляд ищет мужа. Игорь в десяти шагах от нее, придерживает мужчину со сломанным носом.

- Посторонись! – раздается у нее за спиной, и девушку едва не сбивает толстяк с огромным животом и тяжелым чемоданом. Следом топот множества ног. Анна пятится, пропуская испуганных пассажиров. Пожилая пара и молодая мать поднимаются последними, и смотрят на матросов.

Матросы растеряны, а на корме капитан, вцепившись в поручень, вглядывается в темные воды. Ветер срывает фуражку у него с головы, обнажая седые сальные волосы. - Полный вперед! Лево руля! К берегу, Ленька, поворачивай к берегу!

Рулевой всем весом наваливается на штурвал, толстые ноги упираются в палубу. Снизу слышится металлический лязг, двигатель ревет, но теплоход разворачивается в противоположном направлении.  – Шток заклинило, - кричит рулевой, и добавляет длинное матерное слово.

- Где механик? – голос капитана срывается на хрип.

Сзади кто-то поднимается по трапу. Грузные, равномерные, но торопливые шаги, каждый отзывается глухим стуком. На верхнюю палубу вваливается человек, лицо перепачкано, нос в красных прожилках. Мужчина изо всех сил старается не бежать, но блеск в глазах выдает эмоции.

- Шток перекосило, на ходу не починить. И…, - механик замирает с открытым ртом, заметив женщину с годовалым ребенком. На миг даже ветер перестает завывать, слышно хриплое дыхание капитана.  – У нас пробоина. Нижний отсек залит. Такими темпами до берега не дотянем, - с неохотой добавляет неопрятный мужчина.

Капитан злобно скалится в предрассветные небеса и надррывно орет, - шлюпки на воду!

Двое матросов срываются с мест, под ботинками трещит мокрая палуба. Поскальзываясь и матерясь, они пробегают мимо ржавых кнехтов и мокрых кранцев, и останавливаются у кильблоков. Четыре шлюпки, накрытые дырявыми чехлами, со стороны похожи на серые валуны.

Усатый здоровяк резким движением, в которое вкладывает весь страх и злость, срывает брезент с ближайшей шлюпки. Чехол трещит, рвется по центру, где люверсы врезались в загрубевшую ткань, но все-таки уступает человеческому напору.

Брезент сползает неровными складками, обнажая большой закругленный нос, похожий на клюв гигантского птеродактиля. Нос задран вверх в хищном оскале, по кромке тянется ссохшаяся смола. Матрос дергает стопор, борт шлюпки наклоняется, медленно и неохотно скрывается за кармой.

С чавкающим звуком шлюпка приводняется, рядом появляется второй матрос, разматывая грязную веревочную лестницу. Мокрые веревки хлопают по судну, конец лестницы, как и шлюпка, исчезает за бортом. Матрос оборачивается, смотрит на пассажиров, - сначала женщины, - кричит он.

Анна видит, как толкаются люди, кто-то роняет спасательный жилет. Он падает вниз на скользкие доски, ветер тут же подхватывает капоковое волокно. Жилет кувыркается к противоположному борту и по широкой дуге исчезает за ним.

Матросы отвязывают вторую шлюпку, она приземляется на воду с чавкающим хлопком. – Сначала идут женщины и дети! Пропускайте вперед женщин и детей! – над палубой разносится тот же голос, но ветер разрывает слова на части.

Анна вжимает голову в плечи, чувствуя тяжесть мокрого пальто. Ветер пронзает ледяными иголками, а палуба превращается в оглушающий ад. Кто-то подталкивает женщину с ребенком, та упирается, но идет к борту. Матрос подхватывает малыша под мышки, другой помогает матери спуститься вниз.

Следом идет пожилая пара. Пальцы мужчины впиваются в локоть вязаного пальто, женщина терпит, не пытается вырваться. В глазах обоих решимость и страх. Страх не за себя, это страх друг за друга, продрогшая Анна завидует им.

- Я посчитал, всего четыре шлюпки. И в каждой по двадцать посадочных мест, - шепот мужчины, испуганный и тихий, пушечным выстрелом разносится над толпой. Он громко вдыхает холодный воздух, и каждое слово дается с трудом, – а нас больше сотни, не считая команды.

Он

Осень. Тысяча девятьсот шестьдесят третий год. Быстрые и темные воды Енисея. Вверх по течению пробивается теплоход, надсадно гудит перегретый двигатель. Над рекой висит серый и тяжелый туман, крупные капли оседают на блестящем брезенте. С мокрой и скользкой палубы корабля окружающий мир кажется безжизненным и серым.

На нижней палубе под бревенчатым козырьком, потемневшем от дождей и холодного ветра, курят трое невзрачных мужчин. Дым струится клубами, окутывает их, но тут же рассеивается под порывами ветра. Мимо, кренясь под тяжестью объемного тюка, протискиваются двое молодых матросов. Один на ходу что-то кричит, но слова теряются в глухом реве ветра.

На верхней палубе Анна прячется от брызг, вжавшись спиной в леерную стойку. Ледяные капли хлещут по лицу, колючей проволокой обдирают кожу. На ней промокшее шерстяное пальто, в спину врезаются жестяные заклепки. Девушка стискивает зубы плотней, но не спускает глаз с молодых матросов.

Ребята удаляются, издалека слышен мат, фигуры сливаются с серой пеленой тумана. Анна дожидается, пока они уйдут, и быстро спускается по узкому трапу. Промокшее пальто хлопает по ногам, рука скользит по мокрому поручню. Возле машинного отделения она нагоняет молодых людей, сдерживая кашель от паров мазута.

Им по семнадцать, служат в звании юнг, темно-синяя форма не прибавляет возраст. Разглядывают Анну с ног до головы, в глазах недоумение, усталость и тревога. Тот, что повыше, хмурится, открывает рот, но говорит невысокий и коренастый. Голос грубый, прокуренный, будто годами глотал угольную пыль, совсем не сочетается с мальчишескими веснушками.

- Чего надо? – со злостью спрашивает он, пытаясь отдышаться и одновременно сплюнуть.

В душе у Анны рушится внутренний мир, она гадает – «хватит ли смелости?». Девушка представляет, как выглядит со стороны - молодая, красивая, со вздымающейся грудью. Она давно решилась на этот шаг, но решиться и сделать две разные вещи.

- У меня дверь заклинило, - вытянув губы, говорит она, а потом примеряет обворожительную улыбку. – Ключ застрял, - Анна опускает взгляд и тихо добавляет, - вы такие сильные…

Коренастый хмурится еще сильней, наклоняется к тюку, нащупывает лямку. Скользкий брезент стал еще тяжелей, ткань блестит, словно мокрая шкура. Он отворачивается, смотрит в открытый трюм, ища спасение от дождя и ветра. А высокий не спускает с Анны глаз, длинные пальцы теребят ворот куртки.

- Одна плывешь? – спрашивает он, и быстро оглядывает пустую палубу.

Анна кивает, закусывает губу, вспоминая про кольцо на безымянном пальце. К счастью, матрос смотрит на вздымающуюся грудь и новая волна сотрясает корабль.

- Пошли, посмотрим на твою дверь, - бросает он, и идет за Анной.

В тесном коридоре пахнет сыростью и табаком, под ногами шуршит ковровая дорожка. Под потолком тянутся нити тонких труб, по левую руку деревянные двери. Анна, не оглядываясь, идет впереди, сзади плечом к плечу шагают двое молодых матросов. На лицах улыбки, колени дрожат, взгляды щупают мокрую одежду.

Девушка останавливается у дальней двери, из замочной скважины торчит металлическая головка. Высокий подходит вплотную к двери, тянется к ключу, сжимает головку. Пальцы пытаются его провернуть, от легкого нажатия дверь открывается.

Матросы оборачиваются к Анне и открывают рты. Промокшее пальто сброшено на пол. На девушке платье и тонкая ткань, подчеркивая контуры, липнет к мокрому телу. Под платьем не видно нижнего белья, лишь только упругое девичье тело.

Анна входит в каюту, склоняется к замку, округлые ягодицы призывно раздвинуты.  – Мне так неловко, - шепчет она, - значит, я крутила в другую сторону. Вокруг полумрак, матросы молчат, мокрые ноги раздвигаются шире. Этого оказывается достаточно, и высокий рывком задирает платье, обнажая ягодицы.

Влажные бедра ощупывает мозолистая ладонь, другая ладонь давит на поясницу. Она чувствует горячее и твердое между ног, несвежее дыхание обжигает плечи. Грубые толчки доставляют боль, корабль качает в такт его движениям.

Боль становится сильной, но эта боль подчеркивает и обостряет факт измены. Анна стискивает зубы, взгляд скользит в полумрак, находит лицо второго матроса. Коренастый замер с открытым ртом, в темноте он выглядит совсем мальчишкой.  «Был ли он с женщиной?» - думает она, хватаясь рукой за край его робы.

В щель из коридора тянет сквозняком, дверь в каюту осталась не запертой. В любую минуту может войти муж, эта мысль заводит и одновременно пугает. Она представляет округлившиеся глаза, когда Игорь застукает с поличным, и страстно желает, чтобы он увидел ее, все происходит ради этой минуты.

Липкие брюки пахнут потом, соляркой и кислой мочой, Анне противно, но она продолжает. Молодой издает короткий вздох, когда его орган обхватывают женские губы. Девушка делает движение головой, и в горло хлещет горячая жидкость. Высокий со стоном наваливается на нее, а через минуту оба выбегают из каюты.

Анна медленно оседает на пол, ноги дрожат, шершавые доски впиваются в голые ягодицы. На лице улыбка, у горла спазм, девушка встает и выбегает в уборную. Склоняясь над узкой раковиной, она старается не стонать, когда внутренности выворачиваются наизнанку. За спазмом следует новый спазм, но губы при этом продолжают улыбаться.

Анна возвращается, по дороге поднимает промокшее пальто, в каюте чувствуется запах измены. Она смеется, резким движением раздергивает парусину штор, садится за стол, берет бумагу и карандаш. Письмо лежит со вчерашнего дня – красивые, ровные, но злые строчки.

Муж ужаснулся бы, если б в него заглянул, но Анна уверена, что Игорь не станет. Он слишком порядочный, чтобы рыться в чужих вещах, слишком воспитанный, чтобы нарушать границы. На то, чтобы описать мужа, хватило бы пары строк – безупречный показушник, а это раздражает.

Он все делает правильно, решает за нее, с последним Анна не могла мириться. «Зоя, продолжаю свое письмо, ты не поверишь, на что я решилась». Красивый почерк с изящными завитками букв, в письмо ложатся новые строки.

«Я все решила» - пишет она – «когда прибудем в Ворогово, сообщу о разводе». Анна задумывается, грызет карандаш, во рту появляется горький привкус. Улыбка сползает с ее лица, а ненависть и злоба сжимают зубы. «Ты знаешь, я не любила его, просто он оказался рядом».

«Я думала» - Анна смотрит в окно, за мутным стеклом пелена из тумана. Рука зачеркивает, пишет с новой строки – «надеялась, что полюблю, но стала ненавидеть. И ненавижу настолько, что готова на все, лишь бы не чувствовать себя рядом с ним неполноценной».

Она кладет на стол письмо и карандаш, когда в каюту заходит Игорь. Он шаркает по полу, двигается с трудом, под глазами круги, плечи опущены. Через каюту от них молодая учительница везет четырех мальчишек в интернат, младшему семь, обострение бронхита. И муж, конечно, вызвался помочь, хотя его об этом не просили.

Несколько секунд Игорь молча стоит в дверях, смотрит на жену, широко зевает. В каюте мускусный запах от двух юных мужчин, ей кажется, что он его замечает. Но, если и замечает, то виду не подает, закрывает дверь, снимает обувь. Анна знает, что муж не обнимет ее – смешно, но для таких вещей он просит разрешения.

Игорь проходит дальше и падает на кровать, под худощавым телом поскрипывают пружины. Глаза закрываются сами собой, усилием воли он их открывает. С сонной улыбкой смотрит на жену, и ничего странного не замечает. Платье успело высохнуть за полчаса, но нижнего белья не появилось.

- Представляешь, - сонно говори он, - у Артема температура и сильный кашель. Пришлось сидеть рядом с ним всю ночь, чтобы Тамара немного отдохнула.

Анна кивает и улыбается ему. В глазах насмешка, в улыбке презрение. «Какой же ты показушник, и какой же тюфяк» - в эту секунду она ненавидит еще сильнее. Она улыбается и нежно говорит, - тогда и ты отдохни, вместе с Тамарой!

Ей интересно, чтобы подумал другой, окажись он на месте Игоря. Но муж кивает и проваливается в сон, не замечая ни сарказма, ни следов преступления. За окном снова моросит дождь, в тесной каюте становится неуютно. Анна ложится рядом с ним, секунду думает, потом обнимает.

Эти объятия лишены любви - в каюте сыро, ей нужно согреться. И в эту минуту, как никогда, она понимает, зачем вышла замуж. Интернат окончен, впереди взрослая жизнь, пугающая пустотой и неопределённостью. Просто не хотела ехать одна на другой конец страны по распределению.

А Игорь – это знакомая живая душа, напоминающая о размеренной жизни в интернате. Анна улыбается, эти мысли не пугают ее, на душе легко, тело согрелось. А за окном размеренно течет Енисей, на грязном стекле оседают дождевые капли.

Холодный Берег. Бесплатно для скачивания.

К середине декабря морозы крепчают, столбик термометра замерзает на отметке минус тридцать семь. Поселковых не пугают такие морозы. Выходят только по крайней нужде, двигаются быстро, экономят дыхание. Отец Валерий к таким морозам не привык.

Стоит выйти на улицу, бронхи тут же заходятся в кашле, кажется, что воздух сгустился вокруг головы. Даже тень на снегу становится гуще, и это только начало зимы. На день памяти святителя Николая воздух остывает до минус сорока трех.

Местные турухановцы видали и не такое. Мужики надевают все рубахи и свитера, пихают газеты под латанные телогрейки. Отец Валерий подпоясывает тулуп, тяжелый от времени и въевшегося мороза. Ноги в валенках обмотаны мешковиной, плотной и колючей, как сибирская жизнь.

От хижины до церкви не больше двухсот шагов, но и это расстояние пройти не просто. Горло обдирает лютый мороз, лезет в ноздри костлявыми пальцами. От ветра и мороза начинают слезиться глаза, влага застывает, не успев просохнуть.

«Сколько уже прошел? Сорок? Пятьдесят шагов?» - он трет глаза огрубевшими рукавицами, но все одно – дороги не видать. Валенок цепляется за сугроб и едва не слетает с ноги, благочинный отец падает на землю. «Неужто заблудился? Засмеют, если помру!» - но отцу Валерию сейчас не до смеха.

Нитки рукавиц царапают веки, но ему удается протереть глаза. Зрение возвращается на считанные минуты. Слева стоит церквушка, по правую руку открывается вид с холма – внизу, от реки, одинокий мужик тащит воду. На плече коромысла, на поясе топор - «оно ж конечно, по-другому до воды не добраться».

Отец Валерий встает, отряхивает снег, но не идет к церквушке, стоит на месте. Через несколько минут мужик появляется на холме, согнутый под ведрами и подгоняемый ветром. Мужик идет ближе, поднимает лицо – «да это не мужик, это сестра Анна».

Женщина одета в ватные штаны, в безразмерную телогрейку и мужицкую ушанку. Под фуфайкой видны многочисленные свитера, отчего фигура утратила женственность. Отец Валерий знает, что Анна послушница, а не сестра, но не может о ней думать, как о простой послушнице.

- Подождите, я помогу, - спохватывается святой отец.

Анна оборачивается, на лице улыбка. «Она улыбается, да в такой-то мороз!» - думает отец Валерий и стыдится за былую слабость. – Мне Бог помогает, - отвечает она, все с той же улыбкой и без тени сарказма. Послушница удаляется, а священник стоит, пытаясь понять, но не в силах осмыслить.

За холмом зеки рубят лес, в морозном воздухе эхо ударов разносится на многие километры. По звуку кажется, что удары топора приходятся не по древесине, а в металлический остов. Отец Валерий на минуту закрывает глаза и чудится, будто слышен звон церковного колокола.

Казалось, что хуже быть не может, но к концу декабря температура падает до минус сорока восьми градусов. От мороза стынет кровь, стынут мысли и стынут сердца. Несколько деревенских пьянчуг замерзают на улице. Но к смертям священник уже привык, беспокоит эпидемия, вспыхнувшая на зоне.

За колючей проволокой начался сыпной тиф, и старуха с косой идет по баракам. Тяжелой поступью, и ночью и днем, она уносит людей, не вглядываясь в души. Не важно сколько дали, и не важно за что, одна за другой пустеют койки.

В бараке номер пять смерть пометила сразу троих - покрасневшие лица и раздутые шеи. И тогда охранники соорудили отдельный барак, сколоченный наспех из полусгнивших бревен. Заключенные прозвали эту времянку «мертвяк», воздвигнутую особняком, в стороне от прочих.

Внутри ничего, кроме голых нар, на которых, скорчившись, валяются люди. Покрытые татуировкой пятен и синяков, больные просят пить, жалуются на жару, проклинают холод. Других, пребывающих в непрерывном бреду, размещают в дальнем конце барака.

Охранников с симптомами переводят в лазарет, который стремительно начинает наполняется. В ход идут ящики из-под консервов и патрон, когда все койки оказываются заняты. Из казенных людей смерть забирает сразу четверых, после чего мужики с оружием перестают церемониться.

Едва заключенный отличается от остальных, гонят в «мертвяк» прикладами и штыками. Приказы не обсуждаются, объяснения не берутся в расчет, неподчинение приравнивается к попытке побега. В снегу за «мертвяком» громоздится куча из двух десятков тел, среди которых выделяются простреленные телогрейки.

Из барака доносятся стенания и плачь. Плачь протяжный, как будто тянет бесконечную ноту. Но временами слышится захлебывающийся смех, короткий и громкий, как автоматная очередь. Отец Валерий стоит на снегу, возле дверей. Мороз щиплет уши, но страх сильнее.

- Господи, сохрани и помилуй, - шепчет он, - помоги дожить до весны и уехать из Турухана. – Рука привычным движением осеняет крестом, но дверь барака внезапно открывается.

Святой отец едва не падает, пятясь назад, а из двери выходит послушница Анна. Бескровное лицо осунулось от голода и усталости, под глазами чернеют пятна кругов, но зрачки сияют решимостью и верой. В каждой руке по тяжелому жестяному ведру, из одного торчат окровавленные повязки, из другого воняет человеческими отходами.

Анна, не оглядываясь, уходит прочь. Под ногами гулко скрипит снег, ветер разрывает полы телогрейки. Отец Валерий молча глядит ей вслед, в груди что-то щелкает, страх отступает. Он снова осеняет себя крестом, но на этот раз ничего не просит.

Внутри оказывается неожиданно тепло, горницу освещают несколько жаровень. Душа противится называть ее «мертвяк», но, другого названия на ум не приходит. Множество грубо сколоченных топчанов, накрытых ветошью и грубой мешковиной, поверх которой, скрючившись, лежат тела.

Одни привязаны к доскам и метаются в бреду. Стонут. То срываются на хриплый крик, то испускают звериное поскуливание. Другие лежат неподвижно, по подбородок укрытые тряпьем, со впалыми щеками и посиневшими губами. Губы издают тихий, монотонный стон, но на больше тела уже не способны. Третьи, их оказывается большинство, укрытые с головой, лежат в дальней части барака.

Воздух внутри осязаемый и густой, пахнет дымом, железом, потом и кровью. От аромата и тепла кружится голова, запах оседает на одежде, впитывается в кожу. Четверо послушниц снуют между топчанами, будто феи из добрых снов. Меняют холодные компрессы на разгоряченных лбах, смачивают синие губы водой из фляги.

Отец Валерий чувствует тяжесть собственного греха, вспоминая откровения, услышанные на исповедях. Юные девы, не познавшие мужских объятий наяву, касаются разгоряченных тел, чтобы облегчить чужие страдания. Софья склоняется над мужчиной, которому не больше тридцати, подносит флягу к губам, взгляды переплетаются.

Святой отец наблюдает со стороны, как из взглядов рождается хрупкое чувство. Чужая боль и готовность ее разделить, этой ночью Софье снова приснится мужчина. Не стонущий, не умирающий больной, но живой, полный сил и желания. «Бог простит» - думает отец Валерий, сдерживая слезы.

На плечо ложится тяжелая ладонь, молодой священник вздрагивает, будто выныривая из глубокого омута. Позади Степан Матвеевич, у него осунувшееся лицо, глаза молча отвечают на незаданные вопросы. Лекарств и надежды на спасение нет, он может лишь продлить невыносимые муки.

Отец Валерий кивает, смотрит по сторонам, Софья уже у соседнего топчана. Там в бреду стонет другой больной. Бородатый мужчина с суровым лицом, тяжелые скулы будто высечены из камня. Грудь часто вздымается, огромные ладони сжаты в кулаки, а губы в бреду шепчут, - мама…

Лекарства нет, но спасение должно быть, с этой мыслью святой отец подходит к больному. При его приближении случается чудо из чудес – бородач открывает глаза и приходит в сознание. Священник пододвигает грубый табурет, садится, вынимает из-за пазухи деревянный образ.

- Крещеный? – спрашивает он, глядя в колючие глаза.

Мужик облизывает губы, молча кивает.

- Крещеный, это хорошо, - говорит святой отец, а сам думает, как такое возможно – «чтобы верующий в Бога человек убил двоих при вооруженном ограблении?». Но, для вопросов лишнего времени нет, осталось время на последнюю молитву. – Отче наш, - шепчет он, и губы мужика шевелятся, повторяя.

К концу второй недели отец Валерий думает, что уже привык видеть боль, отчаяние, угасающие взгляды. Но его первая зима в Турухане только началась, и каждый день приносит новые испытания. Степан Матвеевич, крепкий сорокалетний мужик, казался железным, как печь в углу лазарета.

Но ближе к крещению сдался и он, сотрясаясь в долгих приступах сухого кашля. Несколько раз отец Валерий замечал его, стоящим на пятидесятиградусном морозе. Из-под распахнутой телогрейки вздымается пар, шея и грудь покрыты алыми пятнами.

На следующий день фельдшер не появился в «мертвяке», а еще через день его обнаружили, висящим в петле. Похорон не случилось, тело бросили к десяткам других, никто не пенял на проявленное малодушие. Войдя в барак, расположенный на краю ОЛП, отца Валерия охватывает ужас.

Больных прибавилось, многие лежат на полу, топчанов для всех уже не хватает. Пред ним открылись двери, ведущие в ад, обнажив грешников, стонущих и стенающих. Алые пятна проступают на немытых телах, кровоточат и гноятся, будто проказа.

Среди гнойного смрада и неприкаянных тел, он видит двух прекрасных послушниц. Анна, как гордый и молчаливый ледокол, с жестяным кувшином и мокрыми бинтами, продвигается по проходу, неся влагу и покой.

– Все пройдет, - раз за разом повторяет она, прикасаясь к разгоряченным лбам и меняя повязки.

Тихий голос, будто выточенный из тишины, заливает страдания, как вода гасит угли. Больные затихают, взгляды теряют былую остроту, стоны смолкают, дыхание становится ровным.

Позади старшей послушницы, словно юная и испуганная лань, спотыкаясь от ужаса, шагает Софья. Тонкие пальцы дрожащих рук сжимают драгоценный флакон с марганцовкой, под локтем левой руки мешковина и ткань. Дышит ртом, по щекам текут слезы.

Софья ступает беззвучно, почти не дыша, в отчаянной надежде что больные ее не заметят. Но из мрака появляется тяжелая ладонь, на девичьей щиколотке сжимаются толстые пальцы. Нога под пальцами тут же начинает синеть, заскорузлые ногти впиваются в белую кожу.

Софья едва не роняет драгоценный флакон, морщится от боли, беззвучно всхлипывает. А ладонь, будто спрут, поднимается вверх, оставляя угольные следы на невинном теле. Пальцы скользят по упругой икре, балахон задирается выше колена.

Соседи по полу, будто свора уличных псов, почуяв добычу, поворачивают головы. Взгляды обреченных на гибель мужчин, тяжелые и пустые, следят за ладонью. А рука продолжает исследовать плоть, пальцы скользят по бедру послушницы.

Отец Валерий стоит возле двери, ненужный, лишний и никем не замеченный. И кажется, что в «мертвяке» дышит только он, мир вокруг замер, а время остановилось.

Софья застыла, сжав губы и зажмурив глаза, невинная и беззащитная, как гипсовое изваяние. А вокруг три десятка разгорячённых мужчин, опьяневших от жара и осмелевших от смерти.

В жаровнях замерли огненные языки, пахнет дымом, марганцовкой и неприкрытой похотью. Кроме священника двигается только рука - нужно набраться храбрости, и остановить эту руку. Он набирает полную грудь, но так и стоит с открытым ртом. Тут нужны не слова, а выстрел из карабина.

«А может оказаться, что бессилен и он» - думает святой отец, вглядываясь в воспаленные, хищные души. «Они не люди» - понимает он, тюрьма и сыпной тиф отсеяли все человеческое. Смерть уже склонилась над многими из них, а рядом оказалось девичье тело.

Вместо крика отец Валерий отступает назад, осторожно, чтобы его не заметили. Еще два-три крадущихся шага к двери, и всю жизнь каяться в постыдном бегстве. В жаровне щелкает уголь, вверх взмывает фейерверк из искр, мир вокруг снова приходит в движение.

Холодный Берег начинается здесь (бесплатно для скачивания) .

Буду благодарен за отзывы, продолжение скоро.

Она ненавидела мужа, спасала чужие жизни и умерла в монастыре, так и не дождавшись его прощения. Сорок шесть лет её душа ждала, пока кто нибудь вспомнит о её существовании. История началась на тонущем пароходе, продолжилась в обители на краю земли и закончилась там, где, казалось, не бывает финалов.

Однажды канадский писатель Стив, уставший от собственного вранья, случайно слышит эту историю. Он бросает всё и летит за океан, чтобы вернуть этой женщине право на память. Спустя полвека две души воссоединяются вновь, благодаря страницам его новой книги.

С приходом зимы жизнь в Турухане замирает, из-за колючки реже доносится лай собак. Последние подёнщики сплавились по реке в конце ноября, когда метель обрушилась на поселок, остались те, кому некуда уходить. Четыреста душ, отделенных от внешнего мира километрами леса, помноженного на мороз.

Работа напрягает мышцы до хруста в суставах, но изгоняет дурные мысли из головы. А непогода, как вирус, выискивает пороки и цепляет разум за больные места. В непогоду вспоминаются былые обиды или оброненные не к месту злые слова. Люди лечат подобное – подобным, и, чтобы охладить душу, глотают самогон.

В замкнутом мире, да в тесном пространстве, спиртное подбрасывает веток в огонь. Здесь некуда бежать от собственных мыслей. Недобрый взгляд или ненужное слово, и разгорается пламя забытых ссор. Здесь нет милиции, здесь свои законы – кто выжил, тот и останется прав. Ибо сила становится единственным голосом, а молчание воспринимают, как признак вины.

Вечером, в последний день уходящей осени, к отцу Валерию врывается мальчуган. Ваньке десять, невысокий и щуплый, как девица, даже в отцовской фуфайке выглядит очень худым. Забежал в избу, остановился у порога, тяжело дышит, пытается дверь закрыть.

Снаружи вьюга, у Ваньки сил не хватает. Отец Валерий помогает захлопнуть дверь. Мальчишка смотрит на него, в глазах тревога, дыхание сбилось, пытается руками рассказать. За спину указывает, оживленно жестикулирует, похоже на то, что кто-то лежит.

- Чего пришел? – спрашивает отец Валерий, а сам засовывает ноги в валенки.

- Батюшка, батюшка, там в соседнем доме у дяди Семена нож в животе!

- Вот беда! А за доктором посылали? – спрашивает батюшка, накидывая тулуп.

Пальцы дрожат, пуговицы выскакивают из петель, но хуже мысли, явившиеся в суете. В забытом поселке нет своего доктора, есть только фельдшер, что служит в тюрьме. Степан Матвеевич свое дело знает и крови не боится, уж насмотрелся ее. Но если его не окажется на месте…

Последнее батюшка не успевает додумать, его неожиданно обрывает Иван.

- Доктор пришел. Перевязал дядьку Сеню. А позже велел за вами бежать.

Осталось застегнуть последнюю пуговицу, но, услышав последнее, она вырывается из петли.

– Господи помилуй, - шепчет святой отец и, схватив шапку, выходит в метель.

Ванька бежит впереди. Через десять шагов оборачивается – не отстал ли батюшка, не сбежал ли домой? А сзади, пошатываясь, идет отец Валерий и шепчет молитву. Ему двадцать шесть.

В деревянной избе, что предпоследняя к лесу, пахнет самогоном, светло и тепло. На грязном полу хрустят глиняные осколки, в углу на кровати лежит человек. В другом углу на деревянной скамейке, прислонившись спиной к кирпичной печи, тихо всхлипывает немолодая и неухоженная женщина.

На женщине грязный, нестиранный платок, залатанный халат с прожженными рукавами Лицо человека, лежащего на кровати, застилает густая, поседевшая борода. Тело по подбородок накрыто простынями, в глазах застыли надежда, страх и боль.

Над больным возвышается Степан Матвеевич. Лицо спокойное, для него уже все решено. Фельдшер многозначительно пожимает плечами – мол, тут уже ничем не помочь. Мужик пытается повернуться на бок, отчего из груди вырывается стон.  Глаза смотрят на стол, на початую бутылку.

- Можно? – одними губами шепчет он.

Фельдшер думает и снова пожимает плечами – мол, хуже не будет. Женщина вскакивает, хватает бутылку, и едва не бегом несет мужику. Протягивает мужу, на лице обожание, а на правом предплечье блестит свежий синяк.

- Пей, мой хороший, - она гладит мужа, пока тот прикладывает бутылку к губам. – Пей, мой ласковый, - шепчет женщина.

Священник и фельдшер оставляют их вдвоем. Степан Матвеевич отводит отца Валерия в дальний угол, где они могут перекинуться парой коротких слов.

- Выпил. Поссорились. Решил топором погонять свою бабу, - шепчет фельдшер. – А она в кои-то веки дала отпор. - Оба оборачиваются, смотрят на супругов. Из раскрытой печи дышит жар. В зрачках пляшет пламя, боль, надежда, тревога. Никто из их не собирался умирать.

«Грешен человек» - думает отец Валерий, - «не ценит жизнь, когда она есть. А потом цепляется за остатки жизни, которая вытекает прямо на глазах. Ненужные слова и ненужная ссора, а теперь уже ничего не вернуть». – Морфин остался? – спрашивает он у фельдшера.

Степан Матвеевич качает головой. Сзади слышен стон, оба оборачиваются.  Мужчина охает, тяжело дышит, хватается за живот. Женщина в испуге оборачивается к фельдшеру, а тот, практически не мигая, продолжает смотреть на святого отца.

Медленно, на негнущихся ногах отец Валерий возвращается к кровати, чувствует запах крови, запах смерти и запах кишок. Женщина рыдает, мужчина вновь стонет, и оба с мольбой глядят на него. Как будто он фельдшер, а не Степан Матвеевич. Как будто морфий должен быть у него.

У отца Валерия нет ничего, кроме молитвы. И он догадывается, это единственное, что есть у других. Мужчина стонет, женщина рыдает – «господи, чем-я-то могу помочь?». В глазах умирающего ужас, он из последних сил цепляется за остатки жизни, и с надеждой смотрит на святого отца.

- Отче наш, - читает отец Валерий – больше не для умирающего, дабы утешить себя. – Да придет Царствие Твое, да будет Воля Твоя».

Молитва помогла, она всегда помогает. Умирающий хватает воздух открытым ртом и шепчет за священником хриплым голосом, - хлеб наш насущный, - глаза закрываются, одна рука комкает простыню. Другая до боли впивается в локоть священника, тот не обращает внимание на пронзающую боль.

- Царство, и сила, и слава, - продолжает читать святой отец.

- Ныне и присно, - голос мужчины становится тихим, на губах кровавая пена, в груди обрывается хрип.

- И во веки веков. Аминь, - заканчивает одинокий голос святого отца. Он убирает руки усопшего, складывает их на впалой груди.  Прикрывает веки онемевшими пальцами, накрывает голову грязной простыней. Он поднимается и, ни на кого не глядя, молча выходит на мороз из избы. Ему двадцать шесть, а спина ссутулена, словно у древнего старика.

Холодный берег.
Если за скачивание с Вас просят деньги - это обман, книга в бесплатном доступе.

Она ненавидела мужа, спасала чужие жизни и умерла в монастыре, так и не дождавшись его прощения. Сорок шесть лет её душа ждала, пока кто нибудь вспомнит о её существовании. История началась на тонущем пароходе, продолжилась в обители на краю земли и закончилась там, где, казалось, не бывает финалов.

Однажды канадский писатель Стив, уставший от собственного вранья, случайно слышит эту историю. Он бросает всё и летит за океан, чтобы вернуть этой женщине право на память. Спустя полвека две души воссоединяются вновь, благодаря страницам его новой книги.

Примечание

Стив - владелец небольшого литературного агентства, которое занимается переводом и адаптацией текстов с русского на английский. Благодаря его терпению и мастерству несколько моих книг увидели свет по ту сторону океана. Недавно он доверительно рассказал, что когда-то и сам занимался писательством, и предложит прочитать неопубликованную повесть. Прочитав, я не смог удержаться и задал ему единственный вопрос – «эта история случилась на самом деле?».

На этот раз мы со Стивом поменялись ролями. Я дал слово не указывать фамилию автора и выложить книгу в свободном доступе, и собираюсь его сдержать.

Держись подальше от бородатых незнакомцев

- Она ненавидела его всей душой, но ненависть прошла, а вина осталась…

С этих слов, оброненных незнакомым стариком, моя жизнь понеслась в другом направлении. Я сидел в баре, в городке под названием Уайтхорс, и размышлял о том, как бессовестно обманываю читателей. Мистические детективы «Кейн против тьмы» получили признание у любителей жанра, но, если смотреть правде в глаза, все написанное было фальшивкой.

За окном, под которым сидел старик, качались верхушки высоких елей. По подоконнику монотонно барабанил дождь, капли скатывались по мутному стеклу, рисуя паутину из неровных дорожек. К бару подъехал черный седан, темноту разрубили желтоватые фары. Свет ослепил, заставив прикрыть глаза, и в этот миг показалось, что незнакомец плачет.

Я моргнул, и наваждение тут же прошло, за соседним столом сидел седовласый мужчина. Истинный возраст скрывала густая борода – на вид за семьдесят, но с живыми, молодыми глазами. В светло-синих зрачках зияла внеземная тоска, которой мне еще не доводилось видеть. И в этот миг, неожиданно для себя, я понял, что хочу услышать его историю.

Убедившись, что за соседним столом он один, взял стул и придвину к столику незнакомца. – Почему она ненавидела его? – смешно признаться, но я действительно жаждал ответа. Не кто «Она», и не кто этот «Он», меня терзала причина ненависти.

Взгляд бледно-синих глаз сфокусировался на моем лице, на лбу проступили тонкие морщины. Длинные пальцы замерли на краю кружки. Старик удивленно разглядывал меня, будто я появился из ниоткуда.

- Простите? – после паузы произнес он, брови над переносицей подчеркнули неподдельное удивление.

- Вы сказали, что она ненавидела его всей душой. Так почему она его ненавидела?

Молчание продолжалось больше двух минут. За это время хлопнула дверь бара, и в помещение, вместе с ветром и моросящим дождем, зашел водитель черного седана.  – Ну и погодка, - с полуулыбкой произнес он на канадский манер, вместо приветствия.

Мне было неловко повторять вопрос, тем более пожилому и незнакомому человеку. Я встал со стула, собираясь уходить, но бородатый старик решил ответить. Тембр голоса и легкая хрипотца тут же приковали мое внимание. В следующую секунду я снова опустился на стул, чтобы оказаться в далеком Красноярском крае.

Она

Холодный берег покрыт коркой льда, внизу Енисей катит свинцовые воды. В волнах отражаются черные облака, в которые упираются вековые сосны. Вдалеке возвышается пологий холм, на склонах виднеются крыши времянок.

У подножия холма поселок Турухан, затерянный в глуши Сибирского леса. Два десятка покосившихся изб, из печных труб вьется сизая дымка. На берегу скрипит прогнившая пристань. Несколько рыбацких лодок смотрят в небо залатанными днищами.

На самой верхушке пологого холма мрачно темнеют крыши бараков. Длинные строения из грубо обтесанных бревен, обнесенных двойным частоколом, обтянутым по верху колючей проволокой. Ворота с будкой, хриплый лай собак и несколько вышек с вооруженными часовыми.

Здесь земля отвернулась от неба, здесь открываются ворота в ад, здесь цепляются за жизнь обреченные души. Лучшего места для ссылки не сыскать, это поняли во времена царской власти. Теперь это отдельный лагерный пункт, или ОЛП «Северный», семидесятые годы.

Чуть в стороне от мрачной тюрьмы виден купол Свято-Троицкого мужского монастыря. При царе купол был выше, но ветер и дожди опустили его, будто в наказание или смирение. Из хмурой зелени выделяется церковь с потемневшим от времени и растрескавшимся белым фасадом.

Она втиснута между рекой и тюрьмой, словно зажата между милосердием и отчаянием. Колокольня разобрана на кирпичи, на ветру торчат балки и болтаются тросы. На оборванных тросах ветер играет музыку молитв, но крест рядом держится, как символ надежды.

Дальше вдоль просеки, за рощицей хилых берез, прячется обитель сестер милосердия, воздвигнутая во имя Покрова-Пресвятой Богородицы. Несколько квадратных, рубленных изб, обнесенных низким резным забором. Крыши из дранки и узкие бойницы окон, серые рясы сушатся на бельевой веревке.

Здесь живут женщины, посвятившие себя Христу. Трое сестер-монахинь и дюжина послушниц. В числе послушниц живет Она, высокая женщина по имени Анна. У Анны красивое, но немолодое лицо, высокие скулы и точеный подбородок. У этой женщины красивая грудь, выпирающая сквозь холщовую ткань округлыми полушариями.

Глаза зеленые, но в глубине этих глаз сокрыты невзгоды, печали и горе. Светлые волосы собраны в тугую косу, безжалостно стянутую в узел у затылка. Фигура сохранила былую красоту, но она погребена под бесформенным балахоном. У Анны глубокий и пронзительный взгляд, но огонь тут же гаснет, заливаясь смирением.

По воскресеньям послушницы идут в церковь, держат в руках огарки свечей, стараясь не испачкать застиранные рясы. После службы подходят к святому отцу. Перед исповедальней образуется скромная очередь. Расстояние для откровений слишком мало, в тесном пространстве разносится каждое слово.

На это внимание никто не обращает, как не обращают внимание на чужую боль. Турухан не место, чтобы хранить секреты. Здесь никто не заглядывает в чужие грехи. Тут живут и работают простецкие люди, и у каждого есть общая цель. Из минут сложить час, а за ним еще и еще один, а потом пережить бессонную ночь.

- Простите, святой отец, ибо я согрешила…, - шепот хриплый, грязные волосы застилают лицо. Он сжимает девичьи пальцы в своих теплых ладонях, пытаясь заглянуть под пряди волос. Щеки в саже, пальцы загрубели от холода, посиневшие губы обкусаны до крови.

Анна старшая из послушниц, ей исполнилось тридцать, а многим девицам меньше двадцати. И у всех один грех – естественно, кроме Анны – девушкам снятся откровенные сны.

– Простите, святой отец, ибо я согрешила! Во сне разрешала себя целовать, - шепчет Софья, и вздрагивает, когда руки благочинного отца бережно согревают онемевшие пальцы. Она симпатичная. Невысокая, но ладная, если б не шрамы от оспы, оставшиеся на щеках.

Отец Валерий здесь всего третий месяц, ему недавно исполнилось двадцать шесть. Нет ни бороды, ни поседевшей гривы, на незнакомца из бара он не похож. А главное – нет мудрости, накопленной годами, он внутренне краснеет от девичьих снов.

- Бог простит, дочь моя, если ты искренне раскаиваешься, - он пожимает ей пальцы и заглядывает в глаза. Раскаянья нет, но стоит ли на это рассчитывать? Софье двадцать один, у нее нету прошлого и ничего за душой, кроме плотских снов.

Анна всегда подходит последней, она единственная, кто смотрит в глаза. Она не протягивает священнику руки, тонкие пальцы сжаты в кулаки. На запястьях старые зарубцевавшиеся шрамы, и незажившая рана в огрубевшей душе.

- Простите мои грехи, святой отец. Грешница. Каюсь. – в ее глазах раскаянье есть. В них много больше, чем просто раскаяние, но в словах никогда продолжения нет. Отец Валерий ждет - может что-то добавит, но старшая послушница молча смотрит в глаза.

Она ждет поддержку, утешение, кару. Ему двадцать шесть, что он может сказать? Где найти таке слова, чтобы залечить ее рану, и что это за рана - хотел бы он знать. Пауза затягивается, она постоянно затягивается. Анна молчит, не торопит его.

«Мне неведомо, что ты сотворила, как неведомо и другое – простишь ли ты себя?». Но вместо этого он старательно подбирает тон, - бог простит, дочь моя, если искренне раскаиваешься. - Не те слова, что она хотела услышать, да и существуют ли на свете такие слова, способные облегчить душевные муки?

Анна кивает, и отворачивается от него. Послушницы удаляются, церквушка замирает. Отец Валерий остается один. Приближается вечер, за окнами воет вьюга. На шквальном ветру поет оборванный трос. А внизу под холмом, молчаливый и безучастный, бежит подо льдом могучий Енисей.

Холодный берег.
Если за скачивание с Вас просят деньги - это обман, книга в бесплатном доступе.