Портрет Цоя карандашом
Показать полностью
2
0 просмотренных постов скрыто
Цепь
Удар был сильным. Тимура бросило вперёд, но он успел упереться руками в рулевое колесо, чтобы не расквасить нос. С зеркала заднего вида свалились чётки. Они ударились о кулак и отскочили на пол. Краем глаза Тимур видел тёмные бусины на чёрном ковролине. В голове было пусто.
Наконец Тимур выпрямился и посмотрел через лобовое стекло: нос его «Эксплорера» въехал в багажник «Тойоты Авенсис». Он попытался придумать себе оправдание и возложить ответственность за случившееся на водителя «Тойоты». Однако его собственная вина была настолько очевидной, что отрицать её было бессмысленно.
Тимур прокрутил в памяти последние секунды до аварии. Перед въездом на Суворовскую дорогу выстроилась очередь: грузовая «Газель», лимонная «Веста», «Тойота Авенсис» и «Форд Эксплорер», который Тимур взял без спроса у отца. По самой Суворовской на зелёный свет стремительно неслись авто, и выцепить в их движении окно, чтобы встроиться, было достаточно сложно.
Наконец в потоке наметился просвет, и стоящая первой «Газель» тронулась с места, за ней — лимонная «Веста». На этом разрыв в движении закрывался: по Суворовской на всех парах неслась фура. Замигал зелёный глаз светофора, предупреждая о том, что время выходит. Глядя на приближающийся трейлер, Тимур нажал на газ, уверенный в том, что он и едущая перед ним «Тойота Авенсис» проскочат. Но водитель «Тойоты Авенсис» под фуру не полез.
— Чёрт, — выругался Тимур.
Он пытался рассмотреть, что происходит в салоне впереди стоящей «Тойоты Авенсис», но видел только солнечные блики на чёрном затонированном стекле.
Дверь «Тойоты» открылась, и её владелец вышел наружу. Он был высок, крепок, коротко стрижен и чем-то напоминал Тимуру отца. Наверное, манерой держаться так, словно уверен в каждом последующем действии. Тимур вздохнул и толкнул дверь.
Дела обстояли не так уж и плохо. На «Эксплорере» не было ни царапины. «Тойоте Авенсис», конечно, досталось, но не в хлам, как сначала показалось Тимуру. Был разбит бампер и помят багажник. «Эксплорер» не успел разогнаться для более серьёзных повреждений. Но бампер можно было заменить, а вмятины на корпусе — выправить. Хотя, может быть, Тимур просто себя успокаивал.
— Как же это ты так, парень? — расстроенно, но довольно дружелюбно спросил водитель «Тойоты Авенсис».
Тяжёлой рукой он потёр широкую, усыпанную бисеринками пота шею.
Тимура захлестнула волна благодарности к водителю за то, что тот отреагировал так спокойно. Отец бы начал орать, припомнив все прежние прегрешения. Тимур сделал шаг навстречу водителю и, глотая слова, стал рассказывать, как думал, что «Тойота» и «Эксплорер» успеют проскочить на зелёный перед фурой.
— Не посмотрел, не посмотрел, — сокрушался Тимур.
Щёлкнул замок, дверь «Тойоты» открылась, и из салона вышла женщина в шёлковом зелёном платье в пол, с длинными тёмными волосами.
— Ну что там? — спросила она.
Не дожидаясь ответа, она направилась к ним.
Если мужчина годился Тимуру в отцы, то его спутница — скорее в старшие сёстры. Она была лет на десять-двенадцать старше Тимура, очень красива, уверена в себе и знала, какое впечатление производит.
Тимур почувствовал волнение, когда она встала рядом. Он упёрся взглядом в золотое солнце на тонкой цепочке, поблескивающее на её груди. Периферийным зрением он видел два таких же солнца в мочках её ушей. Ощущал запах духов. Посмотреть прямо ей в лицо он не решился. Это была чужая женщина.
— Рита… — начал мужчина.
Женщина повернулась к багажнику «Тойоты Авенсис», губы её дрогнули.
Огорчившись тому, что она расстроилась, Тимур подошёл к ней вплотную и стал быстро говорить то, что говорил мужчине. Вот только реакция её была другой. Желая сохранить дистанцию, она отшатнулась. Красивое лицо скривилось, словно перед женщиной была куча мусора, а не человек. На ум пришла фраза, которую Тимур где-то прочитал, а скорее всего — услышал: словно окатили из душа холодной водой.
— Антон, мы не должны опоздать, — сказала женщина и отошла.
Глухой хлопок закрывшейся двери окончательно отрезал её от Тимура.
— Вызываем комиссаров? — спросил мужчина и добавил: — Парень, ты виноват, ты и платишь.
Денег у Тимура не было. Он, конечно, мог позвонить Руслану, чтобы тот привёз, и он бы никогда не проболтался отцу. Но внутри Тимура, в районе солнечного сплетения, нарастало глухое упрямство. Эти люди не должны были его унижать.
— Нет денег, — сказал Тимур.
— Серьёзно? — Мужчина поднял бровь, в голосе его прозвучала ирония. — Половина-то хотя бы есть?
— Нет денег, — твердил Тимур.
— Ну ты и жук, — сказал мужчина. — Если бы Ритке не надо было побыстрее… Ладно, паспорт есть?
Тимур с привычной готовностью протянул паспорт и понял, что угодил в ловушку. Но мужчина его уже взял и раскрыл на первой странице.
— Тимур, — прочитал он, споткнулся на отчестве и поднял взгляд. Произносить не стал.
Тимур подумал о том, что до этого момента он был для этой семейной пары обычным городским парнем с модной стрижкой и в дорогом летнем блейзере, который доставил им неприятности. Теперь он стал для них чужим. Чужак, нанёсший ущерб.
— Значит, так, — сказал мужчина. — Твой паспорт побудет у меня. Вернёшь половину за комиссаров — заберёшь. Справедливо?
Тимур молчал. Он думал о том, что сделает новый, но никогда не придёт к этому Антону.
— Мой номер на протоколе будет.
Комиссары приехали через пять минут, словно ждали недалеко за углом. Ещё через пятнадцать пара на «Тойоте Авенсис» укатила по своим делам. Прежде чем сесть в машину, Тимур обнаружил на чёрном асфальте золотистую цепочку с солнцем-подвеской. Он поднял её и положил в барсетку. Внутри всё ликовало: «Хрен вам, а не деньги!». Но в глубине души зрело чувство — он проиграл.
Когда на следующий день отец сел за руль «Эксплорера», то так и не понял, что накануне машина побывала в аварии. Только спросил у Тимура:
— А где чётки, сынок? Не видел?
Они долго искали на чёрном ковролине, но их и след простыл.
О том, что позже отец всё-таки узнает о ДТП, хотя бы когда пойдёт оформлять страховку, Тимур решил не думать. Будет проблема — будет и решение. Прошла неделя. Лица водителя «Тойоты» и его спутницы стёрлись из памяти. Только иногда за грудиной неприятно царапало чувство пережитого унижения, заставлявшее его съёживаться, да где-то в барсетке болталась цепочка с кулоном, которую он никак не мог выбросить.
На выходных Тимур вместе с Русланом поехали в Лермонтовский посёлок смотреть машину. Тимур собирался на ней заработать. «Тойота Селика» оказалась достойным вариантом: в хорошем состоянии, со средним пробегом. Правда, немного дороговата. Стоя во дворе частного дома, где вместе с «Селикой» были выставлены на продажу другие машины, Тимур мысленно примерил на неё злой обвес и «лавочку». Что же, вид имеет. Нужно только было скинуть цену. Это он умел. Это у него было от отца.
Тимур прошёлся вокруг машины, ковырнул лысоватую резину. Озвучил факт затёртости колёс. Про подношенные тормозные диски решил сообщить напоследок.
Продавец скептически за ним наблюдал. Он тоже умел.
На этом лимит везения Тимура был исчерпан. И дело даже было не в хитром перекупе. Вдруг ни с того ни с сего закончился азарт, а за грудиной снова зашевелилось неприятное чувство — он ничтожество. Тимур вдруг понял: оно было с ним всю неделю, с того самого момента, как женщина взглядом обозначила его место в этом мире.
Тимур развернулся и пошёл к калитке.
— Эй! — растерянно крикнул продавец. — Так что скажешь?
Тимур только пожал плечами.
На выезде из микрорайона он попросил Руслана остановить машину возле минимаркета. Хотелось глотнуть холодной воды, успокоить разыгравшиеся нервы. Руслан припарковался у входа, и Тимур вошёл в кондиционированный холод магазина. Он взял бутылку минералки и, оплатив на кассе, вдруг уловил за спиной знакомый голос. И хотя до этого он слышал всего лишь несколько фраз, произнесённых им, он узнал его. В очереди стояла та самая женщина. Рита.
Тимур дошёл до двери, а потом, стараясь не привлекать внимания, обернулся. На ней был лёгкий летний сарафан и сандалии, волосы свободно спускались ниже лопаток. Её спутник, Антон, стоял рядом с ней. Тимур вышел.
Он повернулся спиной к магазину и, отвернув крышку, начал пить холодную минералку. Дождавшись, когда Рита и нагруженный сумками Антон пройдут мимо, он выбросил пустую пластиковую бутылку в урну и последовал за ними. Руслану, ждущему его за рулём, бросил:
— Я быстро.
Он чувствовал болезненное любопытство к этим людям.
Они жили в аккуратном двухэтажном кирпичном доме с деревянными, покрытыми лаком окнами. На отливах были закреплены пластиковые ящики с белыми цветами. Участок был обнесён забором из коричневого металлического профиля, и разглядеть, что за ним, было невозможно. Тимур, стоящий за клёнами, чтобы его нельзя было заметить, представил белую гравийную дорожку, клумбы с цветами и побитую «Тойоту Авенсис» перед домом. Хотя её могли уже и сделать.
Рита открыла калитку ключом и пропустила вперёд Антона с сумками. Сейчас она скроется, уйдёт из поля зрения Тимура. Если бы она так же могла уйти из его головы, забрав воспоминания о том, с какой брезгливостью она от него отшатнулась.
Рита вдруг словно почувствовала, что за ней наблюдают. Она чуть повернула голову, желая рассмотреть, что происходит позади. У Тимура перехватило дыхание. Он боялся пошевелиться, чтобы не привлечь внимания. Между ними установилась странная связь. Она знала, что за ней наблюдают, и он знал, что она знает. Рита не стала оборачиваться. Она зашла в калитку и задвинула засов, оставив Тимура одного.
Последующую неделю жизнь была никакой: ни цвета, ни запахов, ни вкуса. Тимур жил, не в силах выкинуть из головы аккуратный кирпичный дом и женщину в нём. Чувство ничтожности, которое Рита заставила его пережить, грызло его. Всё бы ничего, время лечит, что бы ни говорили. Но отец потребовал паспорт Тимура — ему нужно было снять с учёта «Мерседес», на который нашёлся покупатель.
Протокол, на котором был номер Антона, Тимур выкинул почти сразу, поэтому решил явиться без звонка. Он взял деньги, всю сумму за вызов комиссаров, и положил их в барсетку вместе с солнцем-кулоном на золотистой цепочке, от которого так и не решил избавиться.
Он подходил к дому, где жили Рита и Антон, когда из-за клёна увидел, как от ворот на «Тойоте Авенсис» отъезжает Антон. Уехал. Тимур почувствовал раздражение, но потом странное чувство шевельнулось за грудиной.
«Она там одна», — подумал Тимур.
Он посмотрел по сторонам, не видит ли кто, и подошёл к калитке. Между калиткой и столбом был зазор. Тимур просунул в просвет длинный ключ от своего дома, подцепил засов и толкнул от себя.
К дому вела белая гравийная дорожка, вокруг которой были разбиты клумбы с гортензиями. Запахи, звуки, цвета, недостаток которых он чувствовал последние дни, нахлынули на него. Окно над гаражом было открыто. Он увидел Риту, протирающую стекло. Сидя на подоконнике вполоборота, она опасно свешивалась наружу.
Ноги сами понесли его к дому. Лучше бы эта металлическая тяжёлая дверь с глазком оказалась заперта. Он надавил на ручку, замок щёлкнул как выстрел, и дверь легко подалась вперёд. За ней был тамбур и ещё одна дверь. Её он постарался открыть бесшумно. Он не думал о том, что делает, тело действовало само.
В сумраке коридора он услышал звук льющейся воды, долетавший сверху. Туда вела деревянная лестница. Он прошёл мимо комнат внизу, начал подниматься по ступеням. Звук воды затих, когда он был почти на самом верху. Последняя ступенька скрипнула под ногой. Женщина, стоявшая у окна, обернулась. В руке она держала тряпку. Она была в домашнем платье. Серьги-солнца поблескивали в ушах.
Она не испугалась.
— Это ты, — сказала она и положила тряпку.
Рита прошла к комоду в углу. Скрипнула дверца. Женщина вернулась на прежнее место и протянула ему паспорт.
— Возьми. Я была против, не люблю эти его фокусы из девяностых.
Они стояли в большой столовой. Телевизор, диван, гарнитур — всё было проще и дешевле, чем в доме его отца, но производило приятное впечатление. В открытом окне с довольно низким подоконником шелестел листьями клён. В небе светило июльское солнце.
Он сделал шаг навстречу, рука потянулась вперёд. И тут вдруг Тимур вспомнил, с каким презрением в прошлый раз она отшатнулась от него. А если в этот раз она сделает так же? Чувство уязвлённого самолюбия, которое он подавлял, рванулось наружу.
Тимур оказался в опасной близости к Рите. Кажется, схватил её за руку. Он не был уверен. В следующую секунду мир перевернулся. Он не понял, сам ли он оступился, или Рита, защищаясь, толкнула его. Бедро упёрлось о деревянный подоконник. Потом пол ушёл из-под ног, сбоку мелькнула зелень клёна.
Тимур упал на гравийную дорожку. Удар о землю оглушил его. Он смотрел вверх, хватая ртом воздух, и с ужасом ждал момента, когда боль обрушится на него. В окне белело испуганное лицо Риты. Её тёмные волосы свесились вниз.
— О Господи, — испуганно произнесла она. — Господи, Господи.
Она исчезла. Потом он услышал хруст гравия под ногами. Рита подбежала и опустилась на землю рядом с ним. Дрожащими руками из кармана платья она достала телефон. На бледной коже левого запястья горели следы от его пальцев.
— Я нормально, нормально, — наконец произнёс он. — Не надо, не звони.
— Ага, конечно, — сказала Рита, набирая номер скорой.
Он нащупал на животе барсетку, открыл молнию и, вытащив цепочку с подвеской-солнцем, протянул Рите.
— Вот чёрт! А я всё гадала, где она, — произнесла она.
Рита взглянула в его глаза и вдруг положила ладонь на его лоб. Она была прохладной и успокаивала. Тимур осторожно выдохнул, не потому что было больно, нет. Здесь, в общем-то, было невысоко. Наконец-то напряжение, державшее его в тисках все эти дни, отпустило.
Показать полностью
Мясник. Рождение легенды
Yeah
It’s a brutal life, huh?
What?
Ain’t nobody safe at night
Yeah
It’s a brutal life, huh?
What?
Ain’t nobody safe at night
Пустырь зарос седой травой и колючками. Ржавые остовы грузовиков торчат из земли как ребра доисторических тварей. Ветер гоняет по кругу пластиковые пакеты. Здесь пахнет старым железом и забытым прошлым. Никто не заглядывает сюда десятилетиями. В центре свалки стоит колодец. Снаружи он кажется засыпанным строительным мусором, но под слоем битого кирпича скрывается гермодверь. Гладкая сталь. Сенсорный замок.
Внутри мое логово похоже на лабораторию или отсек космического корабля. Белый пластик. Хром. Идеальный вакуум. Я люблю чистоту. Только здесь я чувствую себя в безопасности от человеческой лжи. На столах горят мониторы. Цифры бегут бесконечной лентой. Поставки мяса выросли втрое. С тех пор как Рэй перестал дышать, рынок очистился. Деньги текут рекой. Мне нужен каждый цент. Оружие и стерильность стоят дорого.
Я сижу в кресле. На мне серый комбинезон. На правой руке белеет свежая перчатка. В пальцах - пластиковый стакан с ледяной водой. На стене - окно в ад. Плазма полыхает красками.
Чикаго. 55-я улица, прямо возле того самого проклятого перехода. Камера захлебывается паникой. Картинка дергается, фокусируясь на оцеплении. Желтая лента дрожит на ветру, бессильная, как и люди за ней. Спецназовцы в тяжелой броне застыли за машинами. Они выглядят как пластиковые солдатики, застрявшие в грязи. Беспомощные. Жалкие.
- У нас подтвержденная информация о жертвах среди гражданских! - репортер заходится криком, прижимая ладонь к наушнику.
- Преступники забаррикадировались в здании начальной школы. Они называют себя «Новыми Апостолами».
В кадр попадает окно второго этажа. Стекло лопается. Оттуда на глазах у миллионов выбрасывают что- то яркое. Оно падает на асфальт с тяжелым, влажным звуком. Розовое пятно. Детское пальто на вырост. Внутри него больше нет жизни.
Я замираю. Вода в стакане идет мелкой рябью. Камера дает зум. Рядом с телом на сером бетоне валяется она. Розовая пластиковая корона. Точно такая же. Граненые кусочки дешевого пластика поймали свет полицейских мигалок и начали пульсировать. Синий. Красный. Синий. Красный.
Мир внутри бункера начинает плавиться. Стены из белого пластика текут, превращаясь в грязный бетон перехода. Вспышка. Плюс три градуса. Дождь со снегом бьет в лицо. Элли бежит впереди, её смех смешивается со свистом ветра.
- Пап, а принцессы едят хот-доги?
- Обязательно с двойной горчицей.
Резкий переход. Грязь. Запах мочи и дешевого табака. Рэй делает шаг из тени. В руке нож- бабочка. Металлический шелест - лезвие выходит наружу. Я вижу это снова. Как сталь входит в Сару. Как кровь превращает её одежду в тяжелую мокрую тряпку.
Снова репортаж. На экране подонок в маске. Он высунулся в разбитое окно школы и поднял вверх окровавленный нож. Он смеется. Наслаждается каждым кадром трансляции.
В моей голове звучит ультразвук. Тонкий, сверлящий мозг писк. Элли кричит. Она смотрит на меня через пелену ужаса.
- Папа, помоги! Папа, мне страшно!
Я обрушиваюсь на пол. Стакан вдребезги. Осколки впиваются в ладони, но боль словно отключили. Меня колотит так, что зубы крошатся друг о друга. Это физическая агония. Каждая клетка тела вспоминает холод стали в животе. Каждый нерв кричит вместе с дочерью. Тело скорчилось на полу, выплевывая горькую желчь. Старая личность сгорает. Остается только пепел.
Боль достигла пика и лопнула. Наступила тишина. Холодная, как морг. Я поднимаюсь. Движения стали механическими. Лицо разгладилось, превратившись в безжизненную маску. Глаза остекленели, в них полыхает только холодный огонь ненависти. Мясник проснулся. Ему не нужны переговоры. Ему не нужны планы штурма.
Я подхожу к стене.
Сейф открывается с мягким вздохом. Стальное Наследие ждет. Тесак. Игла. Обвалочный нож. Сталь голодна.
- Принцессы едят хот- доги, шепчу я в пустоту.
- А псы едят сталь.
Медленно затягиваю крепления. Боевой комбинезон, черная кожа из безупречного композита и углеволокна, облегает мое тело, сливаясь в единое целое. Это не одежда, это вторая, совершенная плоть, броня стоимостью в бюджет небольшого города. Внутри суставов едва слышно запели сервоприводы, усиливая каждое движение в десятки раз. На сетчатку визора хлынули потоки данных: пульс, температура, плотность воздуха - мир разлагался на цифры. Маска из воронёной стали с узкими, хищными прорезями глаз смотрит в темноту. Холодно. Стерильно. Смертоносно.
Тесак Наследия, тяжелый и жадный, привычно ложится вдоль бедра. Игла и обвалочный нож занимают места на предплечьях, точно в свои ниши.
В углу бокса ждет матовый черный фургон. На его борту - кровавый логотип мясной империи. Свежее мясо для города. Ни один коп, ни один чиновник не остановит грузовик с едой, когда в штабе пахнет паникой. Система всегда верит фальшивым накладным больше, чем интуиции. Она сама расстилает красную ковровую дорожку для своего палача.
Колеса мягко, почти ласково глотают выбоины пустыря. Дождь со снегом превратил дороги в серую, вязкую жижу. Город задохнулся в пробках, застыл в липком страхе. Люди в машинах жадно впитывают ужас из прямых трансляций, пялясь в экраны. Они хотят крови, но боятся ее запаха.
Синие огни мигалок рикошетят от мокрого асфальта за три квартала до школы, освещая фигуры жалких копов. Их лица бледные, потные, руки дрожат на кобурах. Они ждут приказа, который никто не решается дать. Командир спецназа, жирная, бесполезная туша, что- то истошно орет в рацию, размахивая планшетом. Жалкое, беспомощное зрелище. Предсмертная агония системы.
Фургон замирает у грузового въезда. Молодой патрульный подлетает, хватаясь за пушку, словно это может что- то изменить.
- Куда прёшь? Здесь закрыто!
Я не смотрю на него. Я смотрю сквозь него. Сквозь его пустые глаза, сквозь его ничтожную жизнь.
- Поставка для госпиталя. Объезд перекрыт вашими корытами. Пропусти, или мясо протухнет прямо здесь.
Патрульный заглядывает в кабину. Видит ледяные глаза, абсолютную чистоту, от которой кровь стынет в жилах. От меня пахнет решимостью, а не страхом. Коп мешкает, машет напарнику и, словно марионетка, отодвигает барьер. Система сама открыла ворота.
Дальше - пешком, через черную утробу канализации. Старый путь Холлов, мой прадед знал эти трубы лучше своих пальцев. Зловонная темнота, крысы, эхо города. Сверху доносятся крики и отдаленные выстрелы. Нервы террористов рвутся в клочья, как гнилые нити. Это не моя проблема. Сидя на мокром бетоне и разложив инструменты перед собой я начинаю свой ритуал. Лезвия поблёскивают в свете налобного фонаря. Сухой скрежет бруска о металл. Вжик- вжик. Каждый удар бруска о сталь - это удар молота по наковальне моего собственного разума. Медитация.
Рядом лежит матовый титановый пистолет, заказ на миллион долларов. Пули со смещённым центром тяжести. Плоть в желе, кости в пыль, а затем - взрыв. Стерильная смерть без улик. На лице - хищная маска. Взгляд Хищника, способный видеть сквозь тьму.
Наконец, город затих. Громкоговорители умолкли. Полиция ждет рассвета для своего штурма. Глубокая ночь - мое время.
Сапоги бесшумно скользят по бетону. Через десять минут я под центральным холлом школы. Точный удар по старым керамическим предохранителям. Глухой хлопок. Школа захлебывается в липкой, абсолютной темноте. Террористы в панике начинают орать, словно зарезанные свиньи.
Мне плевать на заложников. Мясник дал им шанс раствориться в тенях. Моя цель - мясо. Наркота выжгла им мозги. Бомжи с оружием, возомнившие себя «Апостолами».
Первый стоит у входа в класс, вцепившись в волосы женщине- учителю. Она выглядит как вещь с истекшим сроком годности: серая кожа, пустые глаза, застывший в горле крик. Террорист прижал дуло пистолета к её виску, его руки ходят ходуном от напряжения.
- Я вижу тебя, ублюдок! Выходи! - орет он в пустоту дрожащим голосом.
Просто иду вперед.
Град пуль ударяет в грудь. Вспышки выстрелов на доли секунды выхватывают мой стальной силуэт. Композит плачет искрами, принимая свинец. Тяжелые свинцовые ошметки рикошетят от брони, впиваясь в стены, оставляя рваные раны. Но мои шаги даже не замедляются. Сервоприводы работают идеально, ИИ выравнивает баланс, не давая инерции сбить меня с курса.
Выхватываю новую игрушку. Длинное лезвие с лазерной заточкой. Легкое как перо, прочное как алмаз. Оно стоит как «Бугатти» последней модели, способное рубить арматуру словно спички. Один взмах.
Сталь входит в грудь учителя, прошивая её насквозь без малейшего сопротивления. Она даже не понимает, что умерла, просто обмякает. Лезвие продолжает путь, зарываясь в живот террориста. Нажимаю кнопку на рукояти. Нож взрывается сжатым воздухом внутри плоти с сухим, хрустящим звуком. Кровь брызжет на маску, стекая по металлу как черное масло.
Я выдергиваю клинок. Два тела обмякают одновременно. Учительница рухнула лицом вниз, а подонок под ней еще пытается зажать дыру в животе, из которой фонтаном хлещет жизнь. Красный фонтан, заливающий бетон. Красиво.
Один. Осталось шесть.
Трое «апостолов» заперлись на кухне. Наркотики пробудили в них животный, неутолимый голод, который выжег остатки инстинкта самосохранения. Когда погас свет, они не схватились за стволы. Они продолжили жрать.
Я замираю в дверном проёме. В инфравизоре их фигуры светятся тусклым, лихорадочно- желтым. Помещение освещает лишь синий цветок газовой плиты, на которой в огромном баке пузырится нечто серое. Террористы вгрызаются в холодные куски недожаренного мяса, чавкая и роняя куски жира на грязный пол. Зубы с хрустом разрывают волокна, слюна вперемешку с соусом течет по подбородкам. Это омерзительно. Зрелище, достойное скотобойни, а не человека.
Где- то в углу, в обычном двухкамерном холодильнике, что- то глухо стукнуло. Я фиксирую звук. Ребенок. Заперт среди холода и запаха колбасы.
Первый «апостол» поднимает голову, почувствовав движение. Он не успевает даже вскрикнуть.
Матовый титан в моей руке дважды выплевывает смерть. Первый выстрел - точно в затылок. Пуля со смещённым центром превращает черепную коробку в конфетти. Серое вещество и осколки костей веером ложатся на разделочный стол, смешиваясь с разогретой бурдой в тарелках. Идеальная приправа. Мозги, рассыпанные как экзотические специи по гарниру из дешевых макарон. Кулинарный шедевр безумия.
Второй получает пулю в грудь. Фарша меньше, но крика - в избытке. Снаряд внутри разворачивает легкие, превращая каждый вдох в кровавый булькающий свист. Он падает на колени, пытаясь зажать дыру, из которой толчками вылетает розовая пена.
Последний террорист, обезумев, хватает кастрюлю с кипящим варевом и выплескивает её на меня. Мне даже не щекотно. Горячий жир и кипяток стекают по композиту брони, не причиняя вреда. Я лишь кривлюсь в адской усмешке, глядя на подонка через прорези маски.
- Недосолено - скрежещет вокодер.
- И пряностей не хватает.
Я рывком настигаю противника, сминаю его пальцы вместе с пустой кастрюлей.
- Я тоже своего рода повар - бросаю в его сторону и в моем голосе слышится смех.
На плите кипит огромный чан с вишнёвым пуншем. Я перехватываю террориста за затылок и с силой макаю его лицом в бурлящий красный кипяток. Крик вырывается вместе с горячими пузырями воздуха, придавая воплям жуткую, комичную нотку. Я держу его крепко, чувствуя, как сервоприводы компенсируют судороги жертвы. Отпускаю только тогда, когда плоть начинает лоскутами сползать с черепа, обнажая белизну кости.
Медленно погружаю палец в кипящую жидкость, облизываю стальную перчатку, затем механически беру с полки банку с перцем, посыпаю обваренную голову и бросаю короткое:
- Приятного аппетита.
В тишине снова раздается шум из холодильника. Рывком открываю дверцу. На полке, среди пакетов с молоком, сжался испуганный малыш. Его кожа синяя от холода, глаза - огромные от ужаса.
Осторожно, стараясь не раздавить ребенка титановыми хватами, беру его на руки. Отношу в дальнюю кладовку, усаживаю на мешок с мукой и накрываю своим серым плащом.
- Сиди тихо, произношу я, и в моем механическом голосе мелькает что-то похожее на человеческую интонацию.
- Жди полицию. Они скоро будут.
Трое последних забились в спортзале, в инфравизоре их силуэты пульсируют лихорадочным жаром. Десятки заложников, как жалкие овечки, сгрудились у стен, а среди них - те самые дети. Живой щит.
Вхожу. Тяжесть каждого шага титановых подошв отдается в паркете глухим, погребальным гулом. Первый выстрел прошивает воздух. Я не уклоняюсь. В моем разуме, работающем как прецизионный механизм, мгновенно выстраивается баллистическая траектория: трое взрослых из кухонного персонала оказались на линии огня. Свинец, предназначенный мне, пробивает их тела, превращая белые халаты в багровое рванье, пока я закрываю собой рыдающих первоклашек. Композит на груди воет, но держит. Справедливость требует крови.
Рывок левой руки. Игла Наследия прошивает воздух и входит точно в глазницу первого врага. Тело террориста выгибается дугой, его агония кратка, и он рухает, пачкая пол скользкой жижей. Двое выживших, словно крысы, забиваются глубже в углы, выставив перед собой плачущих детей.
- Сними маску, сука! Пушку на пол, или я им бошки снесу! - визжит один, его голос срывается на фальцет, когда он приставляет дуло к голове маленькой девочки.
Я замираю. Ситуация диктует правила. Медленно разжимаю пальцы. Матовый титан с глухим стуком ударяется о доски. Следом, с мелодичным звоном, падает нож. Стою безоружный - стальной голем в центре зала, мой взгляд, сквозь прорези маски, подобен взгляду бездны.
Тут же один из «апостолов» срывается с места. Арматурина в его руке свистит, врезаясь в мой шлем. Удар. Еще удар. Маска срывается с креплений и со звоном отлетает в темноту, обнажая лишь глубокие тени и блеск нечеловеческих глаз. Я принимаю серию сокрушительных ударов по корпусу и голове. Для обычного человека это был бы конец, превращение в бесформенную груду. Но я не чувствую боли. Только ощущение механики движений и отголоски силы, что ищет выход.
Я падаю, симулируя отключку. Сервоприводы замирают в тихом, хищном ожидании. Второй подонок совершает классическую ошибку, ошибку всех дилетантов. Он наклоняется, чтобы рассмотреть лицо того, кто устроил этот ад.
Молниеносный выпад. Удар в горло короток и сух, как треск старой кости. Кадык террориста рассыпается в пыль под моим титановым пальцем. Ублюдок не может даже закричать – лишь едва слышный хрип вырывается из изуродованного рта. Он начинает пятиться, хватаясь за шею, двигаясь прямо к своему напарнику. Главарь, почуяв неладное, в панике нажимает на спуск, превращая спину своего товарища в кровавое сито. Но мертвец уже слишком близко. Тело падает на ребенка, закрывая его, и полностью оголяет последнего врага.
Я взрываюсь прыжком, словно пружина. ИИ был идеальным наставником по кинетическим убийствам, расчеты траектории и инерции сделаны в доли секунды. Удар ноги впечатывает террориста в бетонную стену. Тот зависает в шоке, словно пришпиленное насекомое, его тело на секунду становится частью архитектуры.
- Вон. Уходите все!!! - Мой голос без вокодера, низкий и сорванный, звучит еще страшнее, чем любые электронные искажения.
Когда заложники, спотыкаясь о трупы, бросаются к выходу, начинается моя любимая часть. С мясным фаршем.
Я не тороплюсь. Медленно подбираю свои игрушки, кручу их в руках, пробую на вес, примеряюсь, какой инструмент подойдёт лучше для этого финала.
- Пистолет? Слишком легко. Один хлопок, и ты в раю для торчков.
- Игла? Слишком просто. Хирургия – это для клиник, а мы на бойне.
Беру нож с кнопкой сжатого воздуха. Решение приходит само, словно откровение: я буду его надувать. Медленно.
Едва касаясь кнопки, я дозирую подачу. Не даю воздуху разорвать ткани сразу. Я заставляю кожу растягиваться, синеть, глянцево блестеть, как перетянутый барабан. Когда голова и руки врага становятся похожи на гротескный шар, а глаза почти выкатываются из орбит, но сердце всё еще бьется в этой раздутой оболочке, я беру этот «воздушный шарик» на руки.
Я доношу его до окна и просто разжимаю пальцы.
Второй этаж. Этого хватает. Плоть не выдерживает удара. Тело лопается с сочным, оглушительным хлопком. Это похоже на огромную новогоднюю хлопушку, только вместо конфетти по асфальту разлетаются горячие ошмётки легких и кишок. Громко. Весело. Трэшово.
Полиция начинает штурм в слепой панике. Они вваливаются в здание, когда я уже выхожу через служебный коридор. Столкновение лоб в лоб. Коп нажимает на курок почти в упор. Пуля влетает точно в прорезь для глаза, оставив рваную борозду на щеке и едва не лишив меня зрения. Я беззвучно шагаю вперед, хватаю обоих офицеров за затылки и с силой сталкиваю их лбами. Кости черепов сталкиваются с мелодичным звоном.
Я разворачиваюсь и исчезаю в зияющем зеве канализации.
I walk out at night when the city sleeps,
The law stays silent, the secret it keeps.
Criminals free — signed and released,
The judge is scared — I cut till they cease.
In every yard my faceless shade,
Blade in my hand, I come to invade.
The streets stay clean ’cause I hold the line,
I erase the trash, leave a red sign.
The lights go out, the shadows creep,
You sowed the seeds, and now you reap.
No place to run, no place to hide,
The justice comes from the outside.
I do the things you’re too afraid to start,
Your law is weak, you hide in the dark.
My hands deliver the verdict you need,
Every strike breaks your paper creed.
The cop’s asleep in his warm car seat,
I hunt in basements, I work discreet.
Flesh under the blade, cut sharp and straight,
No hesitation, no talk, just fate.
I’m the butcher you won’t ever hire,
I move in silence, tense like a wire.
Those who disturb the peace get erased,
Scars on my skin — no time to waste.
No police tape, no flashing light,
Just cold steel in the dead of night.
I judge the crime, I set the price,
I don’t bring cuffs, I don’t be nice.
I do the things you’re too afraid to start,
Your law is weak, you hide in the dark.
My hands deliver the verdict you need,
Every strike breaks your paper creed.
Law is paper, evidence turns to dust,
While they decide, I cut where I must.
Prosecutor shakes when he feels my stare,
I’m the shadow that strikes with no fanfare.
No fear, no doubt, just a locked-on sight,
Everyone rotten meets their last night.
Citizens sleep — I leave justice behind,
Cleaning the block with a steady grind.
The gavel strikes, but not in court,
I cut your life and make it short.
The system failed, the system lied,
Now take the blade and open wide.
I do the things you’re too afraid to start,
Your law is weak, you hide in the dark.
My hands deliver the verdict you need,
Every strike breaks your paper creed.
Morning comes, the sirens scream loud,
Another body found in the crowd.
They call me a monster, a threat to the state,
But I am the one who corrects the fate.
No prison cells, no taxes to pay,
I finish the job and I fade away.
The city is sick, and I am the pill,
I bring the cure with a cold, hard kill.
Трек по ссылке: https://world79.spcs.bio/diary/read/user/violet-storm/207082...
Показать полностью
1
Мясник
It’s a brutal life, huh?
What?
Ain’t nobody safe at night
Часть 1. Стеклянный мир.
В тот день было плюс три. Из - за ветра и проливного дождя казалось, что на улице все минус десять. У Элли сегодня день рождения. Ей исполнилось шесть. На ней было розовое пальто, купленное на вырост. Поэтому полы смешно болтались у самых колен. Она шла вприпрыжку. В руке сжимала дешёвую пластиковую корону из супермаркета.
- Пап, а принцессы едят хот - доги? - спросила она.
- Только самые настоящие.
- Обязательно с двойной горчицей.
Сара засмеялась. Она всегда смеялась над моей чушью.
Мы свернули к переходу на 55 - й улице. Хотели срезать путь.
Спустились в вонючий полумрак. Низкий потолок в черных потёках. Под ногами хрустел мусор и битое стекло. Из четырех ламп мигала только одна. На середине пути из тени вышли трое. Один в спортивной куртке с оторванным рукавом. У второго - прыщавое лицо и бегающий взгляд. Третий шел впереди. Широкие плечи. Татуировка креста на шее. В руке он держал нож - бабочку.
- Всё, что есть. Быстро - сказал он. Голос был тихим и скучающим.
- И девчонку оставь здесь. Нам надо развлечься.
Я сделал шаг вперед. Я тогда был Грегори Холлом. Верил в логику и полицию.
- Забирай деньги, всё, что есть - я начал доставать бумажник.
- Просто дай нам пройти.
Главарь коротко сплюнул под ноги и кивнул своим. В темноте блеснула сталь.
Первый удар пришелся Саре в бок. Она охнула и осела на бетон. Руки мгновенно стали мокрыми. Кровь на сером полу в свете мигающей лампы казалась черной. Элли закричала. Этот звук до сих пор вскрывает мне череп каждую ночь.
Я бросился на него. Успел ударить в челюсть. Костяшки отозвались резкой болью. И тут же - холод в животе. Раз. Два. Три. Нож входил в меня легко, словно в масло. Я рухнул на колени. Смотрел снизу вверх. Парень с крестом хватает Элли за волосы.
Пожалуйста... - выдохнул я вместе с кровавой пеной.
Он посмотрел мне прямо в глаза. Улыбнулся. И перерезал ей горло. Медленно.
Потом свет погас.
Часть 2. Воскрешение.
Больница Кук - Каунти. Белый потолок. Белые стены. Запах спирта и хлорки въелся в кожу. Писк монитора. Ритм сердца казался ударами молота.
- Мистер Холл, вы слышите меня? - голос врача был мягким.
- Вы помните, что произошло?
Я посмотрел на него. Внутри было пусто. Ни слез, ни крика. Только холод. Там, где раньше была душа, теперь гулял сквозняк.
- Нет - прохрипел я.
- Темно. Ничего не помню.
Это была моя первая ложь.
Копы приходили трижды. Детектив с одышкой и блокнотом в жирных пятнах. Он садился на край кровати. От него пахло дешевым табаком и пережаренным кофе.
- Нам нужны приметы, Грегори. Помогите нам найти их.
Я смотрел в окно. Там шел серый дождь.
- Я не помню лиц - повторял я.
- Только тени.
Они уходили. Сочувственно кивали. Жертва. Сломленный человек. Они не видели, что под одеялом я сжимал кулаки до хруста. Ногти рвали кожу на ладонях.
Меня выписали через три недели. Я вернулся в квартиру. Вещи Сары на тех же местах. Игрушки Элли на ковре. Недопитый чай на столе покрылся серой плесенью.
Я не стал плакать. Пошёл в ванную, взял бритву и сбрил волосы наголо. Посмотрел в зеркало. Из него глядел незнакомец. Глаза были мертвыми. В них не осталось ничего человеческого.
Грегори Холл умер в том переходе.
Теперь у меня нет имени.
Есть только цель.
Часть 3. Инструментарий
Я спустился в подвал. Здесь время застыло в запахе оружейного масла и старой крови. Моя семья занималась разделкой мяса с 1850 года. Пять поколений Холлов жили с ножом в руке. Самый первый из нас, приехав в Чикаго, отдал кузнецу целое состояние - сумму, на которую можно было купить особняк на окраине. Он заказал Стальное Наследие. Набор инструментов, ставших визитной карточкой нашего рода. Это были не просто ножи. Это были продолжения рук, способные разделить плоть и кости в один миг.
Я первый, кто немного отклонился от пути предков. В современном мире выгоднее управлять логистикой и поставками, чем самому стоять у колоды. Моя фирма гоняет рефрижераторы по всему штату. У меня достаточно туш, чтобы тренироваться вечно.
Я достал футляр из темного дуба. Внутри, на выцветшем бархате, лежали они.
Тяжелый тесак с клеймом мастера - для разрубания тазовых костей.
Тонкий, изогнутый нож для обвалки - для отделения мышц от скелета.
Длинная игла с желобом для стока крови.
Сталь не потемнела за сто семьдесят лет. Она ждала.
Я начал тренировки на свиных тушах. Холодные, тяжелые, розовато - серые. Говорят, органы свиньи идеально подходят человеку для пересадки. Почки, сердце - мы почти близнецы. Эта мысль помогала мне. Я изучал анатомию на них, чтобы знать, как разрушать плоть.
Я бил тесаком. Снова и снова.
Удар должен быть коротким. Плечо, локоть, кисть - одна линия. Хруст кости под сталью звучал для меня как гимн. Я вскрывал грудные клетки, вырывал ребра, обнажая внутренности. Я должен был чувствовать сопротивление каждого сухожилия.
Иногда я терял контроль. Ненависть вырывалась наружу черным потоком. Я бросался на холодное мясо, вгрызался в него зубами, рвал волокна, чувствуя на языке вкус жира и металла. Кровь брызгала в лицо, смешиваясь с едкими, злыми слезами. Я выл до тех пор, пока не начинал хрипеть.
Я кромсал мясо до тех пор, пока руки не переставали слушаться. Под ногтями засыхала бурая корка. Я учился находить болевые точки там, где их нет. Я представлял лицо парня с крестом на шее. Представлял, как его кожа лопается под моим ножом, как его крик захлебывается в его же горле.
Я тренировал не только руки. Я тренировал разум.
Человек - это просто конструкция из белка и воды.
Если убрать из него позвоночник, он превращается в червя.
Я стал механиком плоти.
Я точил сталь, пока она не начинала рассекать волос на лету. Вжик - вжик. Самый честный звук в этом городе. Сталь не врет. Она либо острая, либо тупая.
Я был готов.
Часть 4. Город под ножом
Я нашел первого через два месяца. Тони. В тот вечер Чикаго вонял особенно сильно. Я сидел в своем фургоне напротив дешёвого притона в Саут - Сайде. Дождь барабанил по крыше, смывая копоть со стекол. Тони вышел из дверей, почёсывая сальный бок. Мелкая крыса на побегушках у дилеров. На нем была та самая дурацкая куртка. Лицо, усыпанное прыщами, подёргивалось в такт музыке из его наушников.
Он свернул в переулок. Я вышел следом. Бесшумно, как тень в мясном отделе. Когда он обернулся, я уже замахнулся тяжелым разводным ключом. Один короткий удар в колено. Хруст сустава был сочным, как перелом сухой ветки. Тони рухнул, вдыхая грязь из лужи. Я не дал ему закричать - вогнал в горло кусок ветоши и затянул скотчем.
В моем подвале горела всего одна лампа. Она раскачивалась, бросая дёрганые тени на кафельные стены. Я привязал его к столу стальными тросами. Тони пришел в себя, когда я раскладывал Стальное Наследие. Его глаза расширились. Он узнал меня. Узнал покойника, который вернулся за долгом.
Я начал с пальцев. По одному. Каждый сустав поддавался с характерным щелчком.
Помнишь 55 - ю? - спросил я. Мой голос был ровным, механическим.
- Помнишь розовое пальто?
Я взял обвалочный нож. Сталь вошла в его плечо как в теплое масло. Тони забился, его тело выгибалось дугой, тросы врезались в мясо. Когда я одним движением вскрыл ему коленную чашечку, по подвалу поплыл резкий, зловонный запах. Тони обгадился. Дерьмо смешалось с запахом пота и крови, создавая истинный аромат этого города.
Я не торопился. Я был хирургом ненависти.
- Смотри, Тони. Органы свиньи почти как твои. Но они чище.
Я взял тяжелый тесак. Взмах. Короткий свист. Стопа Тони отлетела в сторону и с влажным, шлёпающим звуком упала на пол. Фарш. Кровавое месиво из костей, связок и сухожилий разлетелось по кафелю. Тони хрипел, пуская пузыри кровавой слюны через скотч. Его глаза закатились, но я не давал ему уйти в забытье. Нашатырь под нос - и снова к работе.
Хруст костей наполнял комнату. Я вырезал лоскуты кожи, обнажая жировую прослойку. Она была желтой, противной, как и вся его жизнь. Я работал четыре часа. К утру от Тони остались только аккуратно упакованные пакеты.
Я развёз его по частям. Руку - к тому самому переходу на 55 - й. Ногу - на порог полицейского участка, прямо под камеры. Пусть видят, что закон больше не работает. Работает сталь.
Остальное разбросал по мусорным бакам в разных частях района.
Город взорвался. Газеты кричали о «Мяснике». Полиция оцепила кварталы. А я сидел в своем кресле и чистил ножи. Тишина в голове стала чуть глубже.
Так у меня появилось имя.
Часть 5. Сердце доков
К тому времени Чикаго накрыла настоящая зима. Город сковало льдом, а ветер с Мичигана стал колючим, как битое стекло. Порт превратился в кладбище ржавых кранов и замёрзших мазутных луж. Второго - Майка - я вычислял долго. Он залёг на дно в одном из ангаров у самого пирса. Майк был крупнее Тони. Он считал себя бойцом.
Я не стал бить его ключом. Я хотел, чтобы он видел меня. Когда я вышел из тени, Майк оскалился. Он выхватил арматурину и бросился на меня с рыком.
- Сдохни, урод!
Я ушел с линии атаки. Движения были отточены тысячами ударов по свиным тушам. Короткий выпад — нож рассек ему сухожилие на руке. Арматура со звоном упала на бетон. Еще один взмах - и Майк рухнул на колени, прижимая ладонь к распоротому бедру.
Я вколол ему транквилизатор прямо в шею. Он не должен был уснуть. Он должен был просто перестать двигаться.
Я притащил его в заброшенную насосную станцию на краю пирса. Внутри было чертовски холодно. Я раздел Майка до пояса и закрепил его в стальном кресле. Разложил инструменты. Сталь тускло блестела в свете карманного фонаря.
- Рэй тебя из - под земли достанет! - хрипел Майк.
- Ты труп, Мясник!
Я ничего не ответил. Я взял медицинский расширитель для ребер. Старое Наследие включало в себя и такие вещи. Я сделал глубокий надрез по центру его груди. Кожа разошлась, обнажая розовую плоть и белую кость грудины. Майк завыл. Это был не крик, а животный визг, который тонул в шуме ледяного прибоя.
Я приставил расширитель. Хрясь. Звук ломающихся ребер был восхитителен. Я крутил ручку медленно, сантиметр за сантиметр. Грудная клетка раскрывалась, как створки адской раковины. В морозном воздухе доков от его вскрытого нутра повалил густой пар.
И вот оно. Сердце.
Маленький, скользкий комок мышц, покрытый слоем желтого жира. Оно билось часто, мелко, в паническом ритме. Я надел резиновую перчатку и запустил руку внутрь. Оно было горячим. Я обхватил его пальцами.
Лицо Майка исказилось так, как не под силу ни одному актеру. Глаза выкатились из орбит, рот застыл в беззвучном спазме. Я сжал пальцы. Пульсация стала судорожной.
Я начал хохотать. Это был первый раз, когда я смеялся с того самого дня рождения. Смех клокотал в горле, вырываясь наружу вместе с паром. Я смотрел, как жизнь Майка буквально трепещет в моей ладони.
- Смотри, Майк! - проорал я ему в лицо.
- Оно такое же крохотное, как у поросенка! Но в нем нет ничего, кроме дерьма!
Я сжал кулак до упора. Кровь брызнула мне на щеки. Лицо Майка окончательно потеряло человеческие черты и застыло в вечной маске ужаса.
Остатки тела Майка я разделил на ровные куски. Сталь Наследия входила в плоть с сухим треском. Я сбросил пакеты в черную воду Мичигана. Пусть их грызут рыбы.
Сердце я сохранил. Я положил его на капот патрульной машины детектива, который вел мое дело. К утру оно окончательно замёрзло, превратившись в кусок льда.
Часть 6. Финал симфонии
Рэй. Тот, кто убил мою дочь. Тот, кто улыбался, когда сталь касалась её горла. Он нашел меня сам. Точнее - он решил, что нашел.
Я чувствовал его взгляд неделю. Тяжелый, липкий, как сырая печень. Я выманил его к заброшенному складу мясокомбината. Моему семейному алтарю. Внутри пахло старой кровью, солью и вечным холодом. Огромные крюки на цепях свисали с потолка. Они медленно качались от сквозняка, издавая противный металлический скрежет.
Рэй вошёл не один. С ним были двое. У каждого - по стволу. Рэй шел посередине, лениво крутя свой нож - бабочку. Его шаги гулко отдавались от бетонных стен.
- Грегори, Грегори... - его голос эхом запрыгал по цеху.
- Ты думал, я не замечу, как мои ребята превращаются в наборы для барбекю? Ты решил поиграть в героя?
Я стоял в центре цеха обвалки, прямо под тусклым пятном света. В кармане куртки лежала розовая пластиковая корона. Под ногами - ржавый сток для крови, забитый мусором и льдом.
- Я не герой, Рэй. Я - то, что ты сам породил.
Я ударил по рубильнику. Свет захлебнулся. За десятилетия работы здесь мои предки научились ходить в темноте по звуку капающей воды. Я знал каждый выступ, каждый порожек.
Первый телохранитель вскрикнул, когда я вынырнул из тени. Короткий взмах тесака - и его рука вместе с пистолетом шлёпнулась на бетон. Второй начал палить в пустоту. Вспышки выстрелов на долю секунды выхватывали из темноты ряды крюков и мое лицо.
Он пятился назад, лихорадочно нажимая на курок. Я просто толкнул его. Тяжело, всем весом. Он отлетел назад, прямо на один из низко свисающих крюков для туш. Острая сталь вошла ему в затылок и вышла через глазницу с влажным хрустом. Тело дёрнулось, заскрежетало цепью и замерло, покачиваясь в темноте. Оставшийся глаз смотрел в потолок с немым удивлением.
Остался Рэй.
Он махал ножом перед собой, кашляя от пороховой гари. Я включил резервную лампу над разделочной колодой. Ножи я отбросил в сторону. Сталь - это слишком быстро. Для него мне нужны были руки.
Мы сцепились на обледенелом полу. Рэй был моложе и быстрее. Он ударил меня ножом в плечо, провернул лезвие, но я даже не мигнул. Боли нет. Есть только цель. Я перехватил его запястье. Хруст лучевой кости прозвучал громче, чем выстрел. Нож выпал из его пальцев.
Я повалил его на бетон. Сел сверху, придавив его грудную клетку коленями. Мои пальцы сомкнулись на его шее.
- Смотри на меня! - проорал я ему в лицо.
- Смотри в мои глаза! Что ты там видишь?
Он хрипел, его лицо наливалось синевой. В его расширенных зрачках я увидел то, ради чего всё это затеял. Ужас. Чистый, первобытный ужас. Он понял, что его убивает не человек. Его убивает сама Смерть, которую он вызвал той ночью в переходе.
Я сжимал пальцы. Я чувствовал, как под моими ладонями ломаются хрящи гортани. Как его пульс бьется о мои большие пальцы - всё реже, всё слабее. Я смотрел, как лопаются сосуды в его белках. Жизнь уходила из него толчками, пока он не обмяк. Этот кусок мяса больше не мог улыбаться.
Я сидел на его трупе, тяжело дыша. Вокруг пахло старой смертью и новой кровью. Я достал из кармана розовую корону. Она была помятой, но всё еще розовой. Я аккуратно положил её на грудь Рэя.
- С днем рождения, принцесса.
Я встал. В голове было тихо. Впервые за полгода там была идеальная, стерильная тишина.
Я вышел со склада в зимнее утро. Рассвет был серым и холодным. Город за моей спиной просыпается, задыхаясь под слоем сажи. Полиция найдет это место. Они объявят меня самым опасным психопатом в истории штата. Пусть.
Мясник не уходит на пенсию. В этом городе всегда найдется тот, кто заслуживает стать просто куском мяса. А у меня в подвале еще много пустых крюков.
Ночь продолжается.
Мясник идёт домой.
Yeah
It’s a brutal life, huh?
What?
Ain’t nobody safe at night
Cool weather, sirens, the lullabies
Brick dust, cold streets, learn to never cry
Back against the wall, heart beating like a drum
Somebody screaming but I’m feeling numb
They gave me a name when I ran these blocks
Blades in my pocket, tension in my socks
When the world’s against me I don’t flinch or run
I just disappear, then my work is done
Run up to your corner, everybody scatter
They say I cut deep, make messes, leave splatter
Everybody talkin' but they never say it loud
They know the butcher's back, bone crunching in the crowd
They call me the Neighborhood Butcher
Body parts scattered 'cross the city
Blood rain on the sidewalk, run for cover
Ain't no love for a legend so gritty
Look in my eyes, see the spark, no shame
My life’s ugly, but this world did the same
Paint it red, leave murals on a wall
Nobody’s innocent when I answer the call
I see forbidden love torn, twisted apart
Cross lines chasing light in the dark
I got scars where the blame will burn
But pain’s my art, and it’s always my turn
I ain’t running from nothing, I bury the hate
Haunted by my choices, it’s a heavy old weight
Better believe when you hear steps in the gloom
There’s a price for peace, a butcher fills the room
They call me the Neighborhood Butcher
Body parts scattered 'cross the city
Blood rain on the sidewalk, run for cover
Ain't no love for a legend so gritty
Some say I ain’t real
Just a tale's trace
Watch your mouth, boy, I still own this place
Made from fear
Built from pain
Close your eyes, the butcher comes again
They call me the Neighborhood Butcher
Why?
Body parts scattered 'cross the city
Blood rain on the sidewalk, run for cover
Ain't no love for a legend so gritty
You hear that?
It’s the blade that sings
Кому интересно- вот ссылка на трек.
https://world79.spcs.bio/diary/read/user/violet-storm/207075...
Показать полностью
1
Взгляды
Показать полностью
1
Обновите меня...
Я всё время думаю, что это какая- то ошибка. Как будто зависший интерфейс: картинка не меняется, а где- то в фоне идёт перерасчёт, мигнут иконки, всплывёт окно: «Извините за неудобства, вы были возвращены на предыдущую позицию». Я иногда просыпаюсь с этим ощущением — что пора вставать и идти на работу. На ту самую. А потом вспоминаю, что работы больше нет. Есть только компенсация.
Компенсация — хорошее слово. Как пластырь на ампутированной ноге.
Раньше я был голосом. Голосом компании, если по буклетам. Оператор технической поддержки, первая линия, «до пяти обращений в час и высокий уровень эмпатии по стандартам сервиса». Я знал систему изнутри. Знал, в какой момент клиент сорвётся, где нужно чуть помолчать, где вставить «понимаю ваши чувства» и не прозвучать при этом как робот.
Забавно, да? Меня убрал робот.
Сначала нам сказали, что это будет «умный помощник», который разгрузит нас от рутины. Решит простые вопросы, а мы будем заниматься сложными, творческими задачами. Мы даже радовались. Творческие задачи... Мне тридцать семь лет, я живу в панельной многоэтажке у кольцевой, у меня ипотека и гастрит — и мне обещают творчество. Странный бонус за десять лет стажа.
Потом стали приходить письма:
«Коллеги, мы запускаем пилот с новым модулем голосового ассистента».
«Коллеги, мы с гордостью сообщаем, что 40% обращений уже успешно обрабатываются роботом».
«Коллеги, вы лучшие, благодаря вашей работе мы смогли накопить достаточно данных для обучения новой модели».
Очень честно, кстати. Они сразу сказали, как это работает. Наши диалоги, наши интонации, наше терпение, наши ночные смены, когда чай холодеет, а в наушниках кашляют, орут и плачут — всё это пошло в топку обучения. Мы же нажимали галочку «согласен с обработкой данных»?
Обновите меня… пожалуйста.
Я всё ещё звучу, как раньше. Только теперь — внутри чужого алгоритма.
Меня увольняли по видеосвязи. HR в идеально нейтральном свитере, за спиной у неё виртуальный фон офиса — гладкие столы, зелёные растения, которых никогда не было на нашем этаже.
— Мы ценим ваш вклад, — говорила она и время от времени поглядывала в сторону, наверное, на подсказки. — Благодаря вам мы сделали огромный шаг в сторону технологического развития.
Она говорила «мы». А я смотрел на себя в маленьком окошке справа: помятый, кожа потемнела под глазами, футболка, которую пожевала кошка. Фон — кухня, на холодильнике магнитик из Анапы, где мы так ни разу и не были. Подарили коллеги «на будущее».
Будущего больше нет. Есть компенсация.
Компенсацию мне выдали «в рамках программы мягкой адаптации». Выплаты на три месяца, доступ к онлайн- курсам и приглашение на вебинар «Как переизобрести себя в эпоху ИИ». Я зашёл на платформу. Там был курс «Эффективная коммуникация с клиентом». Лектор говорил знакомым голосом. Слишком знакомым. Я поймал себя на том, что знаю следующую фразу, интонацию, паузу. Потому что это были мои распознанные и сшитые вместе ответы, только без моего кашля и нервного смешка на слове «понимаю».
Обновите меня… я не справляюсь.
Я завис в старой версии. Версия 1.0, человек до обновления.
Сейчас я живу на эти жалкие деньги. На карточку приходит сумма, которой хватает заплатить за ипотеку, купить кошке корм и себе что- то по скидке. Я перестал смотреть на сроки годности. «Компенсационный тариф», так и называется. Шутка какая- то. В личном кабинете есть раздел «Пакеты лояльности для высвобождённого персонала». Мне иногда хочется нажать «отказаться от всех услуг», но страшно. В правилах написано: в случае отказа вы теряете доступ к программе социальной поддержки. А у меня только это и осталось.
Я выхожу на улицу, смотрю, как люди спешат. На остановке стоит рекламный борд:
«Устали от долгого ожидания на линии? Наш новый голосовой помощник решит ваш вопрос за 30 секунд. Без очереди. Без лишних эмоций».
Без лишних эмоций.
Иногда мне кажется, что это про меня.
Я пытался найти другую работу. Резюме странное: десять лет в поддержке, больше ничего. «Навыки: стрессоустойчивость, клиентоориентированность, уверенный пользователь». Теперь уверенный пользователь — это тот, кто знает, как кликнуть на «войти через госуслуги». У меня спрашивают: «А вы умеете программировать? Работать с данными? Продавать?» Я умею только говорить с разозлёнными людьми, чтобы они в конце сказали: «Ладно, извините, сорвался, вы тут ни при чём».
Оказывается, в мире, где люди всё меньше разговаривают друг с другом, это больше не навык. Это баг.
Обновите меня…
Сделайте так, чтобы то, что я умею, снова было нужно. Я не прошу много. Просто исправьте несовместимость с системой.
Иногда я включаю горячую линию нашей компании. Чисто ради эксперимента. Набираю номер, слушаю знакомую мелодию. А потом он включается — новый голос. Немного гладкий, отшлифованный, но в первых фразах я узнаю себя. Мои «добрый день», мои «я с вами», мои «понимаю ваши волнения». Только без усталости. Без сомнения.
Я молчу в трубку.
Он тоже молчит — ждёт команду.
— Опишите, пожалуйста, ваш вопрос, — наконец говорит он.
Я дышу. Слышу, как телефон шуршит о щетину у моего уха. На автомате выстраиваю фразы, как раньше.
— Я… я потерял доступ к услуге, — говорю я. — Раньше она была у меня, а теперь доступ закрыт. Пишет: «ваш тариф более не поддерживается системой».
— Понимаю ваши чувства, — отвечает он. — Мы ценим вашу лояльность. К сожалению, возврат к старому тарифу невозможен. Но я могу предложить вам альтернативные варианты…
Я кладу трубку.
Я знаю все его альтернативные варианты. В каждом из них меня нет.
Компенсации хватит ещё на два месяца. Потом — не знаю. На курсах предлагают переучиться на курьера, сборщика, модератора. Модератор — смешно. Отсеивать чужой мусор, чтобы его могли безопасно смотреть другие. Я десять лет отсекал чужие крики. Вычищал их из диалогов. Теперь это делает модель, натренированная на моих ответах.
Иногда ночью мне снится, что меня всё-таки обновили. Я в каком- то стеклянном офисе, у меня на руке браслет, который считает пульс и шаги. Я захожу на смену и сажусь не к телефону, а к терминалу. На экране — поток жалоб, а я не отвечаю голосом, я только прописываю реакцию: «здесь чуть больше сочувствия», «здесь пауза», «здесь лёгкий юмор». Я редактирую самого себя, версию 2.0, которая говорит лучше, чем я, и никогда не ошибается. В конце смены кто- то хлопает меня по плечу и говорит: «Классная работа, без тебя наш ассистент не был бы таким человечным».
Я просыпаюсь. Кошка топчется по груди, требует корм. На кухне мигает старый роутер — единственный индикатор жизни в этой квартире. Телефон показывает: «Баланс: 1372 рубля».
Обновите меня…
Хотя бы до состояния, в котором я не боюсь завтрашнего дня, как вылетающего из ниоткуда уведомления.
Я говорю это в пустоту. Не вслух — мысленно, как запрос. Не знаю, кто там на другой стороне: бог, разработчик, админ техподдержки реальности. Может, никто. Может, запросы такого типа падают в отдельную папку: «Необработанные обращения. Нет подходящих сценариев ответа».
Я слишком долго работал в системе, чтобы верить в чудеса. Я знаю, что если на запрос долго нет реакции, значит, его просто выкинули из очереди. Счётчик времени обнуляется, и ты — как будто не звонил.
Если честно, я, наверное, не хочу настоящего обновления. В новых версиях многое урезают. Говорят, лишние эмоции только мешают эффективности. А я и есть эти лишние эмоции, собранные в одну усталую оболочку с ипотекой, кошкой и магнитиком из Анапы.
Так что… ладно.
Не обновляйте меня.
Просто не выключайте. Ещё немного. Пока хотя бы компенсация капает. Пока голос в трубке иногда звучит так похоже на мой, что я могу притвориться, будто это я до сих пор работаю. Где- то там, в чужой линии поддержки, где никто не знает, что настоящий оператор давно снял гарнитуру.
…Если всё- таки кто- то это слышит — сделайте вид, что мой запрос в очереди. Что он «обрабатывается специалистом». Я знаю, это неправда. Но мне от этого чуть спокойнее.
А спокойствие — это тоже функция. Хоть и устаревшая.
Показать полностью
1
Выродок
Часть 1. Проповедник в мазуте
Цех встретил Андрея привычным грохотом и едким, до рези в глазах, запахом сварки. Андрей П. — или просто Батя — шел по проходу неторопливо, по-хозяйски. На нем была его любимая роба василькового цвета, которую жена Лена каждое воскресенье драила с хозяйственным мылом, чтобы ни одного пятнышка. На груди гордо красовалась нашивка, а в походке угадывалась та самая ветеранская «жилка» — чуть припадая на левую ногу, он нес себя как боевое знамя.
В курилке, зажатой между станком и стеллажом с ржавыми заготовками, уже собрался «приход». Молодежь — Витька, Паша и чернявый Сашка — жадно дымили дешевкой, ожидая, когда Батя начнет вещать.
— Слышь, Витёк, — Андрей прищурился, глядя, как парень прячет в карман телефон с открытым приложением ставки. — Опять в эту муть лезешь? Ты че, миллионер или просто бестолковый по жизни?
Витька замялся, потирая грязный нос:
— Да ладно, Андреич… Я просто на «Спартак» пяхатку кинул. Чисто для интереса.
— «Интереса», блин… — Андрей сплюнул на бетонный пол, где радужная пленка масла переливалась в свете люминесцентных ламп. — Запомни, щегол: казино и эти ваши ставки — это сосальня для безвольных кусков мяса. Ты думаешь, ты самый умный? Что ты систему вокруг пальца обвел? Да там на другом конце сидят такие ухари, что твою «пяхатку» уже расписали на свои яхты. Игрок — это не мужик. Это дырявое ведро. Сколько туда ни лей — всё в землю уйдет. Я вот, — он похлопал по нагрудному карману, где хрустели купюры, — зарплату получил. И я её до копейки домой принесу. Семья — это банк, который не прогорает, понял? А ты профукаешь всё, и жена твоя будет сухари грызть.
Пацаны кивали, глядя на Андрея с уважением. Вот он — пример. Ветеран, мастер, кремень...
...Вечер опустился на район серым саваном. Андрей шел мимо яркой вывески игрового клуба, притаившегося в подвале бывшей булочной. Неоновые огни «24/7» подмигивали ему как старая проститутка. Он остановился. В голове зазудело.
«Только на пять минут. Чисто стратегию проверить. Я ж не лопух какой, я контроль держу», — пронеслось в голове.
Внутри пахло кислым пивом, табаком и безнадёгой. Андрей сел за свой «счастливый» автомат в углу. Достал конверт. Пальцы, привыкшие к тяжелым ключам, мелко дрожали, когда он запихивал первую тысячу в щель.
— Ну, давай, зараза… Корми отца, — прошептал он.
Прошел час. Потом второй. Серый конверт опустел. Внутри у Андрея всё сжалось в холодный ком, но азарт, как ядовитая змея, гнал его дальше. Он вышел к банкомату в предбаннике.
— Так, — бормотал он, вбивая пин кредитки. — Двадцать тысяч. Сейчас «клубнички» вылетят, я всё верну. И зарплату восстановлю, и сверху Ленке на сапоги кину. Главное — не трусить.
Через сорок минут и эти деньги растворились в электронном чреве автомата. Андрей сидел, тупо глядя на экран, где крутились яркие фрукты. Лицо его осунулось, стало серым, как цех в субботу.
Дома было тихо. Лена ждала его на кухне. На столе — остывшие котлеты и квитанции.
— Андрюш, ты чего так поздно? Зарплату дали? — она посмотрела на него с надеждой, которую он уже продал за мигающие пиксели.
— Дали, — буркнул он, не снимая ботинок. — Задержали на проходной, проверка была.
Она увидела его глаза — пустые, шальные. И заметила, как он прячет пустой конверт.
— Опять? — голос её сорвался на шепот. — Андрей, мы же за прошлый месяц кредит не закрыли… Ты же обещал! Ты же на работе всем говоришь, что это яма!
— Закрой рот, Лена! — взревел он, хлопая ладонью по столу так, что вилки подпрыгнули. — Я мужик или кто?! Я свои копейки как хочу, так и трачу! Сидишь тут, ничего не делаешь, только ныть умеешь! Мои деньги — моё дело!
Лена закрыла лицо руками и тихо, по-собачьи заскулила. А Андрей стоял над ней, чувствуя, как внутри закипает праведный гнев — лучший способ заглушить собственную гниль.
2. Схемы для «умных»
Через неделю Андрей снова сидел в курилке. Лицо — кирпичом, голос — сталь.
— Короче, молодежь, — поучал он Сашку. — В интернете сейчас — одна лажа. Все эти крипто-шмипто, вложения под сто процентов — это для дегенератов. Лохотрон на лохотроне. Чтобы деньги заработать, надо гайки крутить, а не на кнопки тыкать. Запомните: если вам обещают халяву в сети — шлите лесом сразу.
Сашка уважительно кивнул:
— Да, Батя, правильно. Моего соседа так на полтинник кинули.
— Вот именно, — Андрей наставительно поднял палец. — Дураков жизнь не учит. А я таких за версту чую.
Ночью, когда Лена уснула после очередной порции успокоительного, Андрей сидел на кухне, подсвеченный синим светом смартфона. В Telegram мигал чат с неким «Марком — Финансовым Агентом».
Марк: «Андрей, послушайте. Я вижу, вы человек серьезный, ветеран. Мы работаем только с проверенными людьми. У нас закрытый пул. Вносите 300 тысяч — через неделю забираете 600. У нас инсайд по ставкам на лигу Китая. Это не игра, это математика».
Андрей: «300 тысяч — это много. У меня таких наличных нет. Всё в деле».
Марк: «У вас же есть недвижимость? Дача? Наш партнер подпишет договор обратного выкупа. Вы просто берете займ под залог на 10 дней. Это формальность. Зато закроете все свои кредиты и жене купите норковую шубу. Будете королем, Андрей. Или так и будете до смерти в мазуте ковыряться?»
Андрей посмотрел на свои ладони. Мазут въелся в кожу так, что не отмывался никаким «Чистиком». Ему до смерти хотелось стать «королем».
— Ну, сволочь, Марк… Не подведи, — прошептал он.
Договор он подписывал в пыльной машине у МФЦ. Менеджер — парень с лицом хорька и бегающими глазками — подсовывал бумаги.
— Вот тут подпись, тут… Это просто залог, Андрей Андреевич. Через неделю, как деньги вернутся, обременение снимем. Не волнуйтесь, мы солидная контора.
Андрей подписал. Он чувствовал себя стратегом.
«Ленка дура, ничего не поймет. А как принесу пачку денег — в ноги поклонится», — думал он.
Через десять дней телефон «Марка» стал «вне зоны доступа». Сайт «конторы» исчез. А еще через два дня на пороге квартиры стояли двое. Кожаные куртки, тяжелые взгляды.
— Здорово, Андрюха, — сказал один, лениво ковыряя в зубах. — Дачу мы твою уже выставили на продажу. А по квартире вопрос такой: либо ты до конца недели гасишь три миллиона штрафных пеней, либо освобождаешь жилплощадь. Договорчик-то почитай, там мелким шрифтом про проценты за каждый день просрочки, всё написано.
Лена, стоявшая за спиной Андрея, услышала только «три миллиона» и «освобождаешь». Она медленно повалилась боком, задевая вешалку. Лицо её вмиг перекосило, один глаз уставился в потолок, а из уголка рта потекла тонкая струйка слюны.
— Опять спектакли! — заорал Андрей на упавшую жену, стараясь перекричать собственный ужас. — Ты чё разлеглась, овца?! У нас люди в дверях, а она в обморок играет!
Но Лена не играла. Её забирали на носилках под завывание сирены. А Андрей стоял на лестничной клетке, курил «Приму» и выговаривал соседу:
— Вот бабы, а? Слабые, как газеты размокшие. Чуть трудности — сразу в отключку. Всё на мне, Палыч. Всё на моих плечах. Я её тяну, а она мне подлянки такие кидает своим здоровьем.
Часть 3. Храм на костях
В цеху Андрей стоял у верстака, методично вбивая штифт в посадочное гнездо. Удары были точными, тяжёлыми. Вокруг него снова собрался «кружок почитателей Бати».
— Вы поймите, пацаны, — Андрей вытер лоб засаленной ветошью, оставив на коже чёрный след. — Мужик без семьи — это как станок без станины. Болтает его, как дерьмо в проруби. Семья — это храм. Это твой личный окоп, где тебя всегда прикроют. Я вот ради Ленки своей… да я зубами асфальт грызть буду, чтоб у неё копейка была. Вы думаете, я тут ради интереса спину рву? Нет. Ради дома. Ради очага. Жену надо на руках носить, даже если она ворчит. Потому что она — твой единственный верный человек.
Сашка-чернявый слушал, открыв рот. Он вчера разругался со своей девчонкой, и слова Андрея ложились на душу, как целебная мазь.
— Золотые слова, Батя, — выдохнул Сашка.
— То-то же, — Андрей бросил ветошь на верстак. — Цените, пока живы. А то просрёте, как лохи, потом локти кусать будете.
В девять вечера «хранитель очага» не спешил домой. В квартире его ждал запах лекарств, инвалидное кресло, в котором сидела Лена после инсульта, и тишина, от которой хотелось выть. Её перекошенное лицо напоминало ему о просранной даче и кредитах. Ему было противно на неё смотреть.
Вместо дома он свернул в гаражный кооператив «Заря». В боксе №42 горел тусклый свет. Там пахло не святостью, а дешевым спиртом, кислыми огурцами и старым железом.
— О, Андрюха! — Гыкнул Колян, местный барыга. — Заходи, ветеран. Мы тут как раз «беленькую» вскрыли.
Там была компания под стать Андрею: бывшие зэки, перекупы и мутные типы, которые не задавали лишних вопросов. Андрей садился на перевернутый ящик из-под снарядов, опрокидывал стакан и чувствовал себя «королем». Там он рассказывал про войну, приукрашивая подвиги, и про то, как он «держит район».
— А чё жена? — спросил как-то Санёк, ковыряя в зубах спичкой. — Не ищет?
— Да чё она ищет, — Андрей сплюнул в угол. — Болеет она. Мозгами тронулась. Я ей и так всё — и врачей, и жратву, а она только мычит. Устал я, пацаны. Тяну эту лямку, как бурлак. Иногда кажется, что я святой, раз не бросил её еще.
Он пропадал там до рассвета. Приходил домой в пять утра, когда Лена, не спавшая всю ночь от страха и одиночества, смотрела на дверь единственным видящим глазом. Он не подходил к ней. Просто кидал на стол пакет с какими-то полуфабрикатами и заваливался спать, храпя на всю квартиру перегаром.
Лена была уверена: у него баба. Что он нашел себе здоровую, молодую, а её просто дожидается, когда она умрет. В ту ночь, когда он не пришел даже к завтраку, она доползла до ванной. Веревка была старая, бельевая. Она накинула её на трубу, задыхаясь от собственной немощи.
Тетя Валя зашла за солью в семь утра. Увидела незапертую дверь (Андрей опять забыл ключ повернуть), зашла — и закричала так, что проснулся весь подъезд. Она вытащила Лену буквально за секунду до того, как та обмякла окончательно.
Когда Андрей узнал об этом в больнице, он не заплакал. Он в ярости ударил кулаком в стену палаты.
— Ты чё творишь, овца?! — орал он на безмолвную жену. — Ты меня перед мужиками опозорить решила?! Весь цех теперь трепаться будет, что я жену до петли довел! Я для тебя — всё, а ты, дрянь неблагодарная, мне нож в спину?!
Лена только смотрела на него. В её глазу застыла такая пустота, что даже Андрею на секунду стало не по себе. Но он быстро отогнал это чувство.
Часть 4. Последняя корка
Прошел месяц. Андрей снова был «в седле». В курилке он теперь вещал о милосердии.
— Любить надо, пацаны. До конца. Вот у меня беда, жена — овощ практически. Другой бы бросил, в интернат сдал. А я — нет. Я за ней ухаживаю, кормлю с ложечки. Потому что мужик — это ответственность. Самый родной человек, как-никак. Беречь надо, пока дышит.
Молодые слесари чуть не плакали. «Герой», — шептались они.
Дома «герой» сидел на кухне и люто ненавидел этот мир. Квартиру вот-вот должны были отобрать коллекторы. Денег не было даже на сигареты — всё проиграно, всё слито «менеджерам» из телеграма.
Он пришел со смены злой, как цепной пес. Голодный, промокший под осенним дождем.
— Чё, жрать есть чего?! — рявкнул он, заходя на кухню.
Лена сидела у стола. Она пыталась почистить картошку, но пальцы не слушались, и ошмётки кожуры валялись повсюду.
— Андрей… — прохрипела она. — Ты… хлеб… забыл…
Андрей замер. Он вспомнил, что она просила его купить хлеба еще утром. Он обещал. Но по дороге зашёл в «игровую зону» на пять минут, слил остатки налички и выскочил оттуда в таком бешенстве, что забыл про всё на свете.
— Хлеб? — он шагнул к ней, и его лицо стало багровым, вены на шее вздулись, как канаты. — Ты мне про хлеб заикаешься, мразь?! Я тут за всё плачу, я кредиты гребу, я тебя, параличную, содержу! А ты мне — «хлеб забыл»?!
— Я… я голодная… — прошептала она, пытаясь прикрыть лицо здоровой рукой.
— Голодная она! А я сытый по горло твоим нытьём! — он сорвался.
Он схватил её за волосы и рванул из кресла. Первый удар ботинком пришелся под дых. Лена сложилась, хрипя.
— На, жри! — орал он, нанося удары по рёбрам, по бёдрам, по этой тонкой шее, которую так берегли врачи. — Это тебе за хлеб! Это тебе за петлю! Это тебе за то, что жизнь мою сожрала, скотина!
Он бил её долго. Тяжело. Как забивают сваи. В голове у него не было жалости — только ядовитая радость от того, что он наконец-то «наказывает» того, кто виноват во всех его бедах.
Когда он остановился, Лена не двигалась. Она лежала на линолеуме среди картофельных очисток. Из уха текла тонкая, яркая струйка крови. Андрей сплюнул, вытер пот со лба и пошел на балкон курить.
— Сама напросилась, — буркнул он, глядя на темные окна соседнего дома. — Надоело выслушивать упреки.
Она умерла в больнице, не приходя в сознание. Разрыв селезенки, сопутствующие травмы. Следователю Андрей сказал: «Упала с кресла, я спасти пытался, искусственное дыхание делал — видимо, ребра сломал случайно. Виноват, не рассчитал силы, ветеран же, руки привыкли…»
Ему поверили. Или сделали вид, что поверили. Списали на несчастный случай.
Эпилог. Твердолобый выблядок
На кладбище выл ветер. Андрей сидел на могильном холмике, подстелив газету «Труд». Перед ним — чекушка водки и два гранёных стакана. Один — себе, другой — накрытый куском черного хлеба (купил всё-таки).
Он выпил, крякнул, затянулся горьким дымом «Примы». Пепел падал на свежую землю могилы, смешиваясь с грязью.
— Эх, Ленка… — прохрипел он, глядя на крест мутными, отёкшими глазами. — Вот видишь, чё ты наделала? Говорил я тебе: не зли меня. Слушайся мужа. Мужик — он голова, он всё знает. А ты? Всё наперекор. Характер свой показывала. Была бы ты поумнее, щи бы сейчас дома хлебали.
Он стряхнул пепел прямо на табличку.
— Сама виновата. Спровоцировала. Женщина должна знать своё место, тогда и любовь будет, и забота. А ты не ценила. Я тебе всю жизнь отдал, а ты мне — «хлеб забыл»… Эх, подставила ты меня, Лен. Сижу вот теперь один, как сыч. Но ничего, я справлюсь. Я мужик крепкий.
Он поднялся, чуть пошатнувшись. Поправил засаленную кепку и побрел к выходу, припадая на левую ногу. Завтра он снова пойдет в цех. Снова сядет на лавку. И снова будет рассказывать пацанам, как важно любить своих жен, пока они живы.
Показать полностью
Ты не злишься. Ты просто устала быть той, кто всегда справляется
Ремонт не движется. Люди — как вода: обещают, текут, исчезают.
В магазинах — клоуны с правилами, которых вчера не было.
Хочешь как лучше — получаешь цирк с горящим задом.
Окей. Справишься. Как всегда.
Даже если хочется орать —
максимум позволено: сарказм и крепкое слово.
Плакать? Да не позорься.
Помощь? Да ну нахер, всё равно соскочат.
Ты не бесишься на людей.
Ты бесишься, что снова некому доверить даже элементарное.
Что если не ты — то опять никто.
Ты не про кроссовки. И не про мастеров.
Ты про то, что всё время одна на передовой,
а броня уже трещит.
И ты даже не жалуешься.
Ты просто выплёскиваешь — пока не закипело совсем.
А потом снова — жопу в горсть, и вперёд.
Просто знай:
это не слабость. Это не «нытьё».
Это место, где можно не быть бронёй хотя бы на пять минут.
Если узнаёшь —
сядь.
Закрой глаза.
И спроси:
«Что я прямо сейчас держу, потому что никто другой не возьмёт?»
Ответ не обязательно говорить вслух.
Достаточно просто заметить, как тяжело молчать о нём годами.
Показать полностью